Дымовые сигналы / Smoke signals

      В последующие дни после их разговора в ванной старост у Гермионы было не так много времени, чтобы посвятить его решению своей новой проблемы по имени Малфой. В основном потому, что она не могла избавиться от другого, почти постоянного присутствия: Гарри. Пока Рон был не у дел, они оставались вдвоём, и хотя ей нравилось проводить время с Гарри, ей стало гораздо сложнее ускользнуть, поскольку он, казалось, всегда её искал.              В более юные годы она чувствовала обиду на естественную близость Гарри и Рона, видя в этом ещё одно доказательство того, что её всегда будут считать другом из удобства или, что хуже, из чувства долга. Они никогда намеренно её не исключали, но их тесная связь и врождённое понимание друг друга были для неё жестоким напоминанием о том, что её никогда не выберут первой.              Однако неделя без Рона превратила её былую неуверенность в новое чувство — раздражение. Без своего лучшего друга, с которым можно было выпустить свою бурную энергию, Гарри становился всё более скучающим и, как следствие, всё сильнее действовал ей на нервы.              Он начал ходить за Гермионой в библиотеку, где развлекался тем, что листал книги, которые она таскала с собой, в поисках интересных заклинаний — она считала это верным признаком полнейшего отчаяния. Она не могла даже отругать его за то, что он шумел или мешал другим: когда Гарри заканчивал свою домашнюю работу, а интерес к её книгам угасал, он начинал тихо бродить между стеллажами и тоскливо смотреть в большие окна, выходящие на поле для квиддича.              Забавно, как только кто-то пропадал из виду, Гермиона сразу понимала, как много этот человек значил для неё и что именно он привносил в её жизнь. Пока Рон лежал в лазарете, она остро ощущала пустоту на месте его утешительного присутствия, заразительного смеха и ярких ругательств. Именно он вносил в их трио ощущение лёгкости и дух авантюризма. Рон всегда был готов сорваться с Гарри на импровизированную прогулку по замку или на поле для квиддича; Гермиона же, напротив, распоряжалась своим временем с почти хирургической точностью. Хотя Рон и не всегда был тактичен, у него был талант разряжать обстановку, которым Гермиона похвастаться не могла. Учитывая то, что её мать назвала бы взвинченным нравом, и фирменную вспыльчивость Гарри, у них явно вошло в привычку друг друга накручивать.              К счастью, после курса лечебных зелий и недели под бдительным надзором мадам Помфри, Рона выписали из лазарета. Учитывая события, приведшие его туда, он был странно бодр, смакуя внимание, которое получил после отравления.              Гермиона была рада, что он наслаждается этим флиртом со славой, но также считала, что его оживлённые инсценировки (в основном состоявшие из того, что он театрально хватался за горло) скорее приуменьшали серьёзность произошедшего.              Время было выбрано как нельзя лучше. К его великому огорчению, Рону разрешили вернуться к занятиям и обязанностям старосты в пятницу, что означало его участие в субботнем надзоре за самым суетливым и взрывоопасным уик-эндом в Хогсмиде в году — Днём Святого Валентина.              — Неужели Помфри не могла продержать меня ещё пару деньков? — простонал Рон, в то время как они сопровождали группу хихикающих третьекурсников, восхищавшихся волшебными валентинками.              Под руководством профессора Флитвика несколько старательных четверокурсников из Когтеврана отвечали за украшение зала, в результате чего под потолком закружился рой уродливых, будто помятых херувимов. Их зачаровали петь классические любовные баллады — в основном Селестины Уорбек — но тот, кто накладывал заклинание, не подумал убедиться, есть ли у них слух. В результате все зажимали уши, пытаясь спастись от фальшивого пения.              Дух праздника заставлял студентов вести себя несколько странно: незнакомый пуффендуйский паренёк с кудрявыми волосами, невнятно заикаясь, столкнулся с Гермионой, сунул ей в руки металлическую закладку в форме сердца и тут же бросился прочь. Девочка с пунцовыми щеками и двумя косичками подошла к ней с самодельным чудовищем из лент и застенчиво попросила передать это Гарри от её имени. Не желая поощрять других поклонников, Гермиона вежливо сообщила ей, что в свете последних событий она не может доставлять посылки, не проверенные почтой.              Хорошо, что Гарри не пошёл с ними; у неё было чувство, что та девочка была не единственной, кто попытался бы осыпать безответными знаками внимания Мальчика-Который-Выжил. Стремясь избежать суеты (и очередного инцидента с шоколадом, начинённым зельем любви), Гарри благоразумно решил воспользоваться мантией-невидимкой и встретиться с ними, когда толпы в Хогсмиде поредеют.              — Помфри просто должна была дать мне умереть, — простонал Рон, когда они наконец вывели всех за главные ворота на заснеженную тропу. В море праздничных красных и розовых тонов он выглядел комично, словно человек, идущий на виселицу. — Лаванда всё равно меня прикончит.              — Вы двое ссоритесь?              — Пока нет, — мрачно ответил Рон. — Она хотела, чтобы я повёл её в эту ужасную чайную, мисс Пудилтоус, или как там…              — О, мадам Паддифут не так уж плоха, — отозвалась Гермиона, а уголки её губ дрогнули от улыбки. — По крайней мере, херувимы там не фальшивят.              — Это место, куда парни отправляются на смерть, — он сделал паузу и пожал плечами, словно не зная, стоит ли продолжать, но потом всё же выдавил: — Я всё пытаюсь порвать с ней, но она меня отвлекает и выводит на скандал. Может, сегодня, если разругаемся достаточно сильно…              — Сегодня День Святого Валентина! — с упрёком сказала Гермиона. Они, несомненно, были ужасной парой, но никто — даже Лаванда — не заслуживал расставания в праздник, ставший символом любви. — С девушками не расстаются в День Святого Валентина.              — А почему нет? — парировал Рон. — В худшем случае будет так ужасно, что это ей придётся бросить меня. Я только и ищу повода свалить… а так мне и делать ничего не придётся!              — Это отношения, Рональд, а не камера пыток. Тебе не нужно искать выход. Просто будь честен с ней. Скажи прямо: Лаванда, думаю, нам стоит пойти разными дорогами, без обид…              — О, она мне устроит «разные дороги», будь уверена. Одну дорогу — мне, другую — моим яйцам.              Гермиона фыркнула в ответ на пошлую шутку, и Рон ухмыльнулся, воодушевлённый своим успехом.              — И тогда у меня до конца жизни точно не будет обид.              Гермиона разразилась смехом, и Рон, увидев её тщетную попытку принять возмущённый вид, тут же к ней присоединился. Они смеялись так сильно, что им пришлось ненадолго остановиться и опереться друг на друга, чтобы перевести дух.              Эта задержка заставила нескольких младших учеников оглянуться и начать перешёптываться с заговорщическим видом. Одна из девочек даже подмигнула Гермионе и показала большой палец вверх.              — О, это же как раз то, чего мне не хватало, — простонала Гермиона. — Ещё одна теория заговора о моей личной жизни.              — Ещё одна? — спросил Рон, и в его голосе прозвучала настороженность. Его походка приобрела подпрыгивающую, фальшиво-небрежную лёгкость.              Гермиона замешкалась, не зная, стоит ли делиться с ним теорией Джинни. С той самой стычки на Рождество они всё ещё осторожно балансировали на грани учтивой дружбы, и ей не хотелось снова его спровоцировать; она могла только представить его реакцию на то, что Малфой… ну, на сам факт, что это Малфой.              — Ты можешь рассказать мне, — хмуро сказал Рон, словно читая её мысли. — Я не буду придурком. Или, по крайней мере, постараюсь не быть.              — Я знаю, — она с благодарностью сжала его руку. — Я расскажу.              — Только, э-э, не всё подряд, — на его лице появилось выражение отвращения. — Может, лучше поговори с Джинни… ну, о сближении…              — Пожалуйста, замолчи, — взмолилась Гермиона, и Рон с облегчением захлопнул рот.              За поворотом показалась деревня; укрытые снегом черепичные крыши весело выглядывали из-за тропы, и несколько студентов с радостными возгласами бросились наперегонки к магазинам. Гермиона не нашла в себе сил омрачать их предпраздничное настроение и лишь напомнила им быть осторожнее на обледеневших участках дороги.              — Это теория Джинни, — начала она, пока они без особого энтузиазма патрулировали деревенские улочки, уделяя витринам магазинов куда больше внимания, чем суетящимся вокруг студентам. Она не испытывала угрызений совести из-за такой халатности; зачем нужны двое старост, когда Хогсмид и так наводнён аврорами под прикрытием — этим Скримджер пытался утихомирить растущую в обществе панику. — Насчёт Малфоя. Она думает, что у него определённая… э-э, зацикленность на мне.              Она изо всех сил старалась не думать о том, как он зажал её в ванной, о его недавней искрящей близости, и надеялась, что её раскрасневшиеся щёки можно списать на холод.              — Гермиона, — Рон положил ей руку на плечо с суровой решимостью. — Если этот белобрысый идиот к тебе пристаёт, клянусь, я…              — Рон, — она сбросила его руку с плеча. — Если я собираюсь чем-то с тобой поделиться, это значит, что ты не можешь сразу бросаться с палочкой наготове мстить за мою честь, пока я ещё не закончила.              Рон закатил глаза, но с драматизмом изобразил жест «рот на замок» в знак согласия.              — Ничего опасного. У Джинни просто безумная идея, что Малфой… что я ему нравлюсь, — фыркнула Гермиона. — Вот и всё.              — Малфою? Ты? — Рон издал хриплый звук. Сначала Гермиона испугалась, что расстроила его до удушья, но быстро поняла, что этот дыхательный спазм — результат истерического смеха. Он вытер глаза. — Боже, я должен сказать Джин, что она получила слишком много ударов бладжером по голове. А я на секунду тебе даже поверил.              Рон в шутку подтолкнул Гермиону. Она тут же ответила ему, и вскоре они уже просто дружески толкались плечами, шагая рядом. Они остановились на вершине холма, с которого открывался вид на Хогсмид, и Рон глубоко вздохнул, глядя на дальнюю лавку, из трубы которой поднимался дым, зачарованный в нежно-розовый цвет.              — Иди, — сказала Гермиона, кивнув в сторону деревни. — Разберись с Лавандой.              — Правда? — Рон сделал шаг по направлению к магазинам, но, опомнившись, смущённо предложил остаться. — Я не против закончить патруль.              Гермиона отмахнулась. Патрулирование вокруг Визжащей хижины занимало всего пятнадцать минут, а у неё всегда была лёгкая рука на согревающие заклинания.              — Встретимся в «Мётлах», будем пить сливочное пиво и предаваться унынию, — сказала она. — А если потребуется, окажу тебе медицинскую помощь.              — Пожелай мне удачно сбежать! — Рон отсалютовал и зашагал прочь.              Она подумала, что ему понадобится не только удача, если он собирается бросить Лаванду в День Святого Валентина, но с этим Рону предстояло разобраться самостоятельно.              — И Гарри заодно найди! — крикнула она ему вдогонку, и он помахал ей в знак того, что услышал. — Он под мантией!              Она бесцельно пинала камушки, пока шла по дальним дорожкам, где лес уже почти подбирался к деревне. Гермиона не столько боялась случайно встретить бродячих акромантулов или воинственных кентавров, сколько страшилась наткнуться на парочки, которые нашли укромное местечко, чтобы — как это метко назвал Рон — сблизиться.                    С этими мыслями она сократила путь, растапливая снег заклинанием нагревания и прокладывая прямую дорожку через территорию Визжащей хижины к пабу.              По мере приближения к готическому силуэту полуразрушенного дома Гермиона ускорила шаг. Хотя был ещё ранний день, зимнее солнце уже клонилось к закату — верный признак коротких февральских дней в Шотландии, — и она невольно подавила дрожь.              Визжащая хижина потеряла большую часть своей жути после того, как Гермиона узнала, что её знаменитым призраком на самом деле был их профессор Защиты от Тёмных Искусств, превращавшийся в Магическое Существо класса ХXXXX. Но даже зная правду, Гермиона чувствовала здесь тревожный, застывший покой, будто стены впитали отголоски былого насилия. Она всё ещё помнила затхлый запах страха и покалывание тёмной магии в ту ночь, когда пробиралась по тоннелю, соединяющему хижину с Гремучей ивой. В ту ночь, когда она встретила Сириуса, и предательство Питера Петтигрю было раскрыто.              Обогнув шаткие ворота хижины, Гермиона заметила вспышку красного — мелькнувший край бархатного плаща. Её глаза инстинктивно проследили за ним и привели к владелице: Пэнси Паркинсон, прятавшейся на окраине ветхого владения.              — Ты, — прошипела Пэнси, её лицо покраснело от холода, словно она провела на улице немало времени.              — Я, — подтвердила Гермиона, постучав по своему серебряному значку. — Обход старост. А ты почему околачиваешься тут?              — Что, ищешь себе парочку, Грейнджер? — язвительно сказала Пэнси, уходя от ответа. Она встряхнула своим блестящим чёрным каре — жест, полный презрения. — Надеешься, что какой-нибудь залётный полтергейст на тебя клюнет? Боюсь, даже у покойников есть вкус.              Гермиона сразу обратила внимание, как стоит Пэнси — она явно закрывала собой проход.              — Что ты прячешь, Паркинсон? — на всякий случай Гермиона сделала шаг к хижине.              Пэнси тут же вскинула палочку, губы уже складывались для заклинания. — Сту…              — Экспеллиармус!              После года тренировок в дуэлях с Гарри Гермиона стала куда быстрее, и палочка слизеринки описала аккуратную дугу, прилетев прямиком в её руку.              Пэнси смотрела на неё убийственным взглядом, словно ничто не могло взбесить её сильнее, чем лишение источника магии, совершённое грязнокровкой. Какая-то мстительная часть Гермионы — та, что становилась всё громче и настойчивее с течением года — с наслаждением впитывала её реакцию. Та часть, что тревожно настаивала: сила — единственный способ справиться с кем-то вроде Пэнси. Та часть, что требовала око за око.              — Ах ты сука! — взвизгнула Пэнси, кидаясь за своей палочкой. Гермиона резко отпрянула, но оказалась достаточно близко, чтобы заметить в её подведённых глазах затравленность, от которой та выглядела ещё безумнее. — Грязная, плебейская…              — Может, ты получишь её назад, когда научишься манерам, Паркинсон, — Гермиона оборвала грубую тираду, цокнув языком в притворном раздумье и вертя палочку в руке. — Или, может, МакГонагалл вернёт её тебе — после того, как ты объяснишь ей, что делала без присмотра на частной территории.              Гермионе следовало бы понять, что Пэнси — которая и в хорошие-то дни не могла похвастаться выдающимся самообладанием, а сегодня и подавно — была доведена до предела. Но она не поняла этого и была застигнута врасплох, когда Пэнси бросилась на неё, повалив в снег.              — Ай! Отстань, психопатка!              — Я убью тебя, грязнокровка!              Они на мгновение сцепились, пока Гермиона отчаянно пыталась дотянуться до своей палочки. Пэнси удалось отвесить ей звонкую пощёчину, от которой в ушах зазвенело, а Гермиона в ответ лягнула её по голени.              Раздалась вспышка ослепительно-белого магического разряда, и их отбросило в разные стороны в снег.              Перед Гермионой возникла чья-то мужская рука. Она ухватилась за неё и поднялась на ноги, игнорируя протестующую боль во всём теле. Одна сторона её лица горела огнём, без сомнения, покраснев от удара Пэнси, а колено гневно пульсировало от столкновения с землей.              Стряхнув снег с лица и волос и протерев глаза, она увидела разъярённого Теодора Нотта, который отчитывал Пэнси, пока та на четвереньках пыталась подняться из сугроба.              — Ты с ума сошла, Паркинсон? — рявкнул Нотт. — Драться, как магглы?              Пэнси, пошатываясь, поднялась на ноги, оскалив зубы и по-прежнему выглядя так, будто ей очень хотелось ударить Гермиону.              — Она забрала мою палочку!              — Только после того, как ты попыталась проклясть меня, — парировала Гермиона. — Минус двадцать пять очков со Слизерина за драку, Паркинсон. Не заставляй меня отнимать пятьдесят!              — Да кого вообще волнует этот грёбаный Кубок факультетов, ты скучная мелкая…              Нотт встал между ними, не дав Пэнси снова ударить Гермиону, и принял на свою щёку всю силу её длинных лакированных ногтей. Из ранки, словно маки, проступили крошечные алые капельки.              — О, чёрт, Тео, прости…              Нотт бросил на Пэнси такой свирепый взгляд, что она замолкла на полуслове. Затем обернулся к Гермионе с нарочито сдержанным выражением лица.              Он выглядел намного хуже, чем в тот вечер, когда сопровождал её на рождественскую вечеринку. Он был бледным и измождённым, заметно похудевшим, как никогда прежде. Из-за этого одежда висела на нём мешковато и нелепо, словно он донашивал вещи за кем-то вдвое больше него. Подхваченная ветром, она отрывалась от тела.              Бледная кожа на шее и запястьях, казалось, мерцала размытой дымкой, ловя остатки зимнего света. Таинственных синяков, которые она видела на его коже раньше, теперь не было — очевидно, он скрыл их с помощью чар гламура.              — Тебе лучше уйти, — отрезал Нотт, сделав резкий кивок. — Спиши очки, а с ней я разберусь.              Она поняла, что он выглядел так же, как Малфой прошлым летом. Беспомощно висящим на краю пропасти, в отчаянной попытке найти точку опоры.              — Нотт… Ты выглядишь ужасно.              — Покажи мне гриффиндорца, у которого нет такта, и я покажу тебе любого гриффиндорца, — пробормотал Нотт в ответ, скрестив руки. Хотя это был защитный жест, в его болезненном состоянии казалось, будто он просто пытается удержать себя от падения.              — С тобой всё в порядке?              — Избавь меня от своей заботы, Святая Грейнджер, — ядовито бросил Нотт. —Держись подальше. Ты уже навредила Драко, ввязавшись в его дела, и посмотри, к чему это привело беднягу.              Гермиона побледнела и сделала неуверенный шаг назад.              — Что ты имеешь в виду? — спросила она его. Шелест голых ветвей звучал как мрачное предупреждение.              — Что он имеет в виду? — Пэнси вновь обрела дар речи. Она издала смех, холодный и чистый, как горный поток. — Ты что, не знаешь? Полагаю, что нет, учитывая, как жалко ты бегаешь по пятам за Драко. Мы все это заметили.              — Я не бегаю за ним! — выкрикнула Гермиона, в то время как Нотт рявкнул: — Пэнси, хватит! — таким тоном, который говорил о его привычке отдавать подобные приказы.              — Сомневаюсь, что он был бы тебе так интересен, знай ты…              — Я не шучу! — громко предупредил Нотт, пытаясь заглушить её. Но Пэнси свирепо шла напролом. Её губы, перепачканные то ли кровью, то ли ярко-красной помадой, скривились в оскале.              — …знай ты, как твои грязные маггловские родители встретили свой конец!              На мгновение Гермиона перестала дышать. Она слышала только стук собственного сердца в такт ужасной мысли: она знает, она знает, она знает.              — Вот именно, — язвительно продолжала Пэнси, не подозревая о внутреннем смятении Гермионы. — Тёмный Лорд оказал Драко честь. Это он прикончил твоих родителей, как паршивых собак.              Позже Гермионе будет казаться, что, быть может, она смогла бы предотвратить то, что случилось дальше, если бы не была так поглощена мучительными догадками о том, что именно Пэнси знает — или не знает — о её родителях. Возможно, она успела бы мельком заметить Малфоя, бегущего к ним с пылающим от ярости лицом. Возможно, она разглядела бы вторую цепочку следов, тянущуюся за ним по снегу.              Но в действительности всё, что она могла делать, — это в ужасе смотреть, как Нотт резко разворачивается и направляет на Пэнси палочку в качестве предупреждения. Повернувшись к ней спиной, он не видел, как к ним приближается Малфой.              Он не успел среагировать, когда Малфой крикнул: — Грейнджер?! Я почувствовал…              Но прежде, чем Гермиона успела узнать, что же почувствовал Малфой, Гарри Поттер сорвал с себя мантию-невидимку, стоя с занесённой палочкой в руке. Она сразу поняла, что он слышал откровение Пэнси, по яростным слезам на его глазах, и прежде, чем она успела крикнуть ему, чтобы он остановился, Гарри проревел заклинание в сторону Малфоя, которое Гермиона видела лишь записанным на полях с аккуратной пометкой «для врагов».              — Сектумсемпра!