Останься

      Элоди проснулась не от шума, а от вибрации, прошедшей по дощатому полу и отдававшейся в костях. Годы рабства отточили её ощущения до остроты, а сон сделали чутким и поверхностным. Малейший звук, выбивающийся из ночной симфонии сверчков и сонного дыхания, заставлял её тело напрягаться ещё до того, как разум успевал проснуться.       Сначала снизу донеслись приглушённые, гортанные выкрики, непохожие на пьяную перебранку. Затем раздался тяжелый, нутряной грохот — звук опрокидываемой массивной мебели, и сразу за ним — пронзительный звон разбитой вдребезги посуды. И снова крики, но теперь иные — рваные, полные ужаса вопли, обрывающиеся на высокой ноте.       Она одним движением сбросила с себя одеяло, её тело действовало инстинктивно. Босые ноги бесшумно коснулись холодного пола. Подбежав к двери, она приоткрыла её на тонкую щель и замерла, вглядываясь в густой полумрак коридора. Внизу, в главном зале трактира, бушевал хаос. Воздух гудел от чужих, резких выкриков на незнакомом языке. Внезапно ночь разорвал тяжёлый, медный голос набата. Колокол бил тревожно и отчаянно, но его зов о помощи лишь добавлял в общую картину ноты всепоглощающей паники.       Элоди метнулась к окну, вцепившись пальцами в шершавый подоконник. Деревня, приютившая их на ночь, горела. Огромные языки пламени вздымались к черному небу, пожирая соломенные крыши. В неверных, адских отсветах метались тёмные силуэты — одни, сгорбленные, пытались спастись, другие, прямые и хищные, вершили кровавую жатву. Всадницы. Кочевницы с Пустоши.       Элоди узнала их сразу. Память тела, память ужаса была сильнее любой другой. Она видела такие набеги раньше, при других хозяевах. Они появлялись из ниоткуда, как огненный смерч, — быстрые, жестокие, не знающие пощады. Их целью были зерно, скот и люди. Тех, кто оказывал сопротивление, убивали на месте, без раздумий. Остальных, особенно молодых и сильных, связывали и угоняли в рабство, чтобы продать на невольничьих рынках далёкого юга. Снова оказаться в цепях, снова почувствовать на шее холод железа… Элоди сжалась, её охватил ужас. Её продавали столько раз, что она давно сбилась со счёта. Собственное детство стёрлось из памяти, вытесненное бесконечной чередой новых хозяев, побоев и унижений.       Мысль пришла сама собой, ясная и неоспоримая: Бежать. Бежать сейчас же. Стать хозяйкой своей судьбы хотя бы на одно короткое мгновение.       Элоди взглянула на кровать, где спала её новая госпожа. Та лежала в глубоком, беспробудном сне, отравленная элем. Лицо её было безмятежным и уязвимым в отсветах далёкого пламени. Элоди, не издав ни звука, выскользнула из комнаты.       На лестнице её окутал жар и едкий дым. Внизу бушевало пекло. Несколько воительниц в одеждах дома Декстер, личная охрана герцогини, отчаянно сражались, но их было слишком мало. Они отступали под яростным натиском кочевниц. Элоди, прижимаясь к стене, тенью скользнула вниз. Крики агонии, яростный лязг стали, треск огня и победное улюлюканье нападавших смешались в оглушительную, сводящую с ума какофонию.       Мимо неё, крича, пронеслись несколько местных девушек. За ними гналась группа кочевниц. Те были высоки, сильны, их кожа была тёмной от солнца и ветра. На них были широкие штаны, заправленные в грубые сапоги, штаны подпоясанны яркими кушаками, простые рубахи и длинные, отороченные мехом жилеты. В их иссиня-чёрных, развевающихся волосах были вплетены пёстрые ленты, трепещущие в горячем воздухе. Они казались порождением самой стихии — дикие, стремительные, неукротимые, и оттого ещё более страшные на фоне бледных, перепуганных жертв в их светлых домотканых платьях.       Элоди юркнула за угол, прижавшись к стене сарая и пытаясь слиться с тенями. И в этот момент она обернулась. Трактир уже вовсю полыхал. Из главного входа, кашляя, выскакивали уцелевшие постояльцы. Кого-то тут же хватали кочевницы, другим удавалось раствориться в спасительной темноте. Но среди выбежавших не было её новой хозяйки.       Девушка развернулась, готовая бежать прочь, к тёмному, манящему лесу. Но ноги словно приросли к земле. Та женщина… Та, что купила её вчера. Она остановила руку ее бывшей хозяйки, занесённую для удара. Она спасла её от неминуемых побоев. Накормила горячей едой. Дала одеяло, чтобы укрыться от ночного холода. И… она не тронула её.       Элоди сделала несколько шагов назад, к ревущему пламени. Но тут же в памяти всплыл её взгляд там, у стены. Тяжёлый, затуманенный вином и похотью. «Нет. Нет, она такая же, как все!» — обожгла мысль. Она снова рванула прочь, в сторону спасения.       Но память упрямо возвращала её к другому: к теплу глиняной миски в озябших руках, к мягкости шерстяного покрывала, к хриплому голосу: «Спи, я не трону тебя».       И ее новая хозяйка была пьяна. И сейчас она спала там, наверху, рискуя сгореть заживо.       Элоди подняла голову, посмотрев на окна второго этажа, за которыми уже плясали оранжевые тени. Затем, сдавленно вскрикнув от собственного безумия, она бросилась обратно, в самое сердце ада.       Внешняя стена трактира уже была объята пламенем, но вход ещё не был полностью отрезан огнём. «Если я потороплюсь, мы успеем!» — пронеслось в голове. Она влетела внутрь, взбежала по дымящимся, шатким ступеням и ворвалась в комнату. Воздух был густым, едким, почти невозможным для дыхания. Герцогиня всё ещё спала, отравленная алкоголем и дымом.       — Вставайте! Госпожа, вставайте! На деревню напали! — Элоди вцепилась ей в плечи, тряся изо всех сил. — Проснитесь! Всё в огне! Если не встанете сейчас, мы обе сгорим заживо!       Оливия с трудом разлепила веки, её сознание медленно продиралось сквозь плотный алкогольный туман.       — Что?       — Вставайте! — закричала Элоди в полном отчаянии, чувствуя, как жар подбирается к комнате.       Отчаянный крик и едкий запах гари наконец пробились к разуму герцогини. Оливия рывком села на кровати, её качнуло, она мучительно закашлялась, но взгляд в одно мгновение стал ясным и острым. Она мгновенно оценила обстановку, услышав набат, который раньше казался ей частью пьяного кошмара. Её рука сама нашла на стуле перевязь с мечом.       — За мной! — бросила она, распахивая дверь. Пламя уже лизало перила лестницы, но путь к чёрному выходу через кухню ещё был свободен. Она схватила со стола глиняный кувшин с остатками воды, смочила в нём свой платок и прижала его к лицу Элоди.       — Дыши через это!       Её взгляд упал на стол, на скомканный пергамент — купчую. Не раздумывая, она сунула бумагу за пазуху, схватила девушку за локоть и потащила за собой.       Они выскочили на улицу в тот самый миг, когда позади них с оглушительным треском рухнула горящая потолочная балка.       На улице Элоди попыталась вырвать руку, надеясь затеряться в суматохе и наконец-то сбежать. Но тут прямо на них из дыма вынырнули три кочевницы, что-то гортанно крича друг другу. Одна из них с криком бросилась прямо на Элоди. Девушка испуганно вскрикнула, но Оливия, сделав молниеносный выпад, вонзила меч в нападавшую и тут же толкнула Элоди себе за спину.       — Оставайся позади меня! — прорычала она, выставляя вперёд окровавленный клинок.       У кочевниц были лёгкие, изогнутые сабли. Оливия, прикрывая собой Элоди, приняла бой. Её длинный прямой меч с тяжёлым клинком описывал в воздухе широкие, смертоносные дуги, с лязгом парируя стремительные, вьющиеся атаки. Она двигалась собранно, экономно, но одна из нападавших, увернувшись от удара, изловчилась и нанесла коварный колющий выпад и ее сабля пронзила бок герцогини       Оливия вскрикнула, её лицо исказилось от внезапной, острой боли. Она рухнула на одно колено, зажимая ладонью рану, из которой тут же хлынула кровь. Одна из кочевниц уже тянула руки к окаменевшей от ужаса Элоди.       Собрав всю свою волю в кулак, Оливия с рёвом поднялась. Её удары стали отчаянными, яростными. Боль, дым, остатки хмеля в голове — всё смешалось в единый клокочущий клубок ярости. Но она билась. За себя. И за эту девчонку позади.       — Где мои воительницы?! — выкрикнула она, отбивая очередной удар, что обрушился на её клинок.       — Я не знаю! — ответила Элоди, её трясло от ужаса.       Оливия сделала обманное движение, подставила клинок под саблю и с силой отвела её в сторону, открыв противницу для короткого, точного удара в горло. Та захрипела и рухнула на землю. Вторая, яростно завыв, бросилась вперёд, но Оливия, собрав последние силы, встретила её мощным вертикальным ударом, который обрушился на самое темя. Третью она добила уже на земле, коротким и жестоким тычком.       Задыхаясь, вся в крови — и чужой, и своей, — она схватила ошеломлённую Элоди за руку и потащила прочь, в сторону леса. Они бежали, спотыкаясь о тела убитых. Прямо перед собой Оливия увидела двух своих стражниц. Они лежали в неестественных позах, их доспехи были пробиты, а вокруг темнели огромные лужи крови. Маленький отряд герцогини был полностью уничтожен.       Оливия, стиснув зубы от боли и отчаяния, почти втащила девушку в спасительную темноту чащи. Под сенью древних деревьев стало тише. Рана на боку горела и обильно кровоточила, а в глазах всё плыло от стремительной потери крови.       — У вас кровь… Госпожа, у вас так много крови, — пролепетала Элоди, с ужасом глядя на тёмное, расползающееся пятно на рубахе своей хозяйки.       — Ничего… Перевяжем, — сквозь зубы процедила Оливия, пытаясь дышать ровнее. — Нам нужно уйти как можно глубже в лес.       Они шли вперёд. Оливия брела тяжело, опираясь на стволы деревьев, а Элоди шла рядом, не сводя с неё испуганного, растерянного взгляда. Алые капли падали на прошлогоднюю листву, оставляя за ними след.       Тень невыносимой боли искажала красивое лицо герцогини, но в её глазах, помимо страдания, горела новая, незнакомая Элоди решимость — решимость выжить любой ценой.