Дымовые сигналы / Smoke signals

      Крылья дракона рассекали облака, словно тесаки, пока они поднимались всё выше и выше в небо. Под ними руины Гринготтса исчезли в зияющей пасти из пламени и битого стекла, а некогда великолепный мраморный фасад банка теперь казался лишь сломанным зубом в гнилой глотке Косого переулка.              Ветер нещадно обжигал кожу, пока сельские пейзажи внизу разворачивались огромными лоскутными узорами. Золотые поля и чёрные озера, крошечные серые крапинки, которые могли быть коттеджами или фермами. Солнце начало садиться, окутывая четверых беглецов и их невероятного скакуна медным ореолом. Гермиона дрожала, прижимаясь спиной к его груди, и на мгновение Драко не мог понять, исходила ли эта дрожь от неё или от него самого. Она была горячей на ощупь и словно вибрировала от адреналина. Когда она оглянулась на него, её зрачки были расширены, и в них таилось нечто, не присущее ни одной юной девушке — нечто обжигающее и закалённое, чем наделила её война.              Гарри сидел позади Драко, накрепко сцепив ноги на шипастой спине дракона и сжимая палочку в кулаке так сильно, что костяшки пальцев побелели. Рон замыкал их ряд, зацепившись рукой за один из суставов драконьего крыла. Его лицо — к которому уже давно вернулся привычный веснушчатый вид — было исцарапано, а волосы слиплись от пота и пепла.              — Куда он нас несёт, Малфой? — прокричал Рон сквозь шум ветра.              — Да откуда мне, чёрт возьми, знать!              — Это же твой дракон!              — То, что он был прикован у моего хранилища, ещё не делает его моим! Это огромная чёртова рептилия. Он будет делать всё, что ему, мать его, заблагорассудится.              Словно осознав их спор, дракон пошёл на снижение, и каждый взмах его крыльев отдавался сейсмической дрожью.              — Туда! — закричала Гермиона, указывая на разлом в пейзаже впереди, где между усеянными деревьями холмами приютилась чаша из теней. Озеро, тёмное, как пролитые чернила, и совершенно неподвижное.              — Нам придется прыгать!              — Ты спятила? — закричал Рон, когда дракон резко спикировал ещё ниже, и от каждого его порывистого движения они опасно кренились навстречу небытию.              Когда они оказались достаточно близко, чтобы от взмахов драконьих крыльев по поверхности озера пошла дрожь, Гермиона рявкнула: — Сейчас!              Гарри спрыгнул первым, эдакое пушечное ядро из шрамов и безрассудства; Рон последовал за ним со сдавленным воплем. Гермиона взяла Драко за руку, и они оттолкнулись вместе. Это был не столько прыжок, сколько капитуляция: раскинув руки, его тело рассекало воздух с безвольной покорностью человека, у которого было предостаточно практики падения с метлы.              Они врезались в воду, словно метеориты, мгновенно поглощённые её ледяным, почти первобытным холодом. Воздух вышибло из лёгких Драко серебристым облаком брызг. Затем он изо всех сил рванулся вверх, пока со вздохом не вынырнул на поверхность. Гарри уже был рядом с ним, отплевываясь и дико озираясь, а Рон грёб к берегу, проклиная дракона, своих предков, Селестину Уорбек и Тёмного Лорда в одной непрерывной сбивчивой тираде. Гермиона вынырнула с меньшим драматизмом; её размеренные и выверенные движения рассекали воду с привычной лёгкостью, а кудрявые волосы мокрыми верёвками облепили голову.              Они выбрались на берег, насквозь промокшие и дрожащие. Камни на дне озера были скользкими и острыми, они безжалостно царапали стёртые ладони и колени. Небо над головой стало совсем тёмным, а дракон, теперь уже далёкий, кружил над ними, пока постепенно не растворился в высокой гряде облаков, словно дыхание на зеркале.              — Бедняга был на цепи одному богу известно сколько времени, — сказала Гермиона, глядя в небо с того места, где она без сил рухнула на берег. — Чудо, что он вообще ещё может летать. — Драко слышал, как в её голос просачивается мягкость; её глаза стали огромными и стеклянными — как всегда, когда она страстно заступалась за гоблинов, домовых эльфов или любое другое несчастное, замученное существо, нуждающееся в её внимании.              — Серьёзно? — простонал Рон, изо всех сил пытаясь стянуть с себя насквозь промокший джемпер. — Эта тварь могла нас убить. Неужели для тебя категория «обездоленное, нуждающееся существо» и впрямь перевешивает категорию «кровожадная рептилия»?              — С Малфоем же сработало, разве нет? — заметил Поттер, но, увидев лицо Гермионы, поспешно замаскировал своё веселье под притворный чих.              Драко проигнорировал их, стоя по щиколотку в чёрной воде. Шок от полета начал проходить, уступая место чему-то более жуткому. Воспоминанию, ложащемуся тяжёлой рукой ему на плечо. Он медленно повернулся вокруг своей оси, чувствуя покалывание на затылке, и оглядывал окутанный туманом берег, пока не заметил её: кривую березу, чей ствол был когда-то расколот молнией, но сросся вбок, нависая над озером, словно вопросительный знак. И покрытый мхом валун прямо под ней.              — Я знаю это место, — пробормотал он больше для самого себя.              Рон перестал выжимать джемпер: — Ты что?              Драко пропустил его слова мимо ушей, повернувшись к Гермионе, чье лицо в форме сердца казалось бледным и мрачным в последних лучах сумерек. Он заговорил тише, подавляя вспышку боли от нахлынувшего воспоминания: — Когда я был маленьким, мама каждое лето привозила меня сюда, — он указал на поражённое молнией дерево. — Мы устраивали пикники под этой березой. Я всё пытался удержать равновесие на том валуне, как-то раз я выбил два зуба, когда свалился с него, — он поджал губы. — Должно быть, дракон узнал территорию Блэков. Мы рядом с поместьем Второго Сына. Очень близко.              Глаза Гермионы расширились от узнавания, но на разинутых физиономиях Поттера и Уизли застыло их обычное сбитое с толку выражение. Они источали то же извечное недоумение, с которым обычно выслушивали назначение очередной отработки, словно были совершенно не в силах постичь, за что именно им это наказание.              — Это семейное владение, — пояснил Драко. — Защищено магией крови. Поскольку я единственный наследник Блэков, даже мой от... даже Люциус не смог бы туда попасть. Если пойдём через лес пешком, к утру будем на месте.              — Почему мы не можем трансгрессировать? — спросил Уизли.              — Может, ещё и Тёмному Лорду по каминной сети звякнем? — спросил Драко, будучи слишком уставшим, чтобы прозвучать по-настоящему язвительно. После окончания войны — если они вообще в ней выживут — Избранному Рыжему определённо стоит показаться целителю и проверить лобные доли мозга на предмет этих идиотских провалов в критическом мышлении. — Использовать палочку на неизвестной территории — всё равно что запускать фейерверки, остолоп.              Гермиона вмешалась прежде, чем Рон успел придумать ответ; в её по-деловому чётком голосе уже слышалась готовность решать проблему: — Далеко это?              Драко склонил голову набок, прикидывая: — Если мы не заблудимся в лесу? Может, часа четыре пешком. Пять, если Уизли подвернёт лодыжку.              — Мудак, — пробормотал Рон, даже не пытаясь сказать это потише.              Гермиона сунула руку в свою расшитую бисером сумочку и вытащила небольшую пудреницу с плавающей внутри стрелкой; на циферблате были выгравированы буквы и цифры: — Компас на чарах Привязки, — сказала она, постучав по нему пальцем. — Модификация заклинания «Направь меня».              Она опустила его на землю. Маленькая круглая коробочка дрогнула, а затем рывком двинулась вперёд по мху; её стрелка слабо светилась лазурным: — Идите за синей отметкой. Он проведёт нас в обход любых тёмных чар или проклятой земли. Я также зачаровала его на обнаружение разломов магических линий и печатей-ловушек.              Они последовали за компасом в лес; он тихо пощёлкивал каждый раз, когда пересчитывал маршрут. Деревья быстро сгустились, их ветви сплелись над головой в подобие соборных сводов, скрывая свет растущей луны. Позади них озеро оставалось нетронутым. Дракон не вернулся.              Драко шёл почти в самом начале, сохраняя такую осанку, которая выдавала его абсолютную непривычку к дискомфорту — и вместе с тем твердую решимость сберечь хотя бы видимость достоинства. Гермиона шла рядом с ним, то и дело останавливаясь, чтобы высмотреть возможные угрозы, а позади них Уизли спотыкался и бормотал себе под нос с регулярностью сломанных напольных часов. Поттер замыкал шествие, периодически одаривая их всех совершенно ненужными порциями подбадривания, словно какой-то невыносимый капитан команды по квиддичу.              — Это всё равно что идти за нюхлером на поводке, — пробормотал Рон, когда компас резко вильнул влево.              — Это невероятно, — поправил его Гарри; его голос был тёплым и полным гордости. — Ты невероятная, Гермиона. И как тебе только всегда приходят в голову такие вещи?              — Пустяки, — отмахнулась она, убирая со щеки влажную кудряшку, хотя через их связь Драко чувствовал, что ей было приятно это замечание. — Просто немного работы с чарами.              — Как столь любезно подметило наше Чудо-с-одной-молнией, это вовсе не пустяки, — фыркнул Драко, раздражённый заискиваниями Поттера. — В то время как на остальных из нас уже напали бы болотные призраки, ты сумела проложить маршрут, изобретя заклинание, до которого никто другой бы не додумался.              Гермиона подняла на него взгляд, её движения были едва различимы в темноте. — Драко...              — И, Поттер, — добавил он, переведя теперь взгляд на Гарри; его тон внезапно стал ледяным. — Если ты думаешь, что это впечатляет, тебе стоит посмотреть, что она может вытворять с руническими кругами и чаном санитатума.              Гарри моргнул, застигнутый врасплох: — Ясно. Что ж. Очень за неё рад?              Драко задержал взгляд на Гермионе чуть дольше обычного, тяжёлый и многозначительный. Затем он снова повернулся к тропе, и его лицо стало абсолютно бесстрастным, словно ничего вообще не произошло. Гарри отстал, поравнявшись с Уизли. Драко по-прежнему слышал его в нескольких шагах позади, бормочущего себе под нос:              — Собственник хренов. Ставлю десять галлеонов, что этот псих в неё влюблен.              — Я не приму эту ставку, — зашептал в ответ Уизли. — У меня нет десяти галлеонов.              В конце концов навалилась усталость, и их продвижение сквозь лес замедлилось до черепашьего шага, каждый шаг давался так тяжело, словно они продирались сквозь тени. Их ботинки и мантии насквозь промокли, грязь прилипла на каждый шов. Утомление привело к комфортному молчанию, пока Уизли не нарушил тишину:              — Так... это поместье, куда мы направляемся. Какое оно? Нам стоит ожидать платиновых унитазов?              — Нет, — ответил Драко. — Такие у нас были только в Мэноре. Это поместье довольно скромное по меркам чистокровных. Всего три гостиные.              — Звучит ужасно, — пробормотал Гарри.              — Так и есть, — отозвался Драко. — Там некоторые окна даже не достают до потолка.              Отвлёкшись на разговор, Рон поскользнулся в третий раз и приземлился с таким хлюпаньем, что Гарри поморщился.              — Твою мать, — простонал он, вытаскивая ногу из грязи. — Задница просто отваливается.              — Скажи мне, все Уизли такие неуклюжие? — спросил Драко, не в силах сдержать язвительность в голосе. — Генетическая черта, возможно?              — Уж кто бы говорил о генетике, — проворчал Рон без особой злобы, пока Гарри помогал ему подняться. — Кузиноёб.              — Умоляю, — Драко смахнул лист с рукава. — Мой род пережил тридцать семь близкородственных браков и два скандала с участием троллей. Если бы я собрался упасть, я бы сделал это куда изящнее.              — Эй! — вскрикнул Гарри. — Это была моя нога, Рон!              — Я вообще не вижу, куда наступаю, — заныл Рон. — У тебя в сумочке нет свечки или чего-то в этом роде, Гермиона?              — Почему бы тебе не использовать свой делюминатор? — процедила Гермиона, чьё терпение уже висело на волоске. — Тот самый, что оставил тебе Дамблдор?              — Дерьмо, я и забыл, что он у меня есть!              — Ты забыл, — с недоверием повторила Гермиона, пока Рон доставал делюминатор. Он щёлкал им до тех пор, пока на кончике не расцвела мягкая сфера света, поплывшая вперёд, словно блуждающий огонёк. Она покачивалась в воздухе, зависнув над головой Рона, пока он снова не начал возиться с прибором, случайно погрузив всех обратно в темноту.              — Простите, простите!              — Блестяще, — протянул Драко. — Мы доверили нашу навигацию человеку, который не в состоянии перехитрить карманную зажигалку.              — Завидуешь, Малфой? — огрызнулся Рон. Ещё одна мягкая сфера света набухла на кончике делюминатора и поплыла вперёд, словно пухлое светящееся семечко одуванчика, пока не замерла прямо над головой Драко.              — Да, я просто корчусь от зависти. Если бы только мне завещали разумную спичку вместо бесценного меча, возможно, моя жизнь обрела бы смысл, — Драко отмахнулся от светового шара. — Может, ты перестанешь пытаться нас ослепить и позволишь чудо-компасу Грейнджер делать свою работу?              — Это не чудо, — сказала Гермиона, безуспешно пытаясь скрыть веселье в голосе. — Это последовательность откалиброванных поисковых чар, соединённых с направленной пространственной привязкой. Кто угодно мог бы это сделать.              Драко фыркнул: — И всё же никто, кроме тебя, этого не сделал.              — Вы можете заткнуться? — огрызнулся Поттер, растеряв весь свой бессмысленный позитив где-то в грязи. — Такими темпами мы не доберёмся туда до конца года.              Драко пробормотал что-то о том, что скорее бросится в болото, чем доживёт до этого момента. Бредя сквозь темноту под тяжёлое дыхание Поттера за спиной, он не сводил глаз с Гермионы, чьё лицо тускло освещалось золотистой сферой света. Когда она оступилась, он протянул руку и поймал её за локоть, скользнув ладонью вниз по её руке, пока их пальцы не переплелись.              — Для равновесия, — пробормотал он. И не отпустил.              Пока они шли, его внимание обратилось внутрь себя, как это часто случалось, когда он уставал (что, к несчастью, в последнее время бывало довольно часто). Он думал — абсурдно, непроизвольно — о своей обуви. Или, точнее, о воспоминании о своей обуви: полированных лоферах из драконьей кожи с серебряными пряжками — из того разряда возмутительно непрактичной обуви, которую носят исключительно ради демонстрации роскоши. Носить их означало заявлять: я не буду ходить там, где ходите вы. Я никогда не буду вывалян в грязи и не стану обычным. А теперь вот он, тащится через какие-то родовые леса в ботинках, облеплённых толстым слоем грязи, в носках, насквозь пропитанных озёрной водой, и держит за руку девушку, которая однажды прокляла его так сильно, что он пропустил две недели занятий в школе.              Эта мысль заставила его улыбнуться, хотя он этого и не показал. Он не был уверен, что делать с тем всепоглощающим чувством, которое порой испытывал к ней, с тем, как оно гудело у него под кожей. Он вдруг начал остро это осознавать, словно какая-то жизненно важная часть его самого дремала годами и только сейчас начала разминать конечности. Сладкое и хрупкое чувство среди остальных, куда более низменных эмоций. Привычного гнева и вожделения, бесконечной ненависти к себе. Словно посреди поля боя ему вручили что-то невероятно нежное и светящееся и велели защищать это ценой собственной жизни.              Несколько часов они брели вперёд, их измученные тела ныли от боли, пока, наконец, мерцание в воздухе не заставило его замереть на месте — рябь невидимой магии. Граница защитных чар. Он шагнул вперёд, приложив ладонь к невидимой преграде. Воздух загудел в ответ, и мерцание разошлось в стороны, словно занавес.              Драко пробормотал себе под нос заклинание. Его палочка полоснула по руке с безжалостной эффективностью опасной бритвы. Он позволил крови упасть на ожидающую землю, медленно и размеренно.              — Пометьте себя, — напряженным голосом объявил он, протягивая окровавленную руку. Гарри поморщился, но сделал, как было велено, и шагнул внутрь. Рон замешкался и вздрогнул, когда магия лизнула его, прежде чем рассеяться. Когда к границе подошла Гермиона, Драко и пальцем не пошевелил. Она прошла сквозь барьер без малейших усилий; чары расступились перед ней, словно шёлк.              Рон прищурился: — А как она?..              — Ей это ни к чему, — протянул Драко, уже шагая по дорожке из гравия. — Она уже привязана к поместью кровью.              Рон поперхнулся: — Что?              Гермиона бросила на Драко предупреждающий взгляд. Через их связь её магия кольнула его тревогой и чем-то ещё, скрывавшимся чуть глубже — раздражением, смущением и опасной долей жара.              — Это было необходимо, — объяснила она, выдавая им полуправду.              Они так и не рассказали этим двоим всю правду о ритуале, который привёл к связыванию их магических ядер, но Драко просто не мог отказать себе в удовольствии поддеть мальчишек, намекая на тот недосягаемый уровень близости, которым они были связаны.              — Прошлым летом, когда Драко передавал Ордену информацию, это дало мне доступ к этому месту, чтобы мы могли использовать его для встреч.              — Это было необходимо? Использовать магию крови? — Рон переводил взгляд с одного на другую, и в его глазах вспыхнуло подозрение. — Такая магия... к ней не прибегают просто так. Это древняя магия. Интимная магия.              Поттер почесал затылок, сбитый с толку переменой в тоне Уизли: — И что? — спросил он, лишний раз напоминая, что вырос среди магглов. — Что конкретно это значит?              — Это табу, — Рон издал звук, полный отвращения. — Скажем так, если бы они трахались у всех на виду, это было бы менее откровенно.              — О, прекрасно, — поморщился Поттер. — Спасибо, Рон. Теперь я представляю, как они трахаются.              — Пожалуйста, не надо, — процедила Гермиона сквозь стиснутые зубы. — И так тошно было делить с вами жилье, когда вы двое вечно дышали мне в затылок. Не дай бог мне оказаться в одной комнате наедине с собственным парнем.              — Забей на них, — добавил Драко, чьи губы изогнулись в удовлетворённой ухмылке от этого слова. Парень. Как глупо это звучало. И как сладко. — Уверен, для них предел мечтаний хотя бы просто вообразить, как они доставляют ведьме хоть какое-то удовольствие, а не сношаются, как мантикоры во время течки.              — Эй! — возмутился Уизли. — Я не сношаюсь! Можете спросить Лав, я потрясающе...              — Не заканчивай это предложение, — перебил Поттер. — У меня в желудке больше нечем блевать.              Они поднялись на гребень холма, и вот оно: Поместье Второго Сына. Далеко не такое величественное, как Мэнор, который заявлял о собственной значимости мрамором и павлинами, но фасад из голубого камня тем не менее нёс на себе ту особую надменность, присущую строениям, выдержавшим испытание временем. Драко отпер дверь заклинанием, и дерево со стоном распахнулось. Первым делом в нос ударил запах — пыль, лаванда, старая бумага и сухоцветы.              — Охренеть, — Рон шагнул внутрь и тихо присвистнул. — Да сюда влезет половина Оттери-Сент-Кэчпоул.              — Умоляю, не надо, — произнёс Драко. — Нам только-только отполировали полы.              Вестибюль был высоким, но узким, с потолком из перекрещивающихся балок, на которых были вырезаны девизы рода Блэков — в основном на латыни, но некоторые на более древних языках, не предназначенных для произнесения вслух. Люстра из бриллиантов свисала над ними застывшим каскадом, её свечи не горели. Тщательно проверяя каждый дверной проём, Драко провёл их в гостиную. Предрассветный свет струился сквозь окна от пола до потолка, ложась пастельными полосами на стены цвета морской пены и замысловатую потолочную лепнину. Портреты глав рода Блэков гордо висели рядами: одни были выжжены заклинаниями, другие — повёрнуты лицом к стене. Над ними бесконечной витиеватой вязью вились имена вторых сыновей. Драко заметил имя Ориона, сына Арктура, а чуть ниже, более свежим почерком — Сириуса, сына Ориона.              Гарри замер на полушаге, увидев имя крёстного. Он уставился на золотую гравировку так, словно она ударила его по лицу. Драко отвернулся.              — Почему некоторые из них сожжены? — спросил Гарри, кивнув на портреты.              — Не всех сыновей стоит помнить, — мрачно ответил Драко. — Некоторые позорят имя. Некоторые исчезают. Некоторые заключают неподходящие браки. Некоторые просто умудряются родиться не первыми. Некоторые...              — От некоторых отрекаются, — сказал Гарри, не отрывая взгляда.              Казалось, Гермиона тоже погрузилась в воспоминания, хотя и совершенно иного рода. Она смотрела на ковёр с выражением, которое Драко узнал мгновенно. Внутри у него всё сжалось. Узор на ковре был точно таким же, как в кабинете. Почти год назад он лежал там вместе с ней, дрожащий, обезумевший от отчаяния, жаждущий впиться зубами во что-то реальное, прежде чем всё окончательно рухнет. Это было в то время, когда он был уверен в собственной смерти, уверен, что это лишь вопрос времени, когда его поймают на шпионаже. Он помнил её губы, её руки, то, как она шептала его имя, словно оно было чем-то воспламеняющимся. Вкус нежной кожи на внутренней стороне её бедер. Он помнил бурю снаружи и бурю внутри себя, куда более страшную. Тот судорожный выдох, который сорвался с её губ, когда он вошёл в неё в первый раз.              Драко откашлялся: — Мы можем устроить привал прямо здесь, в гостиной. Всё время оставайтесь друг у друга на виду. По идее, сюда никто не может проникнуть, но все мы видели, чего порой стоит это «по идее». Я наложу Сигнальные чары на окна и двери. Нам нельзя рисковать.              Рон, всё ещё бормоча о растраченной впустую роскоши чистокровных поместий, порылся в кладовой и с триумфом появился оттуда с жестянкой песочного печенья, несколькими древними банками фруктового джема и наполовину полной, запыленной бутылкой огневиски. Гарри наколдовал чайник и поставил его кипятиться над очагом, в котором угрюмо тлел огонь. Гермиона отправилась на поиски одеял, тщательно избегая встречаться с Драко взглядом: один затянувшийся взор, и их обоих унесло бы обратно в прошлое лето.              Драко наложил охранные чары на все входы и выходы, совершенно не желая испытывать судьбу. Оконное стекло холодило ладонь. Снаружи роскошно раскинулись угодья, травянистые холмы блестели от утренней росы. Он вспомнил странное лето, проведённое здесь: скуку, чопорный этикет, мать, пьющую шабли в саду, и эхо отцовского голоса, отчитывающего его. Драко, немедленно слезь оттуда. Лазить по фигурным кустам — удел простолюдинов. Он был так тщательно вылеплен. Каждая его деталь была собрана напоказ. Даже его жестокость была отрепетирована, отточена напоминаниями, замаскированными под похвалу. А теперь? Теперь он стоял в доме мертвеца с тремя людьми, одно лишь присутствие которых стало бы поводом выжечь его с любого портрета. При этой мысли он почувствовал странную, яростную гордость.              Он почувствовал, как маленькая рука Гермионы мягко легла ему на плечо, и от этого прикосновения их связь довольно замурлыкала.              — Ты очень громко думаешь.              Он обернулся, улыбнувшись помимо воли: — Я не нарочно.       — Нет, — пробормотала она, и её губы изогнулись в ответной улыбке. — Ты просто излучаешь экзистенциальный ужас. Как радиосигнал. Тут уж ничего не поделаешь.              Диваны переставили так, чтобы они образовали подобие круга. Они жались друг к другу, как сироты войны — коими, как вдруг осознал Драко, как минимум двое из них и являлись, — кутаясь в чужие мантии, доедая крошки и прихлёбывая остывший чай из наколдованных жестяных кружек. Никто не произносил этого вслух, но все понимали: это временно. Передышка, а не убежище. Вздох, сделанный перед тем, как они снова начнут тонуть, перед тем, как Тёмный Лорд узнает об их краже.              По мере того, как огонь угасал, Драко лёг на пол рядом с Гермионой, заложив руки за голову, и уставился в потолок. Золотые имена смотрели на него сверху вниз, словно насмехаясь, пока он наконец не закрыл глаза. Сон настиг его внезапно, словно сильный удар по затылку.              И ему снились сны. Снился дождь, с силой барабанящий по окнам поместья Второго Сына. Всполохи зарниц. Обнажённая кожа на шерстяном ковре, её дыхание: судорожный вдох, а затем мольба. Гермиона — её припухшие губы, роскошная копна волос, влажная от пота. Её ногти, царапающие ему спину. Драко, — шептала она. — Пожалуйста. Он жадно вжимался в неё, совершенно не заботясь о нелепой, благоговейной отчаянности своих движений. О той животной благодарности, которую он при этом испытывал. Ковёр обжигал колени, её пальцы до боли сжались в его волосах, и он подумал: если это убьет меня, пусть так и будет.              Он резко сел; сердце бешено колотилось, а пот остывал на шее. Было уже позднее утро, и его эрекция была просто неистовой. На другом конце комнаты Рон развалился на одном из диванов и храпел с открытым ртом. Гарри лежал, свернувшись калачиком у очага, спрятав палочку под подбородок. Драко тяжело выдохнул через нос, проведя ладонью по лицу. Рядом с ним Гермиона заворочалась под своим одеялом.              — Я это почувствовала, — сказала она, не открывая глаз. И хорошо. Если бы она перехватила выражение его лица, этот голод, это воспоминание, всё ещё саднящее на его коже — он не был уверен, что смог бы снова загнать всё это внутрь.              — Спи, — пробормотал он, протягивая руку, чтобы пригладить её волосы. — Я не хотел тебя будить.              — Сомневаюсь, что связь позволила бы это, учитывая, в каком ты состоянии, — она слегка приподнялась, плотнее запахивая на себе одеяло. Её голос звучал тихо, доверительно. — Мне кажется, она становится сильнее, когда мы без сознания.              Он снова лёг и повернулся на бок, лицом к Гермионе. Её улыбка была почти неразличима в темноте.              — Мне снилась та ночь прошлым летом. Здесь, в кабинете. — Их взгляды встретились. На одно мгновение воздух между ними зазвенел — то самое заряженное напряжением мгновение перед тем, как заклинание достигает цели. — Прошу прощения, что потревожил твой покой — уверяю тебя, это вышло совершенно ненамеренно.              — А я и не говорила, что я против, — она ухмыльнулась, облизнув губы. — Возможно, это не совсем вовремя, но я не против.              Зверь в его груди одобрительно зарычал. Он почувствовал, как брюки снова натянулись; его члену было абсолютно плевать на спящих поблизости свидетелей. Да, они были в самом эпицентре войны, но он был молодым и горячим восемнадцатилетним волшебником, оказавшимся в опасной близости от своей ведьмы. Утренний стояк-другой был просто неизбежен.              Он слегка подался вперёд: — Когда война закончится, я хочу привезти тебя обратно в этот дом. Только мы вдвоем. Никаких Поттеров, никаких Уизли. Никакого перегара от огневиски и храпа.              Губы Гермионы дрогнули. Он понизил голос.              — Я хочу снова трахнуть тебя в кабинете, но в этот раз медленно. Хочу смотреть, как ты рассыпаешься на части на моём члене. Ты издаешь самые сладкие звуки, когда кончаешь. Я хочу слышать, как они отдаются эхом под самыми стропилами.              Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, увязнув, словно муха в меду. Он протянул руку, смахивая пальцами выбившуюся кудряшку с её лба: — Я хочу видеть тебя здесь в любое время года. Как зимой ты читаешь у того окна, пытаясь сосредоточиться на книге, пока я нагибаю тебя над подоконником и беру прямо у стекла. А летом мы будем загорать на лужайке, и я буду вылизывать твою сладкую маленькую киску, пока ты не закричишь...              Она потянулась к нему прежде, чем он успел закончить. Её рука вцепилась в его рубашку, и она жадно поцеловала его — сплетение влажных языков и пылких губ. Её руки зарылись в его волосы, а его пальцы скользнули под край её одеяла, обхватив за талию. Она ахнула, придвигаясь ближе, когда он забрался под её простенький хлопковый бюстгальтер, накрыв ладонями грудь и едва ощутимо дразня чувствительные соски.              Глухой стук заставил их отпрянуть друг от друга. Это сдвинулось одно из поленьев в очаге. Сквозь сон Рон пробормотал нечто похожее на «ещё пять минут, мам».              Драко и Гермиона замерли; её пальцы всё ещё судорожно сжимали его рубашку. Она отстранилась: щёки раскраснелись, губы приоткрыты — вид у неё был донельзя порочный. Он тяжело выдохнул через нос и на один удар сердца прижался своим лбом к её. В её глазах всё ещё читалось то самое выражение, от которого ему казалось, будто его изучают, понимают и прощают. Он был совершенно не уверен, сколько ещё её прощения сможет вынести.              — Позже, — прошептал он, хотя не имел ни малейшего понятия, когда наступит это «позже». Ещё никогда он так остро не осознавал, что будущее, которое он только что столь поэтично расписывал, никто им не гарантировал.              Ближе к полудню они собрались вокруг потёртого дубового стола, который Драко левитировал из кабинета. На нём тускло поблёскивал крестраж — чаша Пуффендуя. От него исходила физически ощутимая аура тревоги, словно он чувствовал свой скорый конец.              — Я считаю, нам нужно попытаться уничтожить его прямо сейчас, — сказал Гарри, скрестив руки на груди. — Мы и так потеряли слишком много времени.              — И чем же? — огрызнулся Рон. — Меч взял да и испарился во время нападения на дом Тонксов. Ты что, научился управлять Адским пламенем? Потому что я, чёрт возьми, нет!              Гермиона молчала, не сводя глаз с чаши.              Драко прислонился к стене, сложив руки на груди: — Мы не можем просто пырнуть его кухонным ножом, Поттер.              — Я и не предлагал...              — Предлагал, — отрезал Драко. — Потому что ты вечно предлагаешь всякую идиотскую чушь, совершенно не думая о последствиях. Это так же предсказуемо, как твоё излюбленное Обезоруживающее заклятие.              Гарри резко повернулся к нему: — Предлагаешь просто тянуть время?              — Разве мы не спорили ровно об этом же раньше? Я хочу выжить, кретин, — холодно ответил Драко. — Если мы попытаемся уничтожить его неправильно, это может обернуться против нас и убить, а то и похуже.              — Прекратите, — резко оборвала их Гермиона. Её голос разрезал тишину комнаты, словно лезвие. — Вы оба.              Они посмотрели на неё.              — Мы знаем, что Убивающее проклятие может его уничтожить. Не чисто, не без последствий — но это сработает, — она резко вдохнула. — Думаю, мы должны попробовать.              Рон побледнел: — Гермиона, это же...              — Непростительное, — сказала она. — Да. Я знаю.              — Но для этого нужна настоящая ненависть, — сказал Рон. — Вот почему оно разъедает твою душу. Ты должна вложить в него всю себя. Ты должна по-настоящему хотеть кого-то уничтожить.              — Да, Рональд, — фыркнула Гермиона. — Я тоже была внимательна на лекциях по Защите на четвёртом курсе. Думаю, можно с уверенностью сказать, что мы действительно жаждем уничтожения, и не только самого предмета, но и того, что он олицетворяет. Не знаю, как вы, а я его ненавижу, — её голос стал тише. — Ненавижу за то, что оно сделало с людьми, которых я люблю.              — Нам нужно подумать о... — начал Гарри.              — У нас больше нет времени на раздумья! — её голос зазвучал громче, со страстью. — Каждый день при режиме Сама-Знаешь-Кого гибнут люди. Магглы, как мои родители. Магглорожденные, как я. Почему целостность моей души важнее, чем их жизни?              Повисла долгая тишина. Гарри выглядел неуверенным, словно борясь с самим собой. Драко подавил желание хорошенько треснуть обоих по голове. Взять палочку и сделать всё самому. Он не привык приходить к групповому консенсусу ради принятия подобных решений и считал это поразительно неэффективным. И как только Грейнджер справлялась с этим все эти годы?              — Гермиона права, — наконец произнёс Поттер, удивив Драко своим решительным тоном. — Мы должны хотя бы попытаться. Мы не можем просто сидеть здесь и позволять людям умирать за нас, если сами не готовы сделать то же самое.              Никто не пошевелился. Затем Гарри шагнул вперёд и поднял палочку. В комнате воцарилась мёртвая тишина. Он закрыл глаза, нахмурив брови. Его лицо напряглось: он словно взывал к чему-то глубоко внутри себя. Он открыл глаза, сжав челюсти. Зелёная вспышка сорвалась с его палочки и ударила в чашу — но та лишь вздрогнула, и в воздухе эхом отозвался слабый металлический звон.              — Я же говорил, — пробормотал он. — Я пробовал с медальоном, и было то же самое. Я не могу.              Следующим был Рон. Стиснув зубы, он вышел вперёд. Его палочка дрожала. Он произнёс слова, но они прозвучали слабо, как-то извиняюще. Ничего не произошло. Его лицо раскраснелось от жгучего стыда и явного облегчения.              Провал Уизли ничуть не удивил Драко: какую вообще ненависть могло в себе отыскать это Багровое Бедствие? — мрачно подумал он. Страдания из-за жизни в большой любящей семье? Ярость от того, что ты всегда на вторых ролях? И какой бы ненависти ни недоставало Уизли, у Драко её было в избытке. Он поднял палочку, призывая всё это на поверхность. Разочарованную усмешку отца. Мать, восстанавливающуюся на больничной койке, её неподвижные, холодные руки без безымянного пальца. Выражение глаз Гермионы в ту ночь в кабинете — настоящее, хрупкое и скрывающее всё то, чего он, как ему казалось, не заслуживал. Её крики во время пыток Беллатрисы. Вид её крови, лужей растекающейся по полу. Грязное, полное решимости лицо Панси в подземелье её отца. И даже Тео, испещрённого шрамами от своих трансформаций, дрожащего на Астрономической башне и шепчущего: Простите, директор. Я не хочу умирать.              Он призвал на ум каждую ложь о власти, которую когда-либо твердил ему мир. Каждую правду, с которой Гермиона заставила его столкнуться. Одиночество. Страх. Ненависть.              Он прицелился. Гермиона остановила его, выставив руку.              — Нет.              Он моргнул: — Что?              — Только не ты. Ты и так использовал слишком много тёмной магии. Не забывай, я видела тебя с Ноттом, после того как Тёмный Лорд заставил тебя... — она осеклась, украдкой взглянув на Гарри и Рона. — После того, что случилось с Долоховым.              Его челюсти сжались, и вместе с этим нахлынули воспоминания: сладкая, тошнотворная пульсация тёмной магии, скользящей по костям. Пульс силы, абсолютной и манящей. То, как она замедляла мир, заставляя всех остальных казаться ничтожными. В тот первый раз это напугало его. Заинтриговало. Привело в трепет.              — Думаешь, я не смогу это контролировать? — спросил Драко.              — Да, — просто ответила она. — Я видела, каким ты был после. Насколько нестабильной была твоя магия. Как это разрушало тебя. Думаю, ты слишком глубоко чувствуешь её влияние.              Его голос стал тише, приобретя опасные нотки: — Не тебе решать, что мне чувствовать, Грейнджер.              Она встретилась с ним взглядом: — Мне, когда речь идёт о том, чтобы защитить тебя от самого себя.              Он смотрел на неё, злясь и обижаясь на то, что она не верит в его способность удержаться на краю, — но глубоко внутри в ужасе осознавая, что она права. Даже сейчас мысль о том, чтобы снова направить эту силу, пробуждала в нём нечто, не имевшее ничего общего с долгом, но напрямую связанное с контролем и его неизменной жаждой обладать им. Эта сила шептала обещания где-то на задворках сознания, клубясь вокруг его мыслей, словно дым.              Гермиона посмотрела на каждого из них, а затем шагнула вперёд. Палочка Беллатрисы смотрелась в её руке чужеродно и неправильно, но Гермиона держала её с твёрдой убеждённостью. Чаша, словно почувствовав достойного противника, начала вибрировать.              Рон попятился: — Гермиона...              Она прошептала что-то себе под нос — заклинание, которое Драко не смог разобрать. В комнате похолодало. А затем чаша закричала.              Голос — не совсем её — начал говорить. Тихий, елейный и вкрадчивый. Гермиона Грейнджер. Умная девочка, такая умная. Но ведь это всё, что им от тебя нужно, не так ли? Твои книги, твой блестящий ум. Они бы и не взглянули на тебя дважды, не будь у тебя твоих мозгов. Ты — ничто без своей сообразительности, просто уродливая, неряшливая маленькая всезнайка. Призрак в комнате, пока ты не берешься разгадывать их загадки и исправлять их планы. Думаешь, они бы держали тебя при себе, если бы ты перестала быть полезной?              Гермиона замерла, её палочка дрожала. Кровь в жилах Драко заледенела. Тишина в комнате сгустилась, натянулась до предела. Рон и Гарри с нарастающим ужасом переводили взгляд с неё на крестраж; тяжесть его насмешек давила на них, словно грозовая туча.              Думаешь, он любит тебя? — Голос стал громче, надломившись от злобы. — Ах ты, маленькая дурочка. Кому вообще нужна такая уродливая, изворотливая грязнокровка, как ты? Неужели ты правда думаешь, что те ночи в его постели были для него чем-то бóльшим, чем просто способом забыться? Ты была просто чем-то грязным, к чему можно прикоснуться в темноте. Ты же знаешь, он жалеет, что привязал себя к тебе. Он найдёт способ разорвать эту связь, как только закончится война, и наконец избавится от тебя навсегда.              Желудок Драко скрутило. В груди огнём вспыхнуло что-то дикое и злобное. Как она могла так думать? Как она могла думать — после всего, что между ними было, — что он захочет кого-то ещё? Кого-то без её острого языка, её пугающего разума, без того огня, благодаря которому он наконец почувствовал, что делает нечто большее, чем просто пытается выжить? Что он захочет какую-то случайную чистокровную девицу, какую-то пустоглазую замену, чтобы выгуливать её на чертовых балах? Это было безумием.              Ему хотелось пересечь комнату, хотелось вырвать палочку из её рук, сказать ей, чтобы она не слушала, сказать, что оно лжёт. Но оно не лгало, не совсем, и в этом крылся весь ужас: крестраж ничего не выдумывал, он просто извлекал на поверхность уже существующие страхи. Он находил то, что и так было запрятано глубоко внутри.              А что же твои родители? — прошипел крестраж. — Ты стёрла их подчистую. Словно грязь с подошв. Какая дочь так поступит?              Гермиона ахнула. На её глазах выступили слёзы, но она не опустила палочку.              — Хватит, — прошептал Гарри. — Гермиона, тебе не обязательно...              Драко схватил его за руку, оттаскивая назад. Гермиона вздёрнула подбородок; её глаза сузились в щёлочки, пальцы намертво вцепились в палочку Беллатрисы Лестрейндж, когда она выкрикнула громко и ясно:              — Авада Кедавра!              Зелёная вспышка ударила в чашу. Та снова закричала, высоко и пронзительно. А затем в гостиной воцарилась абсолютная тишина. От треснувшего золота поднимался дымок; чаша раскололась надвое и со стуком упала на обгоревшую поверхность стола, теперь совершенно безжизненная.              Гермиона стояла над ней, дрожа и поверхностно дыша. Она была похожа скорее на бурю, чем на девушку. Всё её тело гудело от остаточной магии, едва уловимо пахнущей жжёным железом. Волосы прилипли к взмокшим вискам, кулаки всё ещё были сжаты. Кожа казалась мертвенно-бледной, а под глазами залегли тени от чего-то куда более мрачного, чем просто усталость. И все же, несмотря на эти тени, в её взгляде не было ни капли сожаления.              Рон неуверенно шагнул вперёд первым: — Ты как?              Она ответила не сразу. Её губы были плотно сжаты.              Гарри подошёл с другой стороны, осторожно положив руку ей на плечо: — Это было... Я хочу сказать, ты сделала это. Ты так сильно приблизила нас к концу всего этого. К победе над ним.              Она коротко, прерывисто кивнула, не сводя глаз с разбитой чаши.              Рон сглотнул: — Эта штука лгала, Гермиона. Обо всём. Как тот медальон в случае с Малфоем. Ты ведь это понимаешь, да?              Она кивнула, но так и не посмотрела на них.              Драко уже шагнул к ней. Он чувствовал её пульсацию через их связь — её магия, теперь изменившаяся, пропитанная остатками того, что она только что сделала — электрическая, едкая и опьяняющая. Тьма поселилась внутри неё, царапая рёбра изнутри. Он чувствовал её эхо в собственной крови, вибрирующее, словно камертон от слишком сильного удара. Она пульсировала в висках, глухой болью зарождаясь прямо за грудиной, там, где жила их связь.              — Грейнджер, — он мягко коснулся её плеча. Она вскинула на него взгляд — с выражением таким жутким и обнажённым, что у Драко перехватило дыхание. Непреодолимая гордость захлестнула его — яростная и почти безумная в своей силе. Она подчинила себе смерть, и это будоражило его сильнее, чем он готов был признать. Она сделала то, чего не смог никто из них: забрала тьму себе и использовала её, чтобы выжечь из мира частичку зла.              — Я ещё никогда так тебя не боялся, — тихо сказал он. — И никогда так не любил.              Все окна в гостиной с треском разлетелись вдребезги — сверкающий взрыв стихийной магии. Гермиона резко подалась вперёд, падая в его объятия. Её руки обвили его грудь, тело дрожало, прижимаясь к нему — отчаяние, наконец обретшее опору.              — Такое чувство... — прошептала она ему в шею надломленным голосом, сухим, как скомканная бумага. — Драко, такое чувство, будто внутри меня что-то умерло.              Позади них Гарри и Рон наблюдали за этим в ошеломлённом молчании; тяжесть того, свидетелями чего они стали, пригвоздила их к полу. Драко сомкнул объятия, одной рукой бережно прижимая её голову к себе. От неё пахло потом, пеплом и солью, когда она уткнулась лицом ему в грудь.              — Все хорошо, любимая, — пробормотал он ей в волосы, хотя знал, что это не так, знал, что как прежде уже не будет никогда, и всё равно произнес это, потому что иногда приходится лгать тем, кого любишь, давать пустые обещания, просто чтобы помочь им двигаться дальше. — Ты справилась.              Она дрожала, судорожно комкая пальцами ткань его рубашки. — Это было так...              — Я знаю, — сказал он, и это была чистая правда. Он прижался губами к её виску. — Я тоже это почувствовал.              Он вспомнил слова крестража. Что, если она в них поверила? Мысль о том, что она допускала, будто он может отбросить её за ненадобностью — что он вообще когда-нибудь предпочтёт ей кого-то другого, — грызла его с силой, к которой он оказался совершенно не готов. Ему хотелось сгрести её в охапку и поклясться каждой каплей своей крови, что она незаменима.              Гермиона вытерла глаза тыльной стороной ладони, смущённая собственной уязвимостью: — Я в порядке, — сказала она, высвобождаясь из его объятий; её голос звучал глухо и шершаво, словно скрежет камня. — Я в порядке. — Она встряхнула волосами, яростно стягивая их в хвост. — Нам нужно двигаться дальше. Осталось ещё два. Змея и что-то, принадлежавшее Когтевран.              Драко недовольно поджал губы. Её сила всё ещё бушевала. Он чувствовал её — она металась под кожей, словно запертый в клетке зверь, огрызаясь и рыча через их связь. Убивающее заклятие оставило свой след. Это тревожило его — не потому, что он сомневался в её самоконтроле, а потому, что помнил, как сам едва не сорвался в пропасть после того, как впервые успешно применил Непростительное. Ему хотелось заставить её лечь. Укутать во все защитные заклинания, какие он только знал, и послать войну к дьяволу хотя бы на десять минут, чтобы дать ей перевести дух.              — Мы должны подождать, — настоял он. — Твоя магия ещё не успокоилась.              Словно в подтверждение бесконечной вендетты вселенной лично против Драко, именно в этот момент Поттер внезапно схватился за лоб и рухнул на колени, оседая на пол, как марионетка с обрезанными нитями. За мгновение до этого он стоял, не сводя глаз с разбитого крестража, а в следующую секунду уже лежал на полу — тряпичная кукла из бьющихся в беззвучных конвульсиях конечностей. Откуда-то из глубины его горла вырвался низкий, животный стон боли. В мгновение ока Рон оказался рядом, слегка прижав пальцы к его пульсу, пока тот корчился на полу гостиной с таким искажённым лицом, будто проглотил битое стекло.              — Он знает, — простонал Поттер, крепко зажмурившись. — Он знает, что чаши больше нет. Он в ярости.              Гермиона тут же бросилась к нему, положив одну руку ему на грудь, а другой крепко сжав его запястье: — Гарри, — позвала она. — Гарри, всё хорошо. Ты с нами.              — Ради Мерлина, постарайся применить окклюменцию, Поттер, — резко бросил Драко, чувствуя, как внутри тяжёлым камнем оседает липкий ужас. Связь между ними, чем бы она ни была, вскрылась, словно зияющая рана, и через неё потоком врывался Тёмный Лорд. — Только не говори, что я впустую потратил время на эти проклятые уроки.              — Я... я же говорил, со мной это не работает, — снова раздался напряжённый и дрожащий голос Гарри. — Он в Гринготтсе. Он разносит его на куски. Твою мать, убито столько гоблинов...              Существовали теории — малоизвестные, спорные и строго исключённые из большинства стандартных учебных программ, — в которых рассматривались заклинания ментальной привязки между заклятыми врагами, возникающие из смеси пережитой вместе травмы и кровных уз. Ярчайшим примером, конечно же, служила та самая связь, которую они с Гермионой случайно создали в ходе древнего ритуала. Но, даже несмотря на то, что они могли чувствовать присутствие друг друга и поддаваться течению чужих эмоций, они не могли проникать в мысли друг друга без разрешения. О подобном никто никогда не слышал. Связь такого рода была агрессивным, насильственным вторжением. Она немыслимым образом стирала границы между своим «я» и чужим: если Поттер был связан с Тёмным Лордом с самого младенчества, с того рокового дня, когда Убивающее заклятие срикошетило, то, возможно, существовала ужасающая вероятность того, что он не просто видел мысли Волан-де-Морта. Возможно, он был их частью.              — Полегче, дружище, — Рон помог ему сесть. — Идти сможешь?              Гарри схватился за голову, тяжело дыша: — Он сорвался с места. Он напуган и сейчас проверяет остальные. Он... он направляется в Хогвартс.              Гермиона резко вскинула голову: — В Хогвартс?              Гарри кивнул: — Он спрятан там. Ещё один крестраж. Он собирается его проверить... мы должны добраться до него первыми.              Рон тяжело сглотнул: — Ты знаешь, что это такое?              — Нет. Но я знаю, с чего начать поиски.              — Нет, — выпалил Драко. — Магии Грейнджер нужно время на восстановление. Она может ошибиться с заклинанием и погибнуть. Убить нас всех.              — Мы должны, Драко. Если мы промедлим... — настаивала Гермиона. — Ты знаешь, мы не можем позволить себе ждать. — Решимость ярко горела в её теплых, янтарных глазах. Было ясно, что отговорить её не удастся, хотя вероятность того, что их схватят, была пугающе высока. Он представил себе грядущую бойню: разрушенный замок, смятые защитные чары, тела детей — тех самых, что когда-то радостно хлопали в ладоши на матчах по квиддичу, — теперь разбросанные по лестницам, безжизненные и пропитанные собственной кровью.              Он не хотел умирать. Он не хотел, чтобы умерла она. Его мысли невольно метнулись к веренице имён, преследовавших его в тёмных коридорах разума — тех, что он обычно держал наглухо запертыми с помощью окклюменции. Ко всем тем, кто пожертвовал собой ради того, чтобы он мог стоять здесь: к его тёте Андромеде, которая укрыла их, лишь чтобы потерять самое дорогое, что у неё было; к Теду Тонксу, изувеченному и выброшенному как мусор без всякой вины, кроме «неправильной» крови и храброго сердца; к его матери — боги, его матери, — которая променяла своё достоинство и, в конечном счёте, свою жизнь, чтобы купить ему шанс на искупление. Даже к Дамблдору, этому манипулятивному, полубезумному старому чудаку, который каким-то образом разглядел что-то в Драко, который подталкивал его, испытывал, требовал от него бóльшего. Сколько людей погибло ради того, чтобы Драко Малфой — бывший Пожиратель Смерти, разочаровавший родителей сын, невольный предатель — мог стоять здесь, плечом к плечу с Поттером, Грейнджер и Уизли, словно один из героев?              Когда-то Драко Малфой был трусом. Это было вбито в его подкорку отцом: не только трусость в поступках, но и трусость воображения. Неспособность представить себе что-либо за пределами благовоспитанной покорности наследника рода Малфоев. Но затем что-то изменилось. Где-то между изломанным телом Теда Тонкса, предательством Тео и избитым лицом Пэнси. Между криком Гермионы на поляне и её губами на его шее на полу кабинета, между Круцио и побоями, которые он снёс от отца и своего Господина — каким-то образом, пройдя через всё это, Драко нашёл способ стать кем-то другим.              — Хорошо, — хрипло сказал ей Драко. — Давайте проберёмся в Хогвартс.              Он убил в себе труса не с помощью волшебной палочки. Он сделал это с помощью выбора. И он уже давно всё решил: он пойдёт за ней в огонь, в бой, в лучший мир, или погибнет, пытаясь это сделать.