Останься

      Элоди проснулась одна. Просторная кровать казалась бескрайней и холодной, а шёлковые простыни хранили лишь слабый, ускользающий аромат чужого тела. Она осторожно прислушалась к себе, к своему телу. Не было ни боли, ни стыда, ни привычного отвращения, которое она ожидала почувствовать. Была лишь гулкая, звенящая пустота на том месте, где ещё несколько часов назад она ощущала тепло и защиту, и новое, трепетное предвкушение, похожее на тончайшую дрожь струны.       Она быстро совершила утренний туалет, облачилась в простое белое платье, которое теперь казалось символом невинности, а не рабства, и спустилась на кухню. Воздух здесь был плотным от запахов свежеиспеченного хлеба, жареного мяса и трав. Гудящий улей разговоров и звяканья посуды оборвался в тот самый миг, когда она переступила порог. Тишина, что воцарилась, была тяжёлой и враждебной. Взгляды других рабынь в их серых, грубых робах были острыми, они впивались в неё, полные немой, жгучей зависти.       — А ну-ка, прекратили пялиться! — Голос Екатерины, главной кухарки, прозвучал резко, как удар кнута, разрезая тягостное молчание. Она подошла к Элоди, застывшей с опущенными в тарелку глазами, и её тон мгновенно смягчился. — Все хорошо, дитя. Тебе нечего стыдиться.       Она наклонилась и прошептала ей на ухо, так, чтобы её слова не стали достоянием других:       — Я видела, как герцогиня Оливия выходила из твоей спальни этим утром. Она выглядела такой… умиротворенной. Впервые с тех пор, как погибла её подруга, госпожа кажется по-настоящему счастливой.       Элоди подняла на неё растерянный, непонимающий взгляд.       — Я… Мы просто…       — Не нужно слов, дорогая, — тепло улыбнулась Екатерина. — Ты настоящее чудо. Как только визит герцогини Александры закончится, тебя заберут в замок Декстер. Я буду очень по тебе скучать.       После завтрака Элоди укрылась в библиотеке, но её мысли были бесконечно далеки от тишины и мудрости, царивших здесь. Она бесцельно бродила между высокими стеллажами, не различая названий на корешках, проводя по ним кончиками пальцев и не ощущая фактуры кожи и пергамента. Все её существо было поглощено одним — воспоминанием о вчерашних прикосновениях. О чувстве абсолютного покоя. О тепле. О безопасности.       И о чём-то ещё. О новом, пугающе ярком и обжигающем чувстве, которому она наконец нашла имя: влечение. Оно пульсировало в ней горячей волной, заставляя кровь бежать быстрее, а ладони — влажнеть. Весь её жизненный опыт, весь инстинкт самосохранения кричал: «Беги! Прячься! Опасность!». В панике она схватила с полки первую попавшуюся книгу и бросилась прочь, назад, в спасительную тишину своей комнаты, в свой безопасный угол.       Она вылетела из-за стеллажа в главный проход и врезалась во что-то твёрдое и теплое. Раздался резкий, сдавленный вдох боли. Элоди отшатнулась и увидела Оливию, которая, заметно побледнев, прижимала руку к боку.       — Снова бежишь? От чего на этот раз, дитя? — В голоси Оливии чувствовалось уже привычная усмешка.       — Простите, госпожа! Я сделала вам больно?       — Ты влетела прямо в мои заживающую рану. Ничего смертельного. Так куда ты мчалась с таким отчаянием? — Её взгляд упал на книгу в руках Элоди. Та молча протянула её. Оливия взглянула на тисненую обложку и рассмеялась — низким, хрипловатым смехом. — «Трактаты о ведении посевных работ»? Уверена, что это именно то, что будоражит твое воображение?       Элоди вспыхнула до корней волос. Оливия, наблюдая за ней, мягко обняла её за талию.       — Пойдем, подберем тебе нечто более увлекательное.       В глубине библиотеки Оливия уверенно вела её между стеллажей.       — Романы — здесь. Поэзия — вот тут. Чего желает твоя душа?       Но Элоди не слышала слов. Единственной реальностью для неё была сильная, уверенная рука на её талии. Её тело отвечало на это простое прикосновение мгновенной дрожью, и жар волнами расходился по коже.       — Стихи… — выдохнула она, сама не понимая, что говорит.       Оливия сняла с полки тонкий томик в бархатном переплете.       — Вот. Полагаю, это доставит тебе больше удовольствия, чем агрономические трактаты.       Элоди механически прижала книгу к груди, не в силах отвести взгляда от лица Оливии. Та смотрела на неё с теплым, изучающим любопытством.       — Что с тобой, Элоди? Ты вся дрожишь, щёки пылают… Обычно ты дерзкая и колючая. А сейчас? В чем дело, милая? — Оливия чуть наклонилась, заглядывая ей в глаза. Элоди инстинктивно отшатнулась, и по губам Оливии скользнула понимающая улыбка. — Милая… Неужели это то, о чем я думаю? Ты вспоминаешь вчерашнюю ночь?       Она притянула Элоди к себе, и на этот раз сопротивления не было. Тело девушки поддалось, мягко и доверчиво прильнув к Оливии.       — Куда же исчезла моя непокорная, капризная рабыня? — прошептала Оливия, её губы почти касались уха Элоди. От горячего дыхания по коже пробежали мурашки. — Я вижу лишь взволнованную, возбужденную девушку. О чем ты думаешь, Элоди?       Девушка прерывисто выдохнула, едва удерживаясь на ногах. Колени ослабели. Оливия, не отпуская её, мягко повела за собой к глубокому креслу у потухшего камина. Она опустилась в него и увлекла Элоди следом, легко усадив к себе на колени.       — Расслабься, — её голос стал бархатным, гипнотизирующим. — Ты ведь хочешь моих прикосновений?       Её пальцы легли на затылок Элоди, нежно зарываясь в волосы и заставляя её склонить голову. Первый поцелуй был таким же нежным, как и накануне — вопрос, а не требование. Но в нем уже звучала уверенность и обещание.       Элоди растворилась. Книга с глухим стуком упала на толстый ковер, но ни одна из них не обратила на это внимания. Её мир сузился до ощущений: ладони Оливии, скользящие по спине, губы, исследующие её шею, щёку, снова находящие её губы. Она отвечала неумело, но отчаянно, с растущей смелостью, полностью открываясь этому новому, ослепительному чувству.       — Ты ведь хочешь этого, Элоди? — Голос Оливии был низким, густым от просыпающегося желания.       Элоди лишь зажмурилась, сильнее вжимаясь в неё, всем телом умоляя не останавливаться.       — Хочешь? Ответь мне.       Оливия слегка отстранилась, всматриваясь в её запрокинутое, раскрасневшееся лицо. Потеряв контакт, Элоди растерянно открыла глаза, и её губы сами потянулись навстречу.       — Скажи мне, милая…       — Хочу… — это был едва слышный, сдавленный стон, вырвавшийся из самой глубины её существа.       — Чего ты хочешь?       — Вас… Хочу…       — Моя капризная, непокорная девочка, — Оливия с явным торжеством провела пальцем по её горящей щеке. — Кричала, что этому никогда не бывать, а теперь сгораешь в моих руках.       — Прошу вас, госпожа… — простонала Элоди, и в её голосе звучала настоящая, животная мольба.       Оливия снова притянула её к себе, возобновляя поцелуи. Теперь её руки стали смелее, они ласкали её бока и бедра сквозь тонкую ткань платья, заставляя Элоди выгибаться и тихо стонать ей в губы. А потом она снова остановилась.       Элоди замерла, превратившись в одно сплошное, мучительное ожидание.       — Ты ведь знаешь, где мои покои, Элоди? — Губы Оливии скользнули по мочке её уха.       Девушка, не в силах вымолвить ни слова, лишь судорожно кивнула.       — Приходи сегодня ночью, — прошептала Оливия, и в её голосе хриплая страсть переплеталась с обволакивающей нежностью. — И я покажу тебе больше, чем просто поцелуи. Приходи, если ты действительно этого хочешь.       Она подняла Элоди со своих колен и встала сама, все ещё держа её за руки.       — Подумай, милая. Подумай, готова ли ты к большему. И если ответ — да… Приходи ко мне.       Оливия наклонилась и поцеловала её в последний раз — долго, глубоко, забирая с собой остатки её воли и рассудка.       — Приходи, — повторила она и вышла из библиотеки, оставив Элоди одну посреди тишины, книг и её собственного смятения.       Элоди стояла, опираясь о стеллаж, её тело била крупная дрожь. Губы горели, кожа помнила каждое прикосновение, а в ушах звенел приказ: «Приходи…». Воздух вокруг, казалось, все ещё вибрировал от их близости. Она медленно опустилась на колени, подняла с пола забытую книгу и прижала её к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Пустота внутри исчезла. Её до краёв заполнило новое, всепоглощающее и пугающее своей силой желание. И решение, которое уже было принято за неё. Или ею самой.