Дымовые сигналы / Smoke signals

      Вопреки всем своим заявлениям, Гермиона встретила Рождество в Норе. Не имея собственного дома, куда можно было бы вернуться — лишь груду пепла, благодаря ей и Малфою — она попросила Гарри сказать Рону, что останется в Хогвартсе на каникулах, желая избежать неловкой ситуации, когда придётся объяснять Артуру и Молли Уизли, почему она избегает их сына.              Гарри, наотрез отказавшись оставлять Гермиону одну в замке в её первое Рождество без родителей, поднял настоящий шум.              — Я знаю, ты думаешь, что хочешь остаться одна, — голос Гарри прозвучал приглушённо, будто отгоняя призраков прошлого. — Но что, если ты передумаешь? Что насчёт Рождественского утра?              — Со мной всё будет в порядке, — настаивала она.              Он смотрел на неё как на ребёнка — не снисходительно, но с сокрушительной нежностью, словно она была чем-то, что нужно защитить.              — А если нет?              Когда она продолжила отказываться, он совершил предательство, призвав на помощь коллективные силы семейства Уизли. Гермиона получила шквал писем — одни милые, другие угрожающие, — которые ясно давали понять, что свои каникулы она проведёт в кругу семьи, вне зависимости от её планов.              Фред и Джордж написали ей письмо с туманными угрозами, перечисляя побочные эффекты неявки: на фоне этого «То-Что-Умеет-В-Кишках-Застревать» покажется лёгкой прогулкой по парку. Флёр отправила письмо полностью на французском, зачарованное так, чтобы оно громко переводилось на английский при получении. Оно преследовало её два дня, акцент становился всё сильнее по мере того, как заклинание ослабевало. В конце концов, Молли нанесла решающий удар по её решимости.              Дорогая, ты просто не можешь остаться в этом продуваемом всеми ветрами замке на Рождество. Я уже приготовила тебе постель в комнате Джинни. С горем не следует оставаться наедине, Гермиона.              Так она и очутилась на перроне в компании Гарри и Джинни, пока Рон и Лаванда не столько прощались, сколько устраивали целое представление.              Ни Гарри, ни Джинни не обмолвились о случившемся между ней и Малфоем — о том, как они танцевали и шептались в потёмках на приёме у Слизнорта. Сначала ей показалось странным, что Гарри не допытывается, но потом она заметила: при любом упоминании той вечеринки он краснел и смотрел куда угодно, только не на Джинни.              Схожим образом, стоило завести разговор на эту тему, как голос Джинни мгновенно взлетал на октаву вверх, пока её ответы практически не переходили на крик. Становилось ясно, что между ними той ночью что-то произошло, и Гермионе это, несомненно, было на руку.              — Ты не встретишься с Дином перед отъездом? — поинтересовалась она у Джинни. Та смутилась. Гарри, явно пытавшийся сделать вид, что не подслушивает, внезапно увлёкся рассматриванием мраморного пола вокзала. Это была одна из самых неумелых попыток подслушать из всех, что видела Гермиона; ей стоило большого труда сдержать смех.              — Чёрт, надеюсь, что нет. Учитывая, что я порвала с ним, а он, скажем так, не очень хорошо это воспринял, — Джинни скривилась. — Знаю, что поступаю так по-свински прямо перед Рождеством, но…       — Тебе не нужно оправдываться, — мягко сказала Гермиона. — Если это было неправильно, значит, так оно и есть.              Гарри демонстративно улыбнулся полу.              — Это было неправильно, — она повернулась к Гермионе, слегка насторожившись. — Эм, а ты с Ноттом попрощалась?              — Боже, нет! Это была разовая акция, честное слово. Спишу это на временное помутнение рассудка.              Гермиона не сказала: я взяла его туда, чтобы шпионить за ним, а он пошёл со мной, чтобы пробраться в кабинет Слизнорта. Затем у меня был странный танец с Малфоем, который закончился самым неловким в мире разговором по душам.              — Не надейся отделаться, ты мне ещё во всех подробностях расскажешь, как всё действительно было… Он не пытался чмокнуть тебя исподтишка?              — К счастью, нет, — она скривилась при этой мысли. — Но если я заведу тайный роман с каким-нибудь напыщенным скрытным слизеринцем, ты узнаешь об этом первой.       

*

      Рождество у Уизли было оживлённым событием — шумным, весёлым и ярким. Гирлянды сверкающих бумажных снежинок и мишуры свисали почти с каждой поверхности. Воздух всегда был наполнен ароматом жареной курицы, засахаренных слив или свежеиспечённых булочек, из-за чего Гермионе постоянно хотелось есть.              Ей не хотелось признавать этого, но Гарри был прав: постоянный гул активностей не давал ей подолгу застревать в болезненных мыслях о родителях, даря ту самую опору, в которой она, сама того не ведая, так нуждалась. Нора, казалось, вот-вот треснет по швам: Рон и Гарри спали в одной комнате с близнецами, а Гермиону разместили в комнате Джинни на чердаке.              Ради соблюдения приличий Флёр тоже формально должна была жить с ними, но, как убедилась Гермиона, в теории это выглядело куда реалистичнее, чем на практике.              — Ну и зачем мы разыгрываем этот спектакль? — пробормотала себе под нос Джинни. — Вы видели их вдвоём? Билл почти всегда буквально в паре волосинок от стриптиза. Я не думаю, что они особо церемонятся.              В глубине души Гермиона с ней соглашалась. Если выражение лица Флёр, когда она смотрела на Билла — такое лукавое и полное страсти — хоть о чём-то и говорило, так это о том, что ожидать её появления в их общей спальне на этих каникулах явно не стоит.              Единственным неприятным аспектом всей ситуации были её отношения с Роном. Они достигли своего рода холодного негласного перемирия: Гермиона сдержанно приветствовала его за завтраком, а Рон молча передавал ей кувшин с молоком.              Назревавший между ними неизбежный конфликт достиг своего апогея на Рождество — именно тогда тлеющая враждебность наконец выплеснулась наружу.              После подарков, пока Молли хлопотала на кухне, готовя рождественский ужин, братья и сёстры Уизли вместе со своими гостями собрались в гостиной за какао и карточными играми.              Устроившись на широком подлокотнике уютного кресла, Гермиона небрежно листала книгу Малфоя по демонологии. Гарри подарил ей хитрую закладку, которая умела отыскивать в тексте нужные фразы, и теперь она с интересом проверяла её возможности.              Лучик славы достался и другому подарку: получив сову с большой розовой посылкой в форме сердца, Рон упомянул о статусе Лаванды как своей девушки — ошибка, которая оказалась почти фатальной.              — Девушка! Но, Фред, наш Сопливый Ронни только из пелёнок вылез!              — О, Джордж, не дразни. Я уверен, с ней что-то серьёзно не так, например, щупальца вместо рук или необратимое магическое повреждение.              — Сам напросился, приятель, — предупредил Гарри мрачного Рона. — Зачем ты дал им повод для насмешек?              — Я думал, они достаточно взрослые, чтобы справиться с этой информацией, — язвительно бросил Рон. — Я забыл, что они романтичны как пара заспиртованных жаб.              Гермиона фыркнула.              — Что? — Рон повернулся к ней, прищурившись.              — Ничего, — сказала Гермиона, не отрывая взгляд от книги. — Мне просто показалось забавным, что из всех людей именно ты раздаёшь романтические советы.              — Да? — слишком громко воскликнул он. Глаза Гарри расширились, он приготовился к удару. — Променяла Крама на Нотта и внезапно стала экспертом?              — Я никого не «меняла», — сказала Гермиона с укором. — Я не считаю людей взаимозаменяемыми. И я не сую свой язык куда попало.              Фред и Джордж издали протяжное «ууф». Праздничная атмосфера заметно накалилась.              — Я хотя бы не расстилаюсь перед слизеринцами, — нахмурился Рон, щёки его пылали, ужасно контрастируя с волосами. — По крайней мере, я не бегаю хвостиком за тем, кто называл меня…              — Эй! — рявкнула Джинни, вставая для пущего эффекта. — Хватит! Прекратите оба. Ради Мерлина, сегодня же Рождество!              — И что? — раздражённо спросила Гермиона. — Твой брат ведёт себя как придурок круглый год.              Джинни направилась к задней двери, распахнула её, и в уютную комнату хлынул поток холодного ветра. Фред и Джордж громко возмутились, жестами показывая ей, чтобы она закрыла дверь.              — Выметайтесь, — настояла она, и хотя Гермиона ни за что не осмелилась бы сказать ей это, та звучала точь-в-точь как Молли. Джинни ткнула пальцем в сторону двора. — И чтобы не возвращались, пока со всем не разберётесь.              Рон и Гермиона уже готовы были хором возразить, однако Джинни выхватила палочку, и молчаливый намёк на её коронный Летучемышиный Сглаз повис в воздухе.              — Ладно, — хмыкнул Рон, шагая навстречу холодному воздуху. — Будь по-твоему.              Гермиона многострадально вздохнула и последовала за ним.              За пределами Норы заснеженные поля, укрытые белым покрывалом, сливались в ослепительную бесконечную даль. Безжалостный ветер кусал её за лодыжки, пока она не наложила на себя согревающее заклинание. Немного помедлив, она нехотя расширила его действие, включив в него Рона.              Вот так, — подумала она, и злоба у неё в груди довольно заурчала. — Теперь я вся такая великодушная, а он — грубый придурок.              Они простояли в молчании так долго, что Гермионе становилось невыносимо. Было ясно, что первоначальный гнев их ссоры в гостиной в основном рассеялся. Остались лишь упрямая гордость и нежелание сложить оружие.              Гермиона обладала большей способностью к упрямству, чем к неловкому молчанию, так что в итоге первым сдался именно Рон.              — Я не имел в виду того, что говорил, — сказал он так тихо, что свист ветра почти заглушил его слова. Он стиснул зубы, готовясь к своему признанию. — Я просто ревновал.              — Всё в порядке, — сказала Гермиона и поняла, что говорит искренне. Она не была уверена, что готова забыть все обиды, но значительная её часть всё же жаждала мира в гриффиндорской гостиной. — Я тоже не была к тебе очень добра.              Рон вздохнул, глядя на пустынные поля. Всего несколько месяцев назад они прогуливались здесь вместе по садовой дорожке. После того, что случилось с её родителями, Рон не отходил от неё ни на шаг.              — Я на самом деле не думаю, что вы с Гарри… То есть, я знаю, что между вами ничего… — он сам себя перебил, ужаснувшись возможности ошибиться. — Между вами же ничего нет, верно?              — Нет, — подтвердила она твёрдо. Даже мысль об этом была фундаментально неправильной. — Между нами никогда ничего такого не будет. Он мне как брат. По крайней мере, именно так я представляю себе, каково это — иметь брата.              Рон сурово обдумывал её слова, прежде чем сделать глубокий вдох и найти в себе смелость спросить:              — А мы? Между нами могло бы быть… так?              Гермиона закрыла глаза. На третьем курсе, когда она так отчаянно хотела быть выбранной хоть кем-то, она бы умерла от счастья, услышав его вопрос. Но теперь… Теперь она не находила слов, чтобы объяснить, что он дорог ей по-своему — не той семейной любовью, что связывала её с Гарри. Она пыталась подобрать слова, чтобы объяснить: между ними была какая-то романтика, но в ней не было той настойчивой силы желания. Той, что заставляла Виктора стонать, касаясь губами её шеи.              Её отношения с Роном были полны близости и тепла, но в них не было…              Какая-то часть её готова была дать Рону надежду. Это сделало бы его счастливым, заставило бы чувствовать себя в безопасности и выбранным. Это позволило бы ей самой купаться в тепле его любви.              Если бы она сомневалась, можно было бы ограничиться невнятным «может, когда-нибудь» — просто чтобы не отпускать его, чтобы эта зыбкая перспектива не давала ему окончательно уйти. Они так и могли бы оставаться на подступах к любви, заслоняя ладонями едва теплящийся огонёк влечения в тщетной попытке сберечь его.              Но Гермиона не хотела огонёк. Она хотела лесной пожар. Она хотела любовь, выжигающую землю дотла, любовь, что оставит свой след на всём, к чему прикоснётся. В этом она была уверена.              Она открыла глаза и сильно заморгала, чтобы сдержать навернувшиеся слёзы.              — Я знаю, — тихо сказал Рон. В этом отношении он всегда был смелее, лучше подготовлен к суровой реальности. — Я знаю, что не могло бы.              Она почувствовала стыд за то, как сильно была благодарна, что ей не пришлось произносить это вслух.              — Я действительно люблю тебя, Рон, — прошептала Гермиона. — Я люблю твою семью. Ты один из самых дорогих и близких мне…              — Не надо, — перебил он, шаркая тапком по земле. — Не делай этого.              Он выглядел смущённым, и Гермиона отвела взгляд к садовым воротам, даря ему подобие уединения.              — Всё в порядке, Гермиона. Я не стану злиться на тебя за то, что ты не чувствуешь того же. Я больше не хочу быть таким. Просто я думал…              — Я тоже, — подтвердила она, не желая, чтобы он усомнился в тех хрупких моментах, что они пережили в прошлом году. — Какое-то время я надеялась, что, может быть… но потом всё случилось с моими родителями, и… — она вздрогнула. — Теперь всё ощущается иначе. Будто я стала гнилой внутри.              — Да ладно тебе, Гермиона, — решительно обнял её Рон. — Ты вовсе не сгнила.              — Я так злюсь, — призналась она, и голос её сорвался. Холод вытянул правду из глубин и поднял её к самому горлу. — Я всё время злюсь.              Рон, никогда не стеснявшийся в выражениях, заключил её в свои медвежьи объятия так крепко, словно пытался задушить. Она позволила воздуху выйти из груди и на миг обмякла в его руках.              — Прости меня, — пробормотал он ей в макушку. Когда мальчишки успели так вырасти? Казалось, ещё вчера они были первокурсниками. А теперь, прижавшись к Рону, она удобно устроилась под его подбородком.              — Ты тоже. Правда.              Они задержались в этом объятии — сладком, немного неловком.              — Извини, что не приготовил тебе подарок, — сказал он, глядя поверх её волос.              Гермиона улыбнулась, уткнувшись в его грудь, и ответила:              — А ты извини, что твой подарок — это носки. Я выбрала самые уродливые, — она рассмеялась, и в этом смехе слышалось облегчение. Рон тоже усмехнулся — нехотя, но искренне. — Пойдём внутрь?              — Да, пожалуйста, — взмолился Рон. — Я чуть не отморозил себе яйца.              Вернувшись в гостиную, она наконец ощутила, что тяжёлый груз вражды спал с её плеч.              Рождество, подумала Гермиона, удивительно умеет исцелять. Она чувствовала себя легче, чем когда-либо с начала учебного года, словно декабрьский ветерок мог поднять её к голым ветвям фруктовых деревьев.       

*

             Когда напряжение с Роном спало, каникулы Гермионы наполнились беззаботными играми во взрывающиеся карты и шалостями близнецов. Холодная погода мешала повторению долгих летних прогулок, поэтому днём Гермиона и Флёр сидели у огня, мирно занимаясь вязанием и шитьём, в то время как остальные играли в импровизированный квиддич.              — Хочешь выйти посмотреть? — предложила Гермиона, с тоской думая о том, как не хочется покидать уют камина. — Можно взять пледы и горячее какао.              — Я скорее умру, — томно произнесла Флёр, и Гермиона спрятала улыбку за нарочитым кашлем, радуясь предлогу не наблюдать за тем, как Джинни с братьями рассекают серое зимнее небо своими мётлами.              Они беззаботно говорили о праздниках, и когда Гермиона с особым жаром поблагодарила её за платье, безупречные губы Флёр тронула лёгкая улыбка.              — Ты его надела?              — Да, на рождественский вечер у профессора Слизнорта. Было довольно мило, на самом деле, и пришло немало известных выпускников.              — И волшебники там тоже были? — с притворной невинностью уточнила Флёр.              — Конечно, — нахмурилась Гермиона, не понимая, к чему та ведёт.              — Ну и? — хитро прищурилась Флёр. Её улыбка с полуприкрытыми глазами делала её похожей на лисицу. — Сколько из них успели признаться тебе в любви к концу вечера?              К её досаде, раздражённые расспросы Малфоя о чарах на её платье тут же всплыли в памяти.              — Никто, если можешь в это поверить.              — Значит, они все были слепы, — с мудрым видом заметила Флёр. — Это единственное объяснение.              Они какое-то время молчали, слушая треск камина, пока Гермиона вдруг не задала вопрос, терзавший её с момента разговора с Роном Рождественским вечером.              — Флёр, — мягко сказала она. — Как ты поняла насчёт Билла?              — А что насчёт Билла? — лукаво ответила та, и Гермиона одарила её предупреждающим взглядом.              — Как я поняла? — Флёр встряхнула серебряными волосами, склоняясь ближе, будто собираясь поделиться тайной. — На самом деле, он понял раньше меня. Долгое время я ничего не знала. Билл Уизли мне не нравился: расхаживал по Гринготтсу в кожаной куртке и с серьгой, будто он начальник всего отдела снятия проклятий. Такой самодовольный, даже по меркам англичан.              Она закатила глаза с безупречным изяществом, и Гермиона едва не рассмеялась.              — Но Билл был единственным мужчиной, кто не превращался в посмешище при моём появлении. Он не упускал случая исправить мои ошибки. Писал целые страницы комментариев к отчётам: «тут можно лучше», «подход хороший, но не хватает реализации». Я и не думала, что таким образом он отчаянно добивался моего внимания. Я думала только: кто этот придурок с костром на голове?              Флёр мягко улыбнулась, погрузившись в воспоминания. Пламя в очаге будто откликалось на её настроение: трещало от возмущения и радостно подпрыгивало от удовлетворения.              — Однажды мне всё это надоело. Я пришла в его кабинет и сказала: «Да разве ты не знаешь, кто я?». Я была готова… как у вас говорят, «разорвать его на части»?              — Бедный Билл, — пробормотала Гермиона, вспоминая те суровые примеры магического мастерства, которые Флёр демонстрировала на Турнире.              — Он ответил: «Конечно, я знаю, кто ты. Ты та ведьма, на которой я собираюсь жениться».              Гермиона простонала в ответ, хотя и была в некотором восторге. Так вот что подействовало на знаменитую красавицу Флёр Делакур? От этого она почувствовала странную симпатию к старшей девушке. Даже та не смогла устоять перед роковым шармом бесшабашного красавца.              — И это действительно сработало?              — Не сразу, — призналась Флёр, её губы искривились в полуулыбке, будто она с трудом сдерживала смех. — Но мне пришлось по душе его рвение ползать у моих ног.       

*

      За день до окончания каникул Гермиона под благовидным предлогом отправилась одна в ближайшую маггловскую деревушку, согреваемая чарами.              Остальные были категорически против отпускать её одну, но она выкрутилась, изменив внешность трансфигурацией и сделав себе ужасные жёлто-белые волосы и крючковатый нос. Джинни чуть не умерла со смеху.              Пришлось стерпеть этот позорный маскарад ради насущной задачи: Гермиона собиралась сдержать обещание.              Городок оказался крошечным: церковь, рынок и — слава Мерлину! — больница. Она ощутила лишь лёгкий укол совести за то, что наложила Конфундус на девушку за стойкой регистрации, которая, весело лопая жвачку, под действием чар без возражений выдала необходимые ей медицинские принадлежности.              Перед тем как вечером уложить вещи в сундук, Гермиона наспех написала записку, отчаянно надеясь, что та попадёт в Хогвартс, а не в поместье Малфоев.              Всё, что нужно, у меня есть, — написала она, рассчитывая, что если письмо перехватят, оно прозвучит кокетливо и легкомысленно, в духе Пэнси. Давай сыграем в больничку в подземельях. — целую, Г.              Она доверила письмо сове Флёр, чтобы не выдать связи с Уизли. И тут в груди снова вспыхнуло старое чувство — гнетущая тревога. Знакомое напряжение означало: каникулы закончились, а её попытки помочь Малфою только начинались.