Останься

      Дни тянулись медленно, но каждый приносил с собой каплю силы. Жар окончательно отступил, оставив после себя лишь изматывающую слабость. Оливия уже могла бодрствовать по несколько часов, но её тело, этот некогда совершенный инструмент воли и власти, оставалось чужим и непослушным.       Она дремала, когда сквозь тонкую пелену сна почувствовала знакомое, почти неощутимое присутствие. Открыв глаза, она увидела Элоди. Девушка все еще сидела у её постели, как страж, высеченный из камня усталости и упрямства. Казалось, она не двигалась все эти дни, став неотъемлемой частью этой комнаты, как запах трав и тлеющих углей.       — Иди поспи, Элоди, — тихо сказала Оливия. Голос, ослабевший и хриплый, был едва узнаваем. Девушка вздрогнула, словно очнувшись, и отчаянно замотала головой.       — Нет. Я здесь посижу.       — Это приказ, — в голосе Оливии появилась та самая власть, что заставляла трепетать генералов. — Иди. Отдохни.       Элоди нехотя поднялась. Её движения были скованными, мучительными, будто каждое слово госпожи причиняло ей физическую боль. Она отошла в тёмный угол комнаты, но не ушла. Прислонившись к стене, она застыла там, её взгляд, был прикован к Оливии. Она боялась. Боялась, что стоит ей закрыть глаза, и её госпожа снова начнёт метаться в бреду, сгорая в лихорадке, а её, Элоди, не будет рядом, чтобы удержать её на этом свете.       Оливия, слишком слабая для борьбы с этим молчаливым неповиновением, снова погрузилась в дрёму. Когда она проснулась в следующий раз, мир встретил её тихим, мерным посапыванием. Элоди сидела на своём посту, но сон всё же одолел её. Склонив голову на край кровати, она спала. Она ослушалась приказа. Опять...       — О, боги, — прошептала Оливия, и в её голосе не было гнева. Лишь изумлённое, почти нежное признание чужого упрямства. — Какая же ты... Упрямая.       Медленно, боясь нарушить хрупкий мир, она протянула руку и коснулась тёмных волос Элоди. Мягкие, чистые, они пахли мятой. Герцогиня провела по ним ладонью — жест, который она не позволила бы себе никогда в прошлой жизни. Это была безмолвная, усталая благодарность, признание долга, который нельзя измерить золотом.

***

      Прошла ещё неделя. Силы по капле возвращались, но Марта была непреклонна, как скала.       — Не вставать! Рана свежа, как утренняя роса! Одно неловкое движение — и всё моё лечение собаке под хвост!       Но через три недели терпение Оливии, закалённое в битвах и дворцовых интригах, лопнуло. Она чувствовала себя пленницей в этой тёплой, пахнущей травами хижине.       — Марта, мы едем в Герцагство Волгар. Сегодня, — заявила она, и её тон не оставлял места для возражений. Лекарь всплеснула руками, пыталась протестовать, но наткнулась на взгляд, перед которым отступали армии. Это была воля герцогини Декстер, и с ней не спорили.       — Хорошо, — сдавленно произнесла Марта. — Но я еду с вами.       Дорога в замок Волгар стала для Оливии новым чистилищем. Каждый камень, каждая кочка отзывались в её теле тупой, раздирающей болью, словно рану вновь и вновь полосовали зазубренным ножом. Сознание то уплывало в вязкий туман, то возвращалось, принося с собой лишь тошноту и боль в боку. Она стискивала зубы и только холодные пальцы Элоди, крепко сжимавшие её руку, служили якорем, не дававшим утонуть в океане боли.       А в душе Элоди, с каждым поворотом колеса, росла своя холодная мука. Лес оставался позади, и впереди, на фоне серого неба, проступали грозные очертания замка Волгар. Камень. Холодный, безразличный, вечный. Для Оливии это был дом кузины, спасение. Для Элоди — воплощение всего, от чего она бежала всю жизнь. Новая клетка, только больше и богаче. Место чужих законов, где она — никто, вещь, рабыня. Что ждёт её там? Наказание? Гнев могущественной кузины ее госпожи? Её сердце сжималось в ледяной комок. Ей хотелось развернуться и бежать без оглядки в спасительную чащу, где деревья не судят, а свобода пахнет влажной землёй. Но она не могла. Рука Оливии в её руке была цепью и обещанием одновременно.       Когда телега, скрипя, остановилась у массивных, окованных железом ворот, и Марта зычно крикнула страже, внутренний двор замка взорвался суматохой. Грохот поднимаемой решётки, лязг оружия, громкие голоса. И сквозь этот хаос, расталкивая слуг, из главных дверей выбежала сама герцогиня Тереза Волгар.       — Оливия! Ради всех святых, что произошло?! Тебя ищут по всему королевству!       — Долгая история, кузина, — слабым голосом отозвалась Оливия.       — Её светлости нужен покой! — сказала Марта, кланяясь герцогине Терезе. — Прикажите принести носилки! И лекаря! Рану нужно срочно обработать!       Началась суета. Стражники окружили телегу. Люди в богатых одеждах отдавали приказы. Принесли носилки. И в этот момент, в этом урагане чужой заботы, Элоди почувствовала себя невидимой. Она смотрела, как Оливию забирают у неё из рук.Перекладывают на носилки. Оливия в безопасности. Вот лекари, слуги, стража, могущественная родственница. Её миссия выполнена. Оливия спасена. И в этот самый миг древний, отточенный годами рабства инстинкт выживания закричал в её голове: «БЕГИ! ПОКА ВОРОТА ОТКРЫТЫ! ПОКА ТЕБЯ НЕ ЗАМЕТИЛИ! БЕГИ!»       Она больше не думала. Тело действовало само. Она выбралась из телеги. Шаг назад, ещё один. Она развернулась и бросилась к спасительному проёму ворот, к обещанию неба и свободы.       — Девушка убегает! Стой! Куда ты! — раздался резкий окрик стражницы.       Оливия, которую уже уложили на носилки, услышала это. Боль пронзила её, но нечто более сильное заставило её приподняться на локтях, игнорируя протестующий вопль Марты:       — Ваша светлость, не двигайтесь! Рана!       Но Оливия не слушала. Её взгляд лихорадочно метался по двору, ища хрупкую фигурку, бегущую к воротам.       — Элоди? Стой! — её голос был слаб, он утонул в шуме двора. — О, боги, ну что за упрямица! — вырвалось у неё с отчаянием.       Но Элоди, охваченная страхом, уже ничего не слышала. Два стражника легко нагнали её, железные пальцы сомкнулись на её плече. Она испуганно замерла в их руках, вся дрожа в ожидании неминуемого удара.       Тереза смотрела на эту сцену с недоумением.       — Оливия, что происходит? Кто эта девушка?       — Моя... — Оливия на мгновение запнулась, слово "рабыня" показалось неуместным и грубым. — Я купила её в той деревне... На которую напали. Я выжила благодаря ей. Она напугана, — устало выдохнула она, чувствуя, как силы покидают её. — Не отпускай её, Тереза, но... — она с трудом поймала ртом воздух, — ... но не причиняй ей зла. Отведи в комнату. Приставь охрану, она... Любит убегать. Накормите, дайте ей отдохнуть. Она не преступница, — Оливия подняла на кузину свой усталый взгляд. — Она моя спасительница. Я объясню всё позже.       Она застонала от вспышки боли и без сил рухнула на носилки.       Тереза, всё ещё ничего не понимая, но безгранично доверяя кузине, решительно кивнула.       — Как прикажешь, — она повернулась к страже. — Отведите девушку в восточную гостевую комнату. Не причинять вреда. Но глаз с неё не спускать.       Элоди, слыша это, замерла в изумлении.       Её вели по широким коридорам, мимо гобеленов и начищенных доспехов. В чистую, светлую комнату с настоящей кроватью и окном, выходящим в сад. С ней обращались сдержанно, но без жестокости. Этот поворот был настолько невозможен, настолько противоречил всему её жизненному опыту, что её паника сменилась оглушающим шоком. Она перестала сопротивляться, позволяя увести себя в свою новую, непонятную, пугающую и... Позолоченную клетку.