Ведьмак. Кровь на колосьях

Второй труп обнаружили через трое суток. Нашел его Мартин, мужик простой, который пошел на заре дрова рубить в подлесок. В этой части Темерии даже летние ночи бывали холодными, да и для готовки дрова всегда нужны были. Место он выбрал знакомое — на опушке ржаного поля, где молодой березняк перемешивался с ольшаником. Деревца здесь росли ровные, не толстые, как раз для растопки подходили. Но в то утро Мартин нашел не дрова. Баба Настасья лежала на спине среди зарослей лунной мяты — той самой травы, что собирала по ночам Агнешка. Руки старухи были раскинуты в стороны, словно она пыталась обнять весь мир, а из глазниц и рта торчали белые корешки — тонкие, словно волосы младенца. Кожа её сморщилась и потемнела, как у Казика, но было в этом мертвом теле что-то особенно жуткое. Старуха всегда была дородной, полной, а теперь от неё остался только высохший остов, обтянутый бесцветной кожей. Словно кто-то высосал из неё всю жизнь, оставив лишь пустую оболочку. Мартин бежал в деревню, спотыкаясь и оглядываясь через плечо, словно мёртвая баба могла подняться и погнаться за ним. Кричал он ещё на подходе к домам, размахивая руками и захлебываясь словами. Скоро вокруг него собралась толпа — сонные, растрёпанные люди, которые с трудом понимали, что случилось. Но когда поняли — ахнули разом. За телом пошли небольшой гурьбой. Яромира попросили помочь — у него руки крепкие, охотничьи, да и не впервой ему с мертвечиной дело иметь. Взяли носилки, сплетенные из ивовых прутьев, накрыли мертвое тело холстиной. Настасья была тяжелой при жизни, но теперь весила не больше мешка соломы — странно это было и жутко. Яромир нес носилки с одного конца, Мирон-сапожник с другого, а остальные шли следом, причитая. Пока труп клали на носилки, Яромир как следует его разглядел. Зрелище было не для слабонервных — корешки прорастали не только из лица, но и из ушей, и из-под ногтей, опутывая пальцы белыми нитями. Платье на старухе истлело, словно пролежала она в земле не часы, а годы. Но самое страшное — это запах. Не гнили, как должно быть от мертвечины, а терпкий дух прелых трав, перемешанный с чем-то металлическим и холодным. Мужики шли и судачили вполголоса — мол, неспроста это, не случайно баба Настасья померла именно в тех травах, что Агнешка собирала. Вчера ещё старуха ругалась в корчме, клялась всеми святыми, что ведьмовское отродье из деревни гнать надо, а сегодня лежит мертвая в лунной мяте. Ясное дело — отомстила сирота обидчице своей, сглазила её или зелье какое подмешала. Яромир молчал, но думал свое. Настасья была бабкой практичной — языкастой, да, злой, но не дурой. Скорее всего, несмотря на показной гнев, поверила она словам Агнешки о целебных травах. Решила сама ночью собрать лунной мяты — старые болячки не давали покоя, животом она мучилась последние несколько лет, да и аппетит пропал. Возраст брал свое, а тут девка рассказала про травы, что при свете луны найти легче. Вот и пошла, тайком от всех, чтобы потом не признаваться, что ведьмовским советам последовала. А что с ней случилось потом — этого Яромир не знал. Но понимал: это не обычная смерть. Не болезнь, не несчастный случай, не старость. Это что-то иное — магия, проклятие, месть мёртвых или гнев богов. От этого понимания холодок пробегал по спине. С бандитами можно было драться, от болезни — лечиться травами и молитвами, но как справиться с колдовством? В деревне никто с таким не сталкивался. Даже старый Тадеуш, помнивший храмовые обряды, лишь тихо бормотал молитвы Великой Матери. Пока нёс носилки, Яромир думал то же, что и остальные мужики, хоть и не говорил вслух: где второй труп, там и третий будет. Готов был поставить на это всё свои сбережения. Что-то пришло в их деревню, что-то злое и голодное, и уходить само оно не собиралось. На небольшом пустыре у кладбища носилки поставили на землю, и вокруг мертвого тела тут же собралась вся деревня. Прибежали бабы, подтянулись мужики, даже дети высыпали посмотреть. Сестра покойной, баба Зофья, завыла как волчица, увидав тело. Билась она о землю, рвала на себе волосы, причитала что-то бессвязное — то ли молитвы, то ли проклятия. Старый Тадеуш пытался её успокоить, гладил по голове сухой рукой, шептал слова утешения, но толку было мало. Горе есть горе, и никакие слова его не уймут. Мирон-сапожник, который помогал нести тело, не удержался и проболтался о том, где именно нашли покойную. Рассказал про лунную мяту, про то, что лежала старуха прямо в зарослях тех трав, что собирала Агнешка. Толпа тут же загудела, словно потревоженный улей. Все разом вспомнили про сироту, про её ночные походы, про странные мази и снадобья. Кто-то закричал, что надо немедленно найти ведьму и заставить снять проклятие, кто-то требовал сжечь её на костре, не дожидаясь третьей жертвы. Зародился ропот разногласий. Одни, сжав кулаки, призывали идти к старосте, уверяя, что чары сироты уже пустили корни в деревне. Другие, однако, сомневались, переглядываясь и шептали: неужто хрупкая Агнешка способна на такое зло? Были и третьи, которые утверждали, что Станислав, с его суровой рукой, не даст ей спуску. Разноголосица висела в воздухе, пока кто-то из мужиков, не выдержав, отправился к старосте с тревожной новостью. Станислав вышел к людям неторопливо, пригладил бороду и громко сказал: — Для профилактики дам девчонке плетей, а затем заставлю отмывать нужник до блеска. Задушу её работой так, что на колдовство времени не останется, даже если оно и было в её голове! Мужики закивали, некоторые с усмешкой — мол, правильно, так и надо с бабьей ересью. А те, кто колебался, смолкли — не от убеждения, а потому, что спорить со старостой никто не хотел. Его слова, суровые и непреклонные, утихомирили толпу, и напряжение в деревне немного ослабло. Станислав поселил Агнешку в хлеву, вместе с остальной прислугой — кухаркой Ядвигой и конюхом Яном. В деревне девушку видели только по утрам, когда она шла к колодцу за водой, да по вечерам, когда спускалась к речке стирать белье хозяев. Люди шарахались от нее, словно от зачумленной, сжимали религиозные обереги и отворачивались. Но Агнешка, казалось, была только рада такому отношению. Обида на односельчан проступала в каждом её движении — в гордо поднятой голове, в прямой спине, в том, как она смотрела сквозь людей, словно их вовсе не существовало. Девушка явно не простила деревне того, что случилось на поминках отца. Не простила того, как быстро люди поверили наветам, как легко согласились отдать её в рабство к старосте. И теперь, когда смерть снова пришла в Речицы, когда односельчане в страхе оглядывались по сторонам, в глазах сироты читалось что-то похожее на мрачное удовлетворение. Единственной, кто не сторонился Агнешки, была Катара. Жена Яромира явно не простила мужу того, что он промолчал тогда, в таверне, когда толпа хотела изгнать девушку из деревни. И теперь, назло всем и самому Яромиру, она разговаривала с сиротой, помогала ей стирать белье у речки, интересовалась, как дела, хватает ли еды. Агнешка отвечала односложно, но видно было, что человеческое участие ей не безразлично. Яромир пытался убедить жену держаться подальше от девушки. Не потому, что боялся косых взглядов односельчан, плевал он на мнение этих трусов и болтунов. Просто понимал он, что есть в мире силы, которые простые смертные не понимают, да и не должны понимать, иначе рассудком тронутся. И сам он пару раз пользовался её снадобьями — раз, когда от дурного мяса его скрутило, другой — чтобы унять ночную боль у брата. Но всё же он не был уверен, что свои знания она взяла лишь из отцовской книги. Странно ему было, что кто-то мог лекарством заниматься, не обучаясь в храме Мелитэле или где-то в столице у мудрых людей. Откуда у деревенской девки такие знания? И не связано ли это каким-то образом со смертями? Но Катара только отмахивалась от его предостережений. Говорила, что совесть у неё есть, и, если всё отвернулись от сироты, то хоть она не станет. Что девка и так натерпелась горя, а тут ещё всё на неё как на прокаженную смотрят. И что если муж её трус, который боится вступиться за правду, то она сама будет делать то, что считает правильным. Младший брат Яромира посоветовал ему как следует отлупить жену, а то совсем обнаглела, против воли мужа чудит. Однако Яромир на супругу руку никогда не поднимал и начинать не собирался. Вместо этого он строго сказал Катаре, чтобы перестала так открыто общаться с сиротой — люди могут подумать, что жена его заодно с девкой, и тогда беды не миновать. Катара скривила губы, но промолчала. На похороны бабы Настасьи Агнешка не пришла, поэтому общинном доме было спокойнее, чем в первый раз. Но говорили много, а пили ещё больше. Дым от лучин висел под потолком густыми клубами, смешиваясь с запахами браги, пота и страха. Мужики сидели кружком за большим столом, подперев головы руками, и голоса их то затихали до шепота, то срывались на крик. Женщины жались по углам, иногда всхлипывая и утирая слезы концами платков. В основном люди гадали, что же это за напасть такая на них обрушилась, и что с ней делать. И можно ли вообще что-то сделать против такого зла, которое превращает живых в мертвых, убивает страшно и неестественно. — Молиться надо, — бормотал старик Тадеуш, качая седой головой. — Мелитэле молиться, чтобы милость свою явила. — А толку от молитв? — возразил кузнец Борис. — Коли беда сама пришла, то и прогонять её самим надо. Давайте прочешем всё поля и леса, глядишь, логово этого лиха найдем. — И что потом делать будем? — съязвил сапожник Мирон. — Ты видел, как эти трупы выглядят? Думаешь, мечом или топором такое зло одолеть можно? Кто-то из мужиков осмелился предположить, что неспроста были выбраны именно мельник и старуха — видать, чем-то заслужили такую смерть. Но на него быстро зашикали — про мертвых плохо говорить не принято. Да и опасно: мало ли что, вдруг духи услышат и обидятся. В конце концов, мысли снова вернулись к Агнешке. Люди отчаянно хватались за единственное предположение за неимением других — ведь кого ещё винить? На кого ещё свой страх излить? — Я всё думаю, — проговорил крестьянин Якуб, поглаживая бороду, — не она ли это всё наколдовала? Сначала отца, потом старуху... — Ясное дело, она! — подхватила баба Зофья. — Кто же еще? Других ведьм у нас в деревне нет. Станислав сидел во главе стола, развалившись на лавке, и щедро лил брагу всем желающим. Монеты звенели в его кармане всякий раз, когда он взмахом руки велел принести ещё одну бутыль из своего погреба или подать копченостей и солонины. За такой стол мужики многое прощали — и высокомерный тон, и вольности, которые он позволял себе в отношении их жён. Руки Станислава то и дело оказывались на женских плечах, спинах, а то и ниже. Женщины лишь мрачнели, а мужья делали вид, что ничего не замечают. Ради выпивки и куска мяса из хозяйских запасов местные мужики на многое готовы были закрывать глаза. Яромир смотрел на это и отворачивался — до того противно ему было такое зрелище. Он скорее удивлялся, что Станислав дом и землю погибшей старухи к рукам не попробовал прибрать. Скорее всего, его останавливало то, что хата была совсем ветхая, вот-вот развалится. Да и сестра покойной, Зофья, в ней жила, хотя вот-вот должна была сдохнуть — ей уже девятый десяток стукнул. Тогда землю можно будет заполучить без лишних хлопот. Под конец трапезы в доме появился Мацей, сын старосты. Выглядел он так, словно только что из драки вернулся — рубаха расстегнута, волосы растрепаны, на щеке три тонких красных полосы, словно кто-то провел по коже острыми ногтями. Дышал он тяжело, глаза блестели лихорадочно. Парень быстро пересек комнату, приблизился к отцу и стал что-то торопливо говорить, наклонившись к его уху. Станислав жестом заставил его замолчать. — Отойдем, — буркнул староста, поднимаясь с лавки. Они отступили в дальний угол, где отец внимательно выслушал сына. Мацей говорил быстро, размахивая руками, то и дело касаясь царапин на щеке. Мужики за столом притихли, пытаясь подслушать, но слов не разбирали — только интонацию, злую и взволнованную. Когда разговор закончился, Станислав вернулся к столу и громогласно объявил: — Видать, действительно Агнешка дочерью дьявола оказалась! Сбежала из моего дома под вечер, когда слуг на молитву созывали. И вещи собрала, словно заранее побег планировала. — А сын мой, — продолжал Станислав, кивая на Мацея, — пытался её остановить, по-доброму разговаривал. Но девчонка взбесилась, едва лицо ему не расцарапала! Значит, правы были селяне — не стала бы невиновная ноги делать из деревни. Тут же поднялся одобрительный гул. Мужики воедино утверждали, что сироту надо найти и казнить, пока она ещё кого-нибудь не прокляла. — Найти ее! — кричал кто-то. — И сжечь на костре! — В болотах искать надо! — подхватывал другой. — Там она, к своей нечисти подалась! Яромир не стал принимать участия в разговорах. Молча допил брагу и направился к выходу, чувствуя, как тяжесть навалилась на плечи. Он понимал, к чему всё идет, и что Агнешка, сбежав, сама себе смертный приговор подписала. В деревне её теперь будут искать как зверя, и, если найдут — живой не оставят. Но не давал охотнику покоя тот взгляд, которым сын старосты смотрел на девушку в тот день, когда отца её похоронили. И что-то не так было в рассказе Мацея — слишком уж тот старался подать всё так, чтобы вина легла на девушку. И вот ещё что странно: если девка действительно просто бежать пыталась, то отчего у парня рубаха расстегнута была?