Дымовые сигналы / Smoke signals

      Гермионе всегда нравились поездки в Хогвартс на поезде. Суетливый вокзал, позолоченные купе с раздвижными стеклянными дверцами, пухлая пожилая ведьма, которая продавала конфеты с наценкой. Это был символ перехода — между сезонами и учебными годами, между той, кем она была, и той, кем ей предстояло стать.              В этом году вместо того, чтобы махать рукой родителям и Уизли, Гермиона оставила на почти пустой платформе Тонкс и Грюма с мрачными лицами, исполнявших обязанности официальных сопровождающих от Ордена. В коридорах поезда царила необычайная тишина: привычные восторженные приветствия сменились аккуратно закрытыми купе, из-за дверей которых доносились приглушённые голоса и были видны склонённые друг к другу головы. Словно все родители на платформе, прощаясь с детьми, дали им одинаковый наказ: не привлекать лишнего внимания.              Но когда Гермиона и Рон вошли в вагон старост на традиционное собрание в начале учебного года, она осознала: несмотря на все изменения в настроениях общества, некоторые вещи оставались донельзя раздражающе неизменными.              — Кто-нибудь чувствует этот запах? — Пэнси Паркинсон оторвалась от изучения своих ногтей, чтобы прокомментировать их появление, и преувеличенно шмыгнула носом в сторону Гермионы. — Немного похоже на скотный двор, не находите? Ты жила с Уизли в его семейном хлеву, Грейнджер?              Рон вспыхнул от оскорбления и уже открыл рот, чтобы защитить Нору — и, вероятно, поддаться на удочку Пэнси, — но Гермиона опередила его.              — Нет, я только что чистила корыто для твоего парня. Тебе нравятся настоящие свиньи, да, Паркинсон?              Рон рассмеялся, бросив Гермионе благодарную ухмылку. Пэнси нахмурилась, окидывая купе взглядом в попытке понять, услышали ли остальные, как её же оскорбление обернулось против неё. Судя по сдавленному хихиканью, услышали.              — Следи за словами, грязнокро… — начала рычать Пэнси, но тут же замолкла, заметив, как рука Гермионы дёрнулась по направлению к палочке в кармане в недвусмысленной угрозе. Даже на Слизерине уже ходили легенды о так и не прошедших прыщах Мариэтты Эджкомб, и, хотя взгляд Пэнси выражал чистейшую ненависть, она благоразумно заткнулась.              Не в силах до конца подавить в себе мелочность, Гермиона дождалась, пока Пэнси отвернётся, сунула руку в карман и едва заметно дёрнула палочкой вверх. С задней части головы Пэнси отделилась почти невидимая прядь волос и упала за воротник, оставив на месте прежде безупречного каре торчащий петушиный хохолок.              Собрание началось с того, что новые старосты-префекты — Флоренс Вэйсли, строгая на вид слизеринка с очень светлой кожей, и Роджер Дэвис, красивый когтевранец, при виде которого Гермиона раньше заливалась краской, случайно встретив его в коридорах, — привлекли всеобщее внимание, проводя перекличку с помощью парящего в воздухе планшета.              В купе уже сидели несколько знакомых лиц; Гермиона огляделась, отметив широкое оживлённое лицо Эрни Макмиллана, и увидела, как шёлковая коса Падмы Патил качнулась, когда та повернулась к Терри Буту. Не то чтобы она намеренно искала его взглядом, но не могла не заметить…              — Эй, а где этот блондинистый мудак? — громко спросил Рон, заставив несколько человек повернуться в его сторону.              Роджер нахмурился из-за прерывания, затем задумчиво склонил голову и принялся изучать купе в поисках упомянутого мудака.              — Паркинсон, — спросил он и тут же пожалел об этом, увидев самодовольную ухмылку Пэнси в ответ. — Где Малфой?              — Драко? Он занят семейными делами, — ответила она, пренебрежительно махнув рукой, в то время как её ресницы кокетливо затрепетали в сторону старосты. — Но я уверена, что смогу помочь с любыми твоими потребностями, Дэвис.              — Э-э, не стоит, — Роджер отступил на шаг, задней стороной коленей наткнувшись на сиденье купе. — Напомни своему напарнику, что пунктуальность — одно из ключевых качеств, обязательных для старост. Не допускайте пропусков собраний без уважительной причины. И помните, что быть старостой — привилегия, а не повинность. Как часть давней традиции образцовых студентов, я ожидаю…              Гермиона перестала слушать остальную часть собрания, которое скорее напоминало мотивационную речь Роджера для масс, нежели содержало что-то полезное. Бедная Флоренс Вэйсли едва успела раскрыть рот, прежде чем всех распустили.              — «Быть старостой — привилегия», — передразнил Рон, когда они наконец выбрались из купе и вышли в коридор, закончив распределение графика патрулирования. — Если бы его голова раздулась ещё сильнее, она бы и вовсе оторвалась от тела.              — Роджер прекрасно справился, — встряла Падма, так и не простившая Рону их провального свидания на Святочном балу. — Он будет потрясающим старостой, а ты просто завидуешь, что им интересуются «Коршуны».              — Да брось ты, — Рон разинул рот. Очевидно, для квиддичной тусовки это был значимый слух. — «Кенмарские Коршуны» хотят заполучить Дэвиса? Этого зазнайку-хер-с-два-яйца?              Пропустив мимо ушей последовавшее замечание Падмы, Гермиона нащупала в кармане нечто, чего там прежде определённо не было: аккуратно сложенный лист пергамента. Бросив беглый взгляд и не вызывая подозрений, она разглядела на внешней стороне свою фамилию, написанную почерком, который узнала после долгих лет передачи на задние парты эссе по Зельеварению.              — Идёшь? — Рон жестом подозвал её с расстояния в десять шагов. Она даже не заметила, что остановилась.              — Через минуту, — голос Гермионы прозвучал выше обычного. — Мне нужно… э-э… в уборную. Желудок пошаливает.              Рон сморщил нос, словно они все вместе не пользовались неделями одним туалетом в Норе. После того как ей слишком часто доводилось видеть мистера Уизли, восседающего на унитазе с кроссвордом, она значительно преуспела в создании усиленных запирающих заклинаний без использования палочки.              Она подождала, пока Рон не скроется в дальнем конце коридора, и затем тайком развернула записку. На ней были выведены чернилами три знакомые руны. Она узнала бы их из тысячи; в конце концов, в последний раз она видела эти символы на амулете у себя на шее.              Гермиона направилась к пустым купе в хвосте поезда, где обычно сидели слизеринцы, гадая, где прячется Малфой и что ему от неё нужно. Что там говорила Пэнси? Семейные дела? Неужели это его отго…              Из одного, казалось бы, пустого купе вырвалась невидимая сила, затянувшая её внутрь. По инерции Гермиона подалась назад.              — Ай! Грейнджер, недотёпа! Ты мне чуть коленку не вышибла!              Чары невидимости Малфоя дрогнули, после чего он и вовсе материализовался полностью.              — Ты сошёл с ума? — прошипела Гермиона, проверяя за стеклянной дверью купе, нет ли поблизости любопытных студентов. — Нас не должны видеть наедине!              Он посмотрел на неё в ответ, упрямо выпятив подбородок. Серые глаза, словно летняя гроза, были непредсказуемы. Нахмурившись, он плюхнулся на сиденье и принялся растирать свою якобы ушибленную коленку.              — Боишься, что увидят твои ухажеры, Тупой и ещё Тупее? Или это просто запятнает твою безупречную репутацию обладательницы самой большой палки, которую кому-либо доводилось засунуть в задницу…              — Что тебе нужно, Малфой? — оборвала она, не желая выслушивать конец его фразы.              Грубый шрам, который она видела на его лице в магазине мадам Малкин, почти исчез — несомненно, работа компетентного и дорогостоящего целителя. В отличие от Гермионы, он уже почти полностью переоделся в школьную форму: в противовес её джемперу и джинсам на нём была накрахмаленная белая рубашка и галстук Слизерина, небрежно повязанный на шее.              С его едва заметным шрамом и этим полураспахнутым видом Малфой выглядел довольно… Именно тогда до неё дошло неловкое осознание: это первый раз, когда они остались наедине с того дня, который всё изменил. Её кожа вспыхнула и заныла, а пульс участился от одной этой мысли.              Малфой, казалось, тоже это осознал — его взгляд поспешно покинул её лицо.              Гермиона села напротив, уставившись в мелькающий за окном пейзаж, и стала ждать, когда же он объяснится. Тишина стала невыносимой, но уж точно не она первая её нарушит.              — Я наложил на купе отталкивающее заклинание, — наконец произнёс он после нескольких мгновений неловкого молчания. Он провёл рукой по виску, словно разглаживая несуществующую морщину. — И затемняющие чары на стекло для надёжности. Никто не узнает, что мы здесь. Ты получила мою записку?              — Да, — ответила она, прежде чем нехотя добавить: — Как тебе это удалось? Сову тоже сделал невидимой?              — Заколдовал пергамент так, чтобы он выплыл из сумки Пэнси, когда ты окажешься достаточно близко, — Малфой перекинул ноги через всё узкое пространство купе, устроив их на сиденье рядом с ней, и с раздражением ткнул носком ботинка в спинку скамьи.              Напряжённая тишина воцарилась вновь, словно высасывая весь кислород из купе. Казалось, он ожидал, что первой заговорит она — наглая стратегия для того, кто изначально настоял на этой встрече. К сожалению, Гермиона никогда не отличалась ни терпением, ни умением выдерживать паузу в молчаливом противостоянии. У неё было столько вопросов, что она едва понимала, с чего начать, и почему-то первым вырвался тот, который был наименее актуальным.              — Почему тебя не было на собрании старост?              — Ты тоже собираешься меня отчитывать? — Малфой поджал губы, плохо скрывая раздражение. — Я уже получил письменный выговор от самодовольного когтевранца-зазнайки. Ретивый придурок. Учёба ещё не началась, а он уже возомнил о себе черти что.              — Кто, Роджер?              — Роджер? — передразнил Малфой тонким, притворно-девичьим голосом. — Только не ты, Грейнджер. Половина девушек нашего года вечно твердят о том, как его волосы падают на глаза, и прочей чепухе. Готов поспорить, твои трусики промокли, когда он зачитал тот устав старост.              — Фу! — воскликнула Гермиона с отвращением от его вульгарности, но Малфой продолжил невозмутимо, явно не в силах удержаться от язвительности.              — Ты фантазируешь, как он сопровождает тебя в обходах? — он наклонил голову, ухмыляясь с преувеличенной театральностью. Она понимала, что он пытается вывести её из равновесия, но щёки всё равно предательски вспыхнули. — Прикидываешься девственницей-затворницей, но судя по румянцу, я начинаю сомневаться. Что, Грейнджер, мечтаешь отдаться Роджеру Двухтолчковому Дэвису?              — Ты уже закончил? — отрезала Гермиона, надеясь, что звучит не так раздражающе взволнованно, как чувствует. — Я останусь, только если ты перестанешь вести себя бестактно.              Она поднялась и двинулась к выходу, но он среагировал рефлексами ловца, резко подскочив и перекрыв ей путь.              — Постой, — рявкнул Малфой, вставив ногу в дверь купе. — Ты должна мне, — добавил он, и в его голосе прозвучало отчаяние.              К несчастью, Гермиона действительно была должна Драко Малфою — пожалуй, сильнее, чем кому-либо в своей жизни. С грузом этого долга на шее, тяжёлым, как альбатрос, она бросила на него яростный взгляд, но вернулась на своё место.              Они сидели друг напротив друга в молчании, и Малфой внезапно отказался встречаться с ней взглядом на несколько мучительных мгновений. Свет, пробивавшийся через окно купе, отбрасывал скользящие тени на его черты, пока поезд мчался через поля.              — Зачем я здесь, Малфой?              Наконец он заговорил, и его голос прозвучал тихо и непривычно серьёзно.              — Я едва успел на поезд.              Бледная полоска его горла задвигалась, пока она ждала продолжения. Он сжимал и разжимал челюсть.              — Пэнси упомянула, что у тебя семейные проблемы, — подсказала она, наблюдая, как его выражение лица рухнуло, словно карточный домик.              — Можно и так сказать, — он устремил взгляд на подоконник, брезгливо проведя пальцем по раме, будто проверяя наличие пыли, — вечный сноб. — Тёмный Лорд устроил внезапный визит в Мэнор сегодня утром. Он намекнул, что мои таланты принесут больше пользы вне Хогвартса в этом году.              Гермиона впилась ногтями в колено, чтобы не перебить его шквалом вопросов. Она начинала понимать, что для получения информации от Малфоя требуется особая стратегия. Он пугался легко, как олень. В нём дремал вспыльчивый нрав, мгновенно воспламенявшийся при малейшем намёке на пренебрежение, а потеря контроля над разговором неизбежно заставляла его срываться в агрессию.              Если она хотела, чтобы он рассказал ей правду о том, зачем втянул её в купе, нужно было позволить ему раскрыться самому. Следовало проявить выдержку. Но это давалось Гермионе с трудом — да что там, совсем не давалось.              — Он заявил, что мне нужно усвоить своё место как приспешника, что моя семья обязана служить ему по долгу. Это идёт вразрез со всем, чему меня учили. Мысль о том, что благородный и древний род чистокровных может быть чем-то обязан ему, особенно собственным драгоценным наследником, — он покачал белокурой головой, словно пытаясь вытолкнуть оттуда особенно мерзкую мысль.              Гермиона с трудом подавила улыбку, услышав, как он назвал себя драгоценным, и вместо этого лишь сдержанно склонила подбородок, словно говоря: «Я слушаю». Малфой, явно ожидавший, что она прервёт его, с подозрением взглянул на неё, прежде чем продолжить объяснение.              — Всю жизнь мне твердили, что мой долг — быть наследником, воплощённой гарантией продолжения нашей династии. А затем внезапно мне вручили серебряную маску и отправили вершить его волю. Всего лишь разменной пешкой.              Его отвращение было таким обжигающим, что могло бы запросто двигать поезд. Гермиона оказалась ошеломлена интенсивностью горечи Малфоя, теми вопросами, которые он начал задавать самому себе. Ей захотелось спросить: если его, наследника, могут счесть заменяемым, не означает ли это, что всё, чему его учили, столь же шатко?              Возможно, хотела выкрикнуть Гермиона, Малфою стоило задуматься, что мотивация Волан-де-Морта вовсе не в сохранении так называемой культуры чистокровности. Возможно, это всего лишь стратегическое использование давних предрассудков. А может, вся его идеология всегда была лишь прозрачной жаждой власти.              «Стратегия», — напомнила она себе. — «Не спугни дичь».              — Мать настояла, чтобы я завершил обучение, — продолжил он. — Она внушила тёте Белле мысль, что я буду полезнее делу, оставаясь в школе: смогу следить за действиями директора и присматривать за Поттером, чтобы обеспечить реализацию планов Тёмного Лорда в стенах замка. Моя тётя… рвётся укрепить положение нашей семьи в его рядах и немедленно предложила ему изменить планы. Мать всегда была лучшей слизеринкой, чем отец, понимаешь? — произнёс он с неожиданной язвительностью. — Она хотела вытащить меня из этого проклятого дома, и если я уверен в чём-то абсолютно, так это в том, что женщины семьи Малфой всегда добиваются своего, — уголки его губ дёрнулись, а угловатые черты лица смягчились призраком горькой улыбки.              Мгновение она просто смотрела: это было самым откровенным объяснением, которое он когда-либо давал ей о своей ситуации — и о себе, — он сам, казалось, был ошеломлён этим, словно никогда не планировал раскрываться перед ней, но не мог заставить себя остановиться. Будто прошла вечность с тех пор, как он говорил с другим человеком.              — Твоя мать, похоже, весьма умная женщина.              — Она была… она и есть, — быстро поправился он. — Она понимала, что я не могу находиться рядом с ним, особенно с этой мишенью на моей спине. Вернее, — он скривился, расстёгивая элегантные серебряные запонки с вычурной монограммой в виде буквы М, — на моей руке.              Малфой с болезненной тщательностью закатал рукав, словно избегая прикосновения к ранимому месту, и обнажил зачарованную повязку на внутренней стороне левого предплечья.              — Сначала я думал, что это ты меня прокляла, — признался он, разматывая бинт. Уловив её оскорблённое выражение лица, он ответил язвительной усмешкой. — Ой, брось, Святая Грейнджер, я знаю, что это не ты. Даже такая выскочка, как ты, не смогла бы сотворить нечто подобное.              Он обнажил внутреннюю сторону предплечья, и Гермиона ахнула. Желудок сжался, угрожая расстаться с завтраком.              Кожа вокруг татуировки выглядела воспалённой и агрессивно-красной, но не это стало причиной её шокированной реакции.              Тёмная Метка Малфоя, когда-то чётко очерченная и нанесённая тёмными чернилами, теперь пылала цветом расплавленного дёгтя. Контуры черепа и змеи расплылись и пошли пятнами; проклятые чернила татуировки начали расползаться. Они ползли вверх по его синюшным венам, недвусмысленно устремляясь к сердцу.              Он ждал её реакции, и лишь напряжённая собранность его век выдавала нервозность. Со стороны это можно было бы принять за раздражение, но вблизи…              — Она почернела, — наконец произнесла Гермиона, боясь, что более подробное описание выдаст её настоящий ужас перед этой инфекцией.              — Поздравляю, ты различаешь цвета, — язвительно бросил он.              — Я думала… она должна чернеть и жечь только тогда, когда Волан-де-Морт зовёт вас? — Малфой бросил на неё взгляд, полный чистого презрения.              — Очевидно, с ней что-то не так. С какой стати я пришёл бы к тебе — к тебе — если бы она вела себя как надо?              Гермиона, которая, вопреки расхожему мнению, не была экспертом абсолютно во всём, редко сталкивалась с полным отсутствием ориентиров в магических явлениях. Но ничего подобного она прежде не видела: казалось, будто сама тьма магии Метки обратилась против носителя и теперь медленно отравляла его через кровоток.              — Похоже на заражение крови, — она тут же уточнила, вспомнив, как плачевно невежественны большинство волшебников в базовой медицинской терминологии. — Это маггловская болезнь, вызванная инфекцией; без лечения она приводит к смерти…              — Я знаю, что такое заражение крови, — фыркнул Малфой. — Я проклят, а не тупой.              — Ну, большинство волшебников не знают, так что…              — Это не заражение крови.              — Ну, очевидно! Я просто провожу параллели: множество магических болезней повторяют маггловские. Только не кипятись из-за этого.              Малфой смотрел в окно купе, пока она изучала его руку со всех сторон, применяя базовое диагностическое заклинание, которое выявило признаки медицинских отклонений. Иммунная система и надпочечники Малфоя вышли из строя, а его тело безуспешно пыталось противостоять угрозе.              — Забавно, не правда ли? — произнёс Малфой, и Гермиона подняла на него взгляд. Они уже въехали в Шотландию; зелень Хайленда мерцала вдали, словно приветствуя их. Холмы волнами расстилались, напоминая скорее море, чем луга. — Заражение крови, — уточнил он с безрадостной улыбкой. — Я годами нёс чушь о «грязи в твоих жилах», а теперь проявил кроху милосердия — и вот результат. Как там говорится, что посеешь…?              Она осторожно протянула руку, чтобы прикоснуться к коже вокруг заражения, но тут же отдернула ладонь, уловив ледяное предостережение в глазах Малфоя. Он не хотел, чтобы она к нему прикасалась, но было неизвестно, причиной тому было её происхождение или боль, которую он испытывал.              — Раньше твоя Метка не выглядела так, — «когда мы сожгли мой дом» осталось невысказанным.              — Нет, это началось позже. Думаю, именно тогда процесс ускорился. Кажется, — голос Малфоя понизился, наполненный неоправданным стыдом, — она знает, что я помог тебе.              Тёмная магия оставляет следы — шрам от Долохова на её груди был тому достаточным доказательством, — но это что-то другое. Малфой намекал, что Метка осознавала его предательство по отношению к хозяину и теперь обеспечивала неотвратимость расплаты за измену.              — Татуировка? Как если бы у неё был разум? — её брови сами собой поползли вверх, выражая недоверие, которое, по словам Рона, делало её похожей на МакГонагалл. — Даже тёмная магия имеет свои пределы, Малфой.              — Вечно такая высокомерная, — бросил он ей с ненавистью. — Думаешь, знаешь о тёмной магии всё на свете? Прости, разве это ты выросла в семье, в которой за ужином как хлеб передавали тёмные заклинания? Ах да, это же был я, так ведь?              — Просвети же меня, — она раздражённо убрала выбившуюся прядь за ухо, но та тут же пружинисто выскочила обратно. Взгляд Малфоя проследил за этим движением, и Гермиона с усилием подавила желание пригладить волосы, пока он не сделал какое-нибудь язвительное замечание о её внешности.              — Таким, как ты, никогда не быть допущенными к подобным знаниям, — начал он, полностью игнорируя её насмешливую гримасу, с которой она повторила «таким, как ты». — Основы этого лежат в забытой ветви Тёмных искусств, доступной лишь семьям с достаточно чистым происхождением, чтобы удостоиться её сохранения. Все знают, что Демонология вышла из моды тысячелетия назад, но её отголоски до сих пор живут во многих ответвлениях магии. Этот предмет по сей день преподают в Дурмстранге; их бывший директор Каркаров считался специалистом до своего… безвременного конца. Уж ты-то наверняка слышала о Знаке Зверя?              — Разумеется, — ответила она, не желая признавать, что большая часть её познаний об этом термине почерпнута из маггловского религиозного текста и многолетних принудительных визитов в воскресную школу.              — Я полагаю, это стало вдохновением для Тёмного Лорда — многие воспринимают Тёмную Метку как разновидность Протеевых чар, чтобы призывать последователей, но мне такой взгляд кажется слишком поверхностным. Это не способ отправки сообщений; это знак колдовства. Свидетельство обета, сделки. В древнейших текстах сказано, что Тёмная магия предлагалась демонами во время ритуалов колдовства в обмен на человеческую энергию, части наших магических ядер. След таких сделок был вечным: волшебник, принявший силу демона, навсегда был обречён носить её свидетельство — отсюда и Знак Зверя.              — Откуда ты всё это знаешь? — спросила Гермиона, неохотно впечатлённая глубиной его анализа. Она вынуждена была признать, что Малфой умён — в тех редких случаях, когда прилагал усилия, он даже опережал её по Зельеварению. Но всегда казалось, что он считает учёбу недостойной себя, будто стараться в школе — удел плебеев. Его безразличие лишь подчёркивало статус: ему не нужно было напрягаться, не так ли? Стараться — это вульгарно. Малфой — это уже титул.              — Я провёл всё лето в библиотеке Мэнора, — признался Малфой. — Это было удобное укрытие.              Брови Гермионы едва заметно приподнялись при словах «библиотека Мэнора». Господи, насколько же он богат?              — Если то, что ты говоришь, правда — не смотри на меня так, Малфой, я не собираюсь строить понимание целого раздела магии на том, что твой предок, Самодовольный Хрен Третий, записал что-то в своём чёртовом дневнике — если это правда, выходит, в основе тёмной магии лежит акт межвидового обмена? Почему люди не пытались обмениваться магией с гоблинами или эльфами? Волшебники вообще торговали магией между собой? Как вообще можно отделить часть своего магического ядра, не убив себя? — она сыпала вопросами со скоростью пулемётной очереди, а её ум лихорадочно прорабатывал возможные варианты.              — Спроси у Самодовольного Хрена Третьего, — фыркнул Малфой, бесполезный, как и всегда. Она проигнорировала его, пока её ум продолжал лихорадочно работать.              — Если Демонология до сих пор является частью Тёмных искусств, где тогда остатки этой практики в современной магии?              — Грейнджер… — Малфой протянул её имя со страдальческим видом, будто она нарочно прикидывалась тупой. — Как ты думаешь, откуда взялись Древние руны?              — Метка Волан-де-Морта была вдохновлена рунами?              Руны были древней ветвью магии, настолько старой, что их популярность в значительной степени затмили заклинания и использование палочки. Они оставались специализацией лишь для мастеров защитных барьеров и исторически ориентированных исследователей, но не для обывателя.              — Теоретически, — размышлял Малфой, — да. Подумай сама: руны — это полуразумные символы, реагирующие на намерение. Если моя догадка о Метке верна, то эта мерзость вполне соответствует природе рун, не находишь?              Хотя она никогда не призналась бы ему в этом, его догадка показалась ей гениальной, и Гермиону поразило, насколько непохоже на Малфоя было скромно умалчивать об этом.              — Малфой, то, что ты говоришь, влечёт за собой серьёзнейшие последствия. Метку всегда считали формой связи или простым доказательством принадлежности. Но если это физическое воплощение клятвы, к ней нужно подходить совершенно иначе. Это больше похоже на Непреложный обет, не так ли? Именно поэтому она инфицирована? Потому что ты нарушил клятву Волан-де-Морту, помогая мне?              — В яблочко, Грейнджер, — горько ответил он, резко кивнув ей в подтверждение. — Похоже, я заключил весьма неудачную сделку с демоном.              — Зачем ты мне всё это рассказываешь? — спросила она, хотя ответ уже был ей ясен.              На самом деле это подозрение жило в ней с тех самых пор, как Дамблдор расспрашивал её о Тёмной Метке Малфоя и его эмоциональном состоянии в сарае для мётел. Может, она и не знала тогда о нынешнем состоянии татуировки (хотя теперь у неё зародилось тайное подозрение, что Дамблдор знал), но в глубине души Гермиона была уверена: её история с Драко Малфоем ещё не окончена.              — Затем, что я апеллирую к твоим гриффиндорским чувствам. Разве не вы, ваша славная братия, вечно твердите о чувстве долга? «Поступать правильно» и вся эта чепуха? — он принялся снова заматывать повязку, а затем опустил рукав.              — Я не целительница, — запротестовала Гермиона. — И тем более не эксперт по проклятым ранам. Тебе стоит обратиться к Дамблдору или мадам Помфри…              — Я не доверяю чёртову Дамблдору, а уж школьной медсестре — и подавно. Если кто-то ещё узнает, если Тёмный Лорд узнает — мне крышка. У меня на теле буквально выведено доказательство предательства. Ты знаешь, что бывает с Пожирателями смерти, которые предают Тёмного Лорда, Грейнджер?              — Я не компетентна…              — Я спас тебе жизнь, — он грубо оборвал её тоном, не оставляющим места для возражений, словно тупой клинок, рвущий ткань разговора. — Теперь твоя очередь спасти мою.              — Ты не спасал меня, — слабо возразила Гермиона, ощущая ложь на собственном языке. — Ты предупредил меня. Дал мне честный шанс, не более.              Малфой наклонился вперёд, уперев локти в колени. Его приближение было таким внезапным, что Гермиона ощутила его выдох на своей коже, от этой близости у неё побежали мурашки по коже.              — Я спас тебя, — произнёс он с выверенной интонацией, и хотя это было утверждением, слова прозвучали на удивление угрожающе. — Я спас тебя и твоих бедных беспомощных родителей-магглов, и мы оба это знаем. Возможно, это была самая глупая вещь, которую я когда-либо совершал, и это о многом говорит.              — Знаешь, ты отвратительно просишь о помощи, — вспыхнула Гермиона. — Тебе никогда не приходило в голову использовать слово «пожалуйста»?              — Малфои не унижаются до просьб, — он расправил плечи с таким достоинством, что казался старше и будто придавленным грузом мира.              В свете позднего солнца, проникавшего через окна поезда, он выглядел чуть менее измождённым и бледным, чем в магазине мантий. Луч выхватил серебристую линию, бегущую от виска к челюсти. Да, рана была искусно залечена, но даже самому опытному целителю не под силу устранить все следы проклятого повреждения. Гермиона знала это не понаслышке: отметина, оставленная Долоховым на её груди, не подавала признаков улучшения, несмотря на зелья и припарки.              Естественное освещение также выявило алый румянец, проступивший на выступающих скулах, правда, это мог быть и гнев, и — если инфекция достигла той стадии — температура.              — У тебя температура? — спросила она, резко меняя тему. У него инфекция, — осенило её, и его тело реагировало так, как реагировало бы любое человеческое тело, независимо от того, был он волшебником или магглом. Эта новость наверняка уничтожит его — информация, которую она бы стратегически использовала как оружие, окажись он не в столь отчаянном положении.              — Что? — Малфой выглядел озадаченным. — Не знаю. Наверное, градусов двадцать. При чём тут погода?              — Я не о погоде спрашиваю, — пренебрежительно объяснила она, роясь в своей сумке. — Я о лихорадке, болван. — После событий этого лета она взяла за правило носить с собой аптечку — смесь магических и маггловских средств. Было ли это активным проявлением её непрожитой травмы? Да. Пригодится ли это? Практически наверняка.              — Так и говори сразу, Грейнджер. Я не говорю на языке магглорождённых.              — А вам бы не помешало выучить! Может, тогда вы, чёртовы чистокровки, хоть парацетамол принимали бы, когда заболеете…              — Что такое пара-что-то-там?              — Маггловское жаропонижающее, — объяснила Гермиона. — Оно выпускается в маленьких капсулах, которые нужно глотать, как зелье, но более компактных и концентрированных. Очень эффективное средство.              — Маггловская медицина — это просто средневековье, — сморщив нос, заявил Малфой. — Они же отрезают себе конечности при царапинах и ссадинах? У меня в сундуке есть зелье от жара, я просто… Грейнджер?              Гермиона прекратила поиски, застыв в неподвижности. В её сознании рождалась гипотеза о Тёмной Метке — да и вообще о ранах, нанесённых тёмной магией, — которая была связана с тем, что она считала самым крупным и вопиющим слепым пятном магического мира.              Конечно, Волан-де-Морт ни секунды не раздумывал бы над защитными механизмами, позволяющими отравить любого нелояльного последователя, — особенно если эти механизмы были маггловской природы.              — О, мы такие грязные, — пробормотала Гермиона, мысленно прокручивая возможные сценарии. — Такие неполноценные, что никому и в голову не придёт…              — Что за бред ты несёшь? — спросил Малфой, размахивая рукой у неё перед лицом с нарочитой грубостью, будто проверяя, в сознании ли она.              — Отвали, — отрезала она. — Я думаю.              Она задумчиво прикусила нижнюю губу. Волан-де-Морт предусмотрел всё — если тёмная магия Метки не станет причиной смерти Малфоя, то инфекция непременно добьёт его. Она была почти уверена, что заражённая область окажется невосприимчивой к магическому лечению: хотя зелье от жара, возможно, смягчит симптомы, любые целебные тоники не принесут ни малейшей пользы. Можно ли лечить рану раздельно, сначала как человека, а потом как магическое существо? Атаковать проблему с двух противоположных направлений?              — Мне придётся немного поэкспериментировать, — осторожно предупредила она, не желая обнадёживать его. — Но у меня есть, э-э… необычное потенциальное решение.              — И? — требовательно спросил Малфой, и даже его вопросы звучали как приказы — неизменный отзвук его аристократической манеры речи.              — Сначала мне нужно провести небольшое исследование, — она повернулась к нему, осознав его полезность в этом аспекте. — Кстати, о твоём убежище с частной библиотекой… Сможешь переслать некоторые из упомянутых томов в школу? Я сильно сомневаюсь, что Хогвартс хранит инструкции по демоническому колдовству в Запретной секции.       

*

      Пир в честь возвращения в Хогвартс всегда был зрелищем, от которого невозможно оторваться, но в этом году великолепие трапезы, возможно, превзошло всё, что Гермиона видела до сих пор.              Стол Гриффиндора ломился от серебряных блюд с роскошными яствами: паштеты из фуа-гра с цветочным декором и хрустящим хлебцем; холодный картофельно-луковый суп в фарфоре; оленина в красном вине с насыщенным соусом; целый запечённый фазан с каштанами и густым соусом из дичи; картофель «дюшес», выложенный в виде элегантных розеток и запечённый до золотисто-коричневого цвета; и спаржа с маслом, подаваемая с лодочкой голландского соуса. Праздник для глаз и вкусовых рецепторов.              Было крайне жаль, что ей совсем не хотелось есть.              — Гермиона, куда ты пропала в поезде? — спросил Рон, когда распределение закончилось, и студенты смогли наконец приступить к еде. Его голос звучал приглушённо — он пытался одновременно управиться со всеми съедобными предложениями на столе.              К тому моменту, как Гермионе наконец удалось отвязаться от Драко Малфоя, пообещав ему помощь, и вернуться в их купе, у неё оставалось всего несколько минут, чтобы наспех накинуть мантию перед прибытием. Она с тоской посмотрела на своё отражение в оконном стекле: растрёпанные кудри выбились из-под заколки, тёмные круги под глазами отдавали спелыми сливами. Вид у неё был почти такой же измученный, как и у Малфоя.              Стараясь избежать встревоженных взглядов, она легонько пощипала щёки, придав им румянец, и зачаровала волосы, добиваясь хоть какой-то гладкости, но вскоре бросила эти попытки и поспешила к экипажам.              Она оказалась последней из Гриффиндора, кто занял место, и, не имея особого выбора, вынуждена была сидеть напротив стола Слизерина. Едва сдерживаясь, она упрямо смотрела куда угодно, только не на мрачного блондина, который с яростью ковырял ужин где-то там, через весь зал.              — Похоже, ты забыл порядок действий, — съязвила она. — Сначала жуют, потом глотают, а уж потом разговаривают, Рональд.              — Ну правда, где ты пропадала? — Рон закатил глаза, но не отказался от расспросов. — Ещё один Маховик времени раздобыла?              — Это вряд ли, — перебил Гарри с усмешкой. — Мы же все их перебили в Отделе тайн, верно?              — Прискорбно для всех беглых гиппогрифов, — откликнулась Гермиона, намекая на их ночное путешествие с Клювокрылом.              Гарри с улыбкой вспомнил что-то и, не дав Гермионе возразить, положил ей щедрую порцию картошки, добавил кусок оленины и ломоть свежего хлеба. В Норе у него выработалась привычка накладывать Гермионе еду прежде, чем обслужить себя самого, и, похоже, по возвращении в школу он с ней не расстался. От этого у неё сладко сжалось сердце: она знала, что после детства, проведённого на грани голода, именно так Гарри выражал свою заботу. Поэтому Гермиона заставила себя проглотить хотя бы немного картошки. Но мысль о мясе вызывала отвращение — слишком свежи были в памяти картины с ужасной рукой Малфоя, которую она разглядывала днём.              Желая поскорее перевести разговор, Гермиона обратилась к мальчикам с вопросом:              — А вы как? Поездка прошла спокойно?              Рон пожал плечами:              — Надел мантию, поболтал с Дином и Симусом после собрания, — он усмехнулся и добавил: — А Гарри был занят встречей со своим фан-клубом.              — И вовсе это не мой фан-клуб! — горячо запротестовал Гарри. — Это новый профессор Зельеварения, Слизнорт. Подкараулил меня, когда я выходил из купе, и затащил на какой-то безумный обед для своего дурацкого «Клуба слизней». Я несколько часов просидел между Маклаггеном и Забини!              При упоминании «Клуба слизней» Рон прыснул от смеха, и Гермиона позволила себе втянуться в дружеские подшучивания, вместе с ним поддразнивая Гарри и едва не упав со смеху, когда тот с самым серьёзным видом затянул «О, Избранный!» на мотив гимна «О, Канада».              Джинни тут же подхватила куплет вместе с братом, сидя чуть поодаль рядом с Дином, который смотрел на свою девушку так, словно всё ещё не мог поверить в собственное везение.              После той близости, что возникла, когда они делили комнату с Джинни, было непривычно сидеть в стороне от младшей Уизли. Гермиона почти забыла, что в Хогвартсе их пути расходились: сама она была начитанной и рассудительной, а Джинни — спортивной и остроумной. Не первая в классе по учёбе, зато частенько в центре восторжённой компании, чаще мужской, чем женской.              Помимо жизнерадостного нрава, Джинни стала на удивление хорошенькой — с огненной волной волос и лукавой улыбкой, словно маленький эльф. Гермиона не могла не заметить, как взгляд Гарри всё чаще задерживался на ней, застревая, будто сломанная молния, на каждом движении руки Дина, тянущейся к её ладони.              — Приятно видеть, что ты смеёшься, Гермиона.              Искренняя, до боли трогательная серьёзность Рона застала её врасплох, и сердце дрогнуло: на одно горько-сладкое мгновение она забыла о своих родителях. О своих лживых словах и о причастности к Пожирателю смерти, сидевшему напротив. Тяжесть тайн, которые только множились, давила ей на грудь.              Гермиона подняла глаза к учительскому столу, где сидел Дамблдор, сцепив пальцы, и задумалась, как же он всё это выдерживает. В одном она не сомневалась: никому не доводилось хранить больше тайн, чем самому директору.              — Приятно смеяться, — тихо призналась она, подцепив вилкой спаржу в соусе с тарелки Рона. — У меня ужасное предчувствие, что в этом году поводов для смеха будет немного.