Останься

      Обочина дороги встретила их, как последняя гавань перед бездной небытия. Пыльная, поросшая жесткой травой, она стала пределом их сил. Тело Оливии, лишенное воли, обмякло и тяжело повисло на плече Элоди. Каждый хриплый, рваный вздох герцогини отдавался в ушах молодой рабыни погребальным звоном. Шаг, ещё шаг — и мир перед глазами Оливии окончательно растворился в мутной серой пелене, сквозь которую прорывались лишь багровые вспышки боли от раны, пылающей в боку неугасимым огнем.       Элоди, сама качаясь от изнеможения, в отчаянной мольбе озиралась по сторонам. Лес, ещё недавно казавшийся спасением, теперь стоял безмолвной, равнодушной стеной. Небо, затянутое облаками, было глухо к её мольбам, обращенным ко всем богам, чьи имена она когда-либо слышала на кухнях своих хозяев и на деревенских ярмарках.       И когда последняя искра надежды почти угасла, вселенная, казалось, сжалилась. Из-за поворота, сначала как тихий перестук, а затем как явь, показалась запряжённая лошадью телега. Её медленный, скрипучий ход был музыкой для слуха Элоди. В телеге сидели две женщины в простых льняных платьях и чепцах, их лица были обветрены, а руки привычны к труду. Увидев две фигуры, застывшие на обочине в позе сломленного отчаяния, они натянули вожжи.       — Умоляю вас, помогите моей госпоже! — голос Элоди сорвался, превратившись в сдавленный шепот, а на ресницах заблестели непрошеные слёзы. — Её нужно доставить в замок Волгар!       Одна из женщин, постарше, с добрыми и проницательными глазами, соскользнула с телеги. Она подошла ближе, внимательно посмотрела в бледное, почти безжизненное лицо Оливии, тронула её лоб.       — До Волгара ещё полдня пути, а то и больше, — сказала она, и её спокойный голос не оставлял сомнений. — А твоей госпоже не дотянуть и до полудня. Жар у неё сильный, а дорога тряская. Мы везём молоко в деревню. Поедем с нами, дитя. У нас есть лекарь, Марта. Она травами и не таких с того света вытаскивала.       Элоди, не раздумывая ни секунды, благодарно кивнула. Выбора не было. Втроём они с невероятным трудом, стараясь не причинять лишней боли, перенесли Оливию в телегу и уложили на мягкую, пахнущую летним лугом солому. Элоди устроилась рядом, положив голову герцогини себе на колени, и её рука инстинктивно легла на холодный, влажный лоб госпожи.       Дорога превратилась в медленную, мучительную пытку. Каждый толчок, каждый камень под колесом отзывался стоном, срывавшимся с губ Оливии. Она металась в лихорадке, её сознание стало полем битвы, где обрывки воспоминаний смешивались с горячечным бредом. Слова, невнятные слетали с её губ, чьё-то имя, повторяемое с такой сокрушительной тоской, что у Элоди холодела кровь.       — Прости... Амелия, прости... — шептала Оливия, и в этом имени слышалось нечто большее, чем просто сожаление. В нём была бездна вины, утраты и любви, такой сильной, что она пережила саму жизнь. Элоди невольно содрогнулась, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки. Кто эта Амелия, чей призрак так терзал её могущественную хозяйку?       — Я здесь, госпожа, я с вами, — шептала Элоди в ответ, как заклинание, смачивая пересохшие губы Оливии водой из фляги, которую дала ей одна из женщин.       На мгновение лихорадочный туман в глазах Оливии рассеялся. Взгляд, мутный и расфокусированный, с трудом остановился на лице рабыни.       — Не сбежала ещё... — прохрипела она, и в уголке её рта дрогнуло нечто, бывшее когда-то надменной усмешкой, а теперь ставшее лишь жалким её подобием.       — Нет. Я здесь.       Деревня встретила их тишиной, нарушаемой лишь лаем собаки. Лекарь Марта, женщина старшего возраста, с руками, исчерченными сетью морщин и окрашенными соком трав, не задавала лишних вопросов. Один взгляд на Оливию сказал ей всё. Она лишь молча кивнула и указала на низкую дверь своего дома, вросшего в землю.       Комната пахла дымом, сушёной мятой, полынью и ещё чем-то горьким, целебным — запахом самой жизни, борющейся со смертью. Оливию осторожно перенесли на широкую лавку, покрытую овчиной.       — Кто она? — коротко спросила Марта, срезая острым ножом пропитанную кровью повязку. Рана под ней была страшной: края воспалены, кожа вокруг приобрела нездоровый, багровый оттенок.       — Герцогиня Декстер. Она моя хозяйка, — тихо ответила Элоди, её голос казался чужим в этой густой тишине.       — Что случилось?       — На деревню напали кочевники. Герцогиня вступила в бой... Её ранили саблей в бок. Мы шли через лес... Попали в болото...       — Болотная грязь, — Марта цокнула языком. — Хуже не придумаешь. Гной пошёл внутрь, — она резко повернулась к Элоди. — Пойди и закипяти воду, потом будешь держать ее.       Последующие часы слились для Элоди в одно сплошное полотно из боли, страха и запахов. Она стала продолжением воли Марты, её руками, её тенью. Она держала ледяные руки Оливии, вцепившись в них до побелевших костяшек, пока Марта скребком из оленьего рога, вываренным в кипятке, безжалостно вычищала почерневшие края раны. Воздух наполнился низким, утробным стоном Оливии, который переходил в крик, когда лекарь поливала рану обжигающим уксусом. Шипение, хриплое дыхание и мерный гул котла с кипящей водой создавали адскую симфонию.       Затем пришёл запах мёда и воска. Густая, тёмная мазь, которую Марта накладывала на очищенную, кровоточащую плоть, словно запечатывая врата в преисподнюю. Горькие отвары, которые Элоди с трудом, по капле, вливала сквозь сжатые зубы герцогини. И бесконечная смена холодных компрессов на лбу, в тщетной попытке сбить неистовый жар, сжигавший её изнутри.       Элоди не отходила ни на шаг. Она дремала, уронив голову на край лавки, и во сне ей продолжал чудиться тот же бред — стоны, имя «Амелия» и чувство леденящей, чужой тоски, ставшей почти своей.       Перелом наступил глубокой ночью, в тот час, когда мир замирает между вчера и завтра. Оливия вдруг выгнулась дугой, её тело забилось в страшных конвульсиях, кожа стала обжигающе горячей. А потом, так же внезапно, она обмякла, покрывшись ледяным, смертельным потом. Марта, без единого слова, схватила её за запястье, прислушиваясь к ниточке пульса. Элоди замерла, не дыша, её взгляд был прикован к заострившемуся, побелевшему, как воск, лицу герцогини.       — Всё, — прошептала лекарь. — Теперь либо её сила, либо...       Она не договорила. В этой тишине слова были излишни. Элоди наклонилась к самому уху Оливии, не отводя взгляда от её лица, и зашептала, вкладывая в каждое слово всю свою волю, всё своё отчаянное желание:       — Останьтесь... Останьтесь! Госпожа...       И Оливия осталась. Словно услышав этот зов с самого края пропасти, её душа зацепилась за жизнь. Под утро жар спал, сменившись глубоким, истощающим, но уже здоровым, целительным сном.       — Поешь, дитя, — сказала Марта, увидев измождённое, осунувшееся лицо Элоди с тёмными кругами под глазами. — Ей полегчало, а тебе силы нужны. Иди на кухню, там похлёбка в печи. Помойся. В сундуке найдёшь чистое платье.       Нехотя, словно отрывая часть себя, Элоди отошла от госпожи и направилась на кухню.       Прошло ещё два дня. Два дня тишины, запаха трав и медленного возвращения жизни. Элоди, вымытая и переодетая в простое чистое льняное платье, дремала в кресле у постели, положив руки на край кровати. И вдруг она почувствовала слабое, едва заметное движение.       Она открыла глаза. Оливия смотрела на неё. Взгляд был ясным. Усталым, измученным, но абсолютно осознанным. Слабая рука герцогини медленно поднялась и коснулась её волос. Движение было легким, но для Элоди оно стало оглушительным.       — Вы... Вы очнулись! — Выдохнула она, и в её голосе прозвучало такое безмерное облегчение, что оно было красноречивее любых слов.       — А ты... Всё ещё здесь, моя непокорная? — голос Оливии был тихим, едва различимым шелестом, но на её губах играла слабая, но настоящая улыбка.       Элоди лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как к горлу подступает комок.       — Не сбежала... Ещё... — слабая улыбка тронула бледные губы Оливии, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на удивление.       В этот момент в комнату, неся чашку с дымящимся отваром, вошла Марта. Увидев бодрствующую пациентку, она улыбнулась.       Оливия, верная своей натуре, тут же попыталась приподняться, чтобы взглянуть на рану, но тут же поморщилась от боли.       — Нет-нет, не двигайтесь, ваша светлость! — строго, но без подобострастия сказала Марта. — Рана только-только начала затягиваться. Пришлось её хорошенько почистить, вытравить всю гниль. Я наложила заживляющие мази из мёда и живицы, поила вас травами против лихорадки и заразы.       — Я отблагодарю вас, — твёрдо, несмотря на слабость, сказала Оливия. В её голосе уже прорезались прежние властные нотки. — Как только доберусь до замка моей кузины, вы получите всё, что пожелаете.       Затем её взгляд переместился на Элоди. Она окинула её медленным, оценивающим взором, словно видела впервые. Вымытая, отдохнувшая, одетая в простое и чистое платье, девушка выглядела иначе. Её красота, прежде дикая, загнанная и испуганная, теперь обрела спокойствие и чистоту. Она стояла прямо, и хотя взгляд её был опущен, в этом не было прежнего рабского страха — лишь глубокая усталость и новое, неведомое достоинство.       — И благодарю за заботу о моей рабыне, — добавила Оливия, обращаясь к Марте. — Я вижу, о ней хорошо позаботились.       — Девушка не отходила от вас ни на шаг, ваша светлость, — просто ответила лекарь, помешивая отвар. — Прикладывала компрессы, поила отварами, держала вас, когда вам было совсем худо. Должно быть, вы очень добрая хозяйка, если рабыня так вам предана.       Оливия медленно перевела взгляд обратно на Элоди, которая застыла под этим пронзительным взором.       — Преданная... — протянула Оливия, и в её голосе было удивление ирония и... Ласка, чего Элоди никогда раньше не слышала от своих прежних хозяев. — Но ужасно непокорная.