Останься

      Элоди бежала по холодным каменным коридорам, плиты уходили из-под ног, превращаясь в зыбкую, ненадежную поверхность. В ушах стоял гул, а в висках отчаянно билась всего одна мысль, одно воспоминание: этот взгляд. Пронзительный, изучающий, полный немого, сокрушительного потрясения взгляд герцогини Александры. Он прожег её насквозь, коснувшись чего-то глубоко внутри, там, где под толстым слоем забвения хранились хрупкие обломки её прошлого. Этот взгляд вызывал не только страх, но и странную, щемящую боль, отголосок того, что она не могла вспомнить.       Она ворвалась в свои покои, с грохотом захлопнула тяжелую дверь и прижалась к ней спиной, жадно глотая воздух. Сердце стучало так громко, что казалось было готово выскочить из груди. Почему? Почему эта властная, чужая женщина вызвала в ней такую сокрушительную бурю? Это был не просто трепет рабыни перед госпожой. Это было нечто иное, глубинное и пугающе необъяснимое.       Элоди замерла ожидая неминуемого. Сейчас дверь распахнется, войдут стражники, её потащат обратно, потребуют ответов на вопросы, которых она не знала. Но дверь оставалась безмолвной. Тишина в комнате сгущалась, становилась давящей, почти звенящей.       Её взгляд нашел в комнате тот самый угол, задрапированный густой тенью. Её убежище. Место, где она провела первые дни в этом замке — голодная, замёрзшая, испуганная, прижавшаяся к холодному камню, который казался тогда единственным другом. Этот угол был её маленькой крепостью в океане чужой, слепящей роскоши.       Она медленно подошла и опустилась на пол, вжимаясь спиной в знакомую кладку. Шершавая поверхность стены была прохладной и настоящей. Элоди обхватила колени руками, уперлась лбом в камень и зажмурилась, пытаясь силой воли загнать обратно ураган чувств, запереть его в самом темном подвале своей души. Здесь, в этом углу, все было проще. Здесь она была просто безымянной рабыней, а не загадкой, не объектом чьего-то тревожащего внимания.       Изможденная эмоциональным штормом, она уснула, не заметив этого. Сон был тяжёлым, без сновидений. Её вернуло в реальность легкое прикосновение к плечу. Элоди вздрогнула всем телом и распахнула глаза. Комната утопала в густом сумраке, и в этом полумраке над ней склонилась Оливия. Её иссиня-черные волосы были распущены и рассыпались по плечам. В руке она держала единственную свечу, и её живое пламя отбрасывало на лицо женщины теплые, пляшущие тени, смягчая его черты.       — Почему ты снова на полу? — Голос Оливии не расколол тишину, а вплелся в неё — тихий, без тени упрека, наполненный непонятной, обволакивающей нежностью. — Что произошло, Элоди?       — Я… я не знаю, — прошептала девушка, и собственный голос показался ей хриплым и чужим.       — Ты так испугалась моей матери?       Элоди не ответила, лишь глубже вжалась в стену, не находя слов, чтобы описать тот хаос, что бушевал внутри.       Оливия тяжело вздохнула и опустилась на пол прямо перед ней, поставив свечу на каменные плиты.       — Моя мать может казаться грозной, но её сердце справедливо. И оно полно благодарности к тебе. Ты ей понравилась. Не стоит так бояться.       Она протянула руку.       — Вставай, Элоди.       Девушка медленно, с огромной неохотой вложила свою ладонь в её. Оливия уверенно подняла её на ноги. Элоди стояла, опустив голову, бледная и совершенно потерянная.       Оливия смотрела на неё — на эту сломленную жизнью девочку с глазами, полными невысказанной тоски, — и её собственное сердце пронзила острая, внезапная боль.       — О, Элоди… — вырвалось у неё, и это было не просто имя, а стон, полный такой безграничной жалости и нежности, что у Элоди снова перехватило дыхание.       И в следующий миг Оливия притянула её к себе. Не властно, не требуя, а просто заключила в кольцо теплых, сильных рук. Элоди замерла, все её тело превратилось в один напряженный мускул, ожидающий подвоха.       Но ничего не последовало.       Были только объятия. Крепкие, но не сковывающие. Удерживающие, но не пленяющие. И они… Они приносили покой. Ледяная волна паники, державшая её в своих тисках весь день, начала медленно отступать, уступая место чему-то новому, незнакомому и пугающему своей безопасностью. Она позволила себе расслабить напряженную спину и доверить свой вес этой внезапной опоре.       И в тот самый момент, когда она это сделала, железные обручи, годами сжимавшие её душу, с оглушительным треском лопнули. Из глаз хлынули слёзы. Беззвучный, горячий ливень, горькие слёзы облегчения, которых она никогда себе не позволяла. Когда её в последний раз так обнимали? Память молчала. Вся её жизнь была калейдоскопом озлобленных лиц, грубых рук и боли. А эти руки… Эти руки держали её даря покой.       — Ну что ты, Элоди, что случилось? — Оливия не отпускала её, её голос звучал глухо, утопая в волосах девушки. Её ладонь мягко, успокаивающе гладила спину, худые, напряженные плечи. — Почему ты плачешь, милая?       — Я… Я не знаю, — снова прошептала Элоди, и это было абсолютной правдой. И тогда, повинуясь древнему, забытому инстинкту поиска защиты, она вцепилась пальцами в бархат платья Оливии, уткнулась лицом в её грудь и зарыдала — глухо, безутешно, по-детски выпуская наружу всё, что накопилось за годы.       — Тихо, тихо, — шептала Оливия, её губы касались виска Элоди. Она поднялась, не разжимая объятий, и повела её к кровати. Усадила на край и просто держала, позволяя выплакать всю боль, всю горечь, весь страх.       Тело Элоди сотрясалось от рыданий. Она плакала по своему украденному детству, по каждому унижению, по каждому удару, по тому всепоглощающему одиночеству, что выедало её изнутри. А Оливия была рядом. Её сильные, уверенные руки стали якорем в этом бушующем море отчаяния.       Когда поток слёз начал иссякать, превращаясь в тихие всхлипы, Оливия наклонилась и коснулась губами её лба. Легко, едва ощутимо. Элоди вздрогнула, но не отстранилась. Она подняла на Оливию заплаканные, опухшие глаза — и увидела в них не похоть, не жажду обладания, а ту самую глубокую нежность, что звучала в её голосе.       Оливия снова поцеловала её — в висок, где всё еще билась жилка. Её прикосновения не принуждали. Видя что Элоди не отстранилась Оливия коснулась её губ. Это был не поцелуй страсти, а тихое, вопрошающее прикосновение. Две одинокие души, ищущие отклика друг в друге. Элоди замерла на мгновение, а затем её собственные губы, дрожа, ответили — несмело, искренне, с полным доверием, которого она не знала никогда в жизни.       — Отдохни, Элоди, — произнесла Оливия, мягко разрывая поцелуй. Её теплое дыхание коснулось щеки девушки. — Я побуду с тобой, пока ты не уснёшь.       Оливия уложила девушку в постель, а сама устроилась рядом, поверх одеяла. Её руки не требовали большего — они лишь успокаивающе гладили её по волосам и спине. Время от времени её губы касались макушки Элоди, с бесконечным терпением и заботой.       Элоди не сопротивлялась. Не пыталась убежать. Впервые за долгие, мучительные годы она не чувствовала необходимости быть настороже. В этих объятиях не таилась угроза. В них был покой. Тот самый покой, о котором она даже не смела мечтать, считая его невозможной роскошью. Её веки налились свинцом, дыхание выровнялось, стало глубоким. Она слышала, как бьется сердце Оливии — мерный, убаюкивающий ритм чужой жизни, ставший её собственным якорем.       И последнее, что она почувствовала, прежде чем провалиться в глубокий, исцеляющий сон, было легкое, почти невесомое прикосновение губ к её виску и шепот, прозвучавший обещанием:       — Спи, моя храбрая девочка. Ты в безопасности. Я здесь.       И Элоди поверила. Впервые в жизни — безоговорочно поверила. И позволила сну унести себя, зная, что когда проснется, она все ещё будет в безопасности.