Останься

      Солнечный луч, пробивавшийся сквозь стекло, отмечал медленное течение времени, каждый день похожее на предыдущий. Элоди сидела, прижавшись спиной к холодному камню в углу, обхватив колени руками. Её единственной одеждой была простая рубашка, одеваться она больше не хотела. Легкое, едва заметное покачивание вперед-назад было единственным движением, которое помогало ей заглушить гулкую тоску и жуткую тишину этой позолоченной клетки.       Дверь открылась с привычным скрипом. Вошла Екатерина, неся кувшин с горячей водой для вечернего омовения.       — Не надо было пытаться сбежать, — голос управляющей был ровным, в нем не было ни упрека, ни злости, просто констатация очевидного. Она поставила кувшин на резной столик. — Вот твоя госпожа разгневается, узнав.       Элоди не ответила. Она даже не подняла головы, лишь сильнее вжалась в холод камня, пытаясь стать меньше, невидимей. Мысль о гневе Оливии не вызывала страха, только странную, тягучую жалость к самой себе. Она не хотела сердить её. Она просто хотела… Перестать чувствовать себя загнанным зверьком.       Дверь вновь открылась. Екатерина, уже собиравшаяся уходить, замерла и почтительно склонилась. Элоди инстинктивно подняла взгляд.       На пороге, опираясь одной рукой о косяк, стояла Оливия Декстер. Заходящее солнце, играя в пылинках, освещало её силуэт. На ней было платье глубокого пурпурного цвета, подчеркивавшее мраморную бледность кожи и черноту убранных в аккуратную прическу волос. Она была еще худой и бледной, но тень былой мощи угадывалась в широких плечах и властной осанке. Но в её глазах горела та самая, знакомая Элоди сила — уставшая, но несломленная. Она была ослепительно прекрасна, и Элоди невольно застыла, завороженная этим видением.       — Вот она, ваша дикарка, — голос Екатерины прозвучал как будто издалека. — На кровати спать не желает. Есть в последнее время её тоже приходится уговаривать. Теперь даже перестала переодеваться, сидит весь день в рубахе в этом углу. Может, вы на неё повлияете?       — Она тоскует и напугана, Екатерина. Оставь нас, мы поговорим… — мягко, но не допуская возражений, приказала Оливия.       Управляющая поспешила выскользнуть, закрыв за собой дверь. Элоди поднялась и неуклюже поклонилась, глаза её по-прежнему были прикованы к герцогине.       — Ваша светлость, — прошептала она, и голос её сорвался.       Оливия сделала несколько шагов вперед, её взгляд скользнул по примятому одеялу в углу, по нетронутой кровати, по нетронутому ужину. На её губах играла легкая, усталая усмешка.       — Моя непокорная рабыня, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли гнева, только какая-то странная, почти нежная ирония. — Упрямая и ужасно непослушная. Опять пыталась сбежать? И что мне с тобой делать, а?       Элоди опустила глаза, сжимая в кулаках тонкую ткань своей рубашки. Её щеки залил густой румянец.       — Вы… Вы сказали, что выпорете меня.       — Хм… — Оливия приблизилась. От неё пахло лечебными травами и терпким парфюмом. — Ты этого очень хочешь?       — Нет, — девушка быстро, испуганно покачала головой, чувствуя, как смущение обжигает ее лицо.       — Может, объяснишь, куда ты все время хочешь убежать? У тебя есть куда бежать? Семья? Друзья? Кров?       — Нет, госпожа…       — Тогда перестань постоянно убегать. Это какая по счету была попытка? Третья? Четвертая?       — Четвертая… Кажется, — тихо выдохнула Элоди.       — И давай это будет последняя, — заявила Оливия, и её пальцы, теплые и уверенные, мягко приподняли подбородок девушки, заставляя встретиться с ней взглядом. — Прекрасно выглядишь, Элоди. Ты такая красивая! Тепло, уют и еда пошли тебе на пользу.       На мгновение по лицу Элоди пробежала смущенная, растерянная улыбка.       — А как вы себя чувствуете, госпожа?       — Намного лучше. Уже могу немного ходить, — Оливия отпустила её подбородок, и её взгляд снова стал серьезным. — Мне сказали ещё кое-что. Ты спишь на полу. Почему?       — Разве я заслуживаю такую кровать? — голос Элоди был почти неслышным.       — Ты много чего заслуживаешь, Элоди. Больше, чем думаешь.       — Я… Я не могу лечь в эту кровать.       Оливия тяжело вздохнула.       — Какая же ты упрямая!       Она сама подошла к кровати и медленно, с видимым усилием, опустилась на край.       — Подойди ко мне, Элоди.       Девушка неохотно, сделала несколько шагов. Оливия взяла её за руку и слегка потянула к себе.       — Сядь, — её голос был спокойным.       Девушка слегка уперлась, её тело стало напряженным.       — Если ты будешь упираться или сопротивляться, — голос Оливии стал тверже, — моя рана снова откроется. Ты хочешь этого?       Элоди замерла, её глаза расширились от такой мысли.       — Нет, госпожа! Никогда!       — Ну, тогда... Садись рядом, — Оливия усмехнулась.       Неуверенно Элоди позволила усадить себя на край ложа. Ей было неловко, чужеродно, страшно.       — Спать сегодня будешь здесь, — констатировала Оливия. Она слегка отодвинулась и, не отпуская руки Элоди, потянула её за собой, укладывая на подушки.       Паника снова накатила на девушку волной.       — Госпожа, нет, нет, прошу вас…       — Тише ты, глупая, — Оливия прилегла рядом, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Я ничего тебе не сделаю. Просто ложись. Ты же не хочешь, чтобы моя рана открылась, если ты начнешь сопротивляться и заденешь меня?       — Нет... — прошептала Элоди, и по её щекам разлился густой румянец стыда и смущения.       — Тогда ложись.       Элоди застыла на самом краю, готовая в любой момент сорваться и бежать. Оливия усмехнулась — низкий, хрипловатый смешок.       — Ооооо Непокорная девчонка!       И она легко, почти без усилия, притянула её ближе, к центру кровати.       — Спи, Элоди. Засыпай. Я останусь тут с тобой, чтобы ты не слезла и снова не забилась в свой угол. — Её рука легла на плечо девушки. — Пора привыкать к более комфортным условиям. Ты же теперь рабыня герцогини Декстер, а не какой-то простолюдинки.       Элоди замерла. Ей было не по себе, каждый мускул был напряжен. Если бы Оливия была здорова, она бы, конечно, оттолкнула её, вырвалась. Но Элоди не хотела поранить свою госпожу. Она лежала неподвижно, затаив дыхание.       — Засыпай, — тихо повторила Оливия, её дыхание уже стало ровным и тяжелым. Свободной рукой она натянула на них обоих тяжелое шелковое покрывало. — Все в порядке. Завтра пойдем прогуляться по саду. И ты больше не будешь спать на полу.       Слабость и лекарства быстро взяли свое — Оливия заснула почти мгновенно. А Элоди лежала без сна, прислушиваясь к её ровному дыханию. Она чувствовала себя странно. Ощущение от прикосновения руки на плече, вес покрывала, тепло другого тела рядом... Она одновременно отчаянно хотела сбежать от этого — от близости, от власти, от этой непонятной жалости, — и в то же время ей было... Непривычно приятно. Она чувствовала себя в безопасности. Защищенной. Мысль была настолько абсурдной. Она, жалкая рабыня, чувствует себя защищенной в объятиях своей хозяйки? Какой бред... С этой парадоксальной, убаюкивающей мыслью она наконец погрузилась в глубокий сон.       Утро пришло с привычным стуком в дверь. Она распахнулась, и на пороге появилась Екатерина с подносом. Увидев две фигуры в одной кровати под одним покрывалом, управляющая ахнула, и поднос едва не выскользнул у нее из рук.       — Простите, ваша светлость! Тысячу раз простите! — она засуетилась, готовая тут же ретироваться.       Элоди рывком села, её глаза метались от смущенной Екатерины к Оливии и обратно, полные паники и стыда.       Оливия медленно открыла глаза. Увидев панику на лице Элоди и смятение Екатерины, она лишь усмехнулась — спокойно и немного насмешливо.       — Не переживай, Екатерина. Принеси завтрак и для меня.       — Б-будет исполнено, ваша светлость! — женщина уже торопилась скрыться.       — И еще... — голос Оливии остановил её в дверях. Герцогиня обернулась к Элоди. — Прикажи принести для моей рабыни... Платье наложницы.       Воздух застыл. Элоди замерла, широко распахнув глаза. Её губы беззвучно зашевелились, пытаясь осмыслить услышанное. Стыд, шок, непонимание и какая-то дикая, запретная искра чего-то, что она боялась назвать, пронзили её насквозь. Она смотрела на свою госпожу, а та смотрела на неё с легкой, победоносной улыбкой, читая на её лице бушующую бурю и наслаждаясь её смятением. Игра только начиналась.