Fate/Battle Faceted Glass

      Звон разбитого хрусталя эхом разнёсся по залу — осколки разлетались прозрачным фейерверком, и в нём отражался свет догорающих свечей, преломляясь в тысячи янтарных и багровых зайчиков.       Графин, наполненный густым красным вином, опрокинулся с глухим стуком, и алая жидкость, неотличимая от настоящей крови, хлынула на каменный пол, растекаясь по нему причудливыми узорами — словно вены ожившего мертвеца. Она заполняла углубления и соединяла трещины, превращая холодный камень в карту неведомых земель — живую и пульсирующую мозаику, шепчущую проклятия минувших веков.       Князь Влад III стоял посреди этого разорения. Его человеческий облик вернулся к нему, но не принёс покоя. Грудь тяжело вздымалась под белоснежной рубашкой, разорванной у ворота, и сквозь тонкую ткань проступали следы ещё не заживших ран — багровые линии, которые пульсировали в такт его сбивчивому дыханию. Светлые волосы, некогда гладко зачёсанные, теперь разметались по бледному лбу влажными прядями, и когда он резко поворачивал голову, они хлестали его по щекам. Глаза, эти зеркала души, пылали жарким праведным огнём гнева, в котором плескалась смесь болезненных чувств. — Как вы могли?! — его голос сорвался на хрип, в котором слышалась глубокая, вековая обида. — Как вы могли обратить меня в это чудовище?! В это… в это ничтожество, созданное человеческими фантазиями?!       Он с размаху смахнул со столика последние бокалы — те разлетелись вдребезги, добавив осколков к уже усеянному ими полу. Вино, словно настоящая кровь, стекало по его рукам, пачкало манжеты белоснежной рубашки.       Влад схватился за край тяжёлого дубового стола. Костяшки его пальцев побелели — так сильно, что казалось, вот-вот треснет кожа. С яростным рыком, от которого задрожали витражи, он рванул от себя — и невероятная сила, заключённая в его движении, заставила массивную мебель скрипнуть в предсмертной агонии. Стол, не выдержав напора, с протяжным скрипом отлетел в стену, разнёс вдребезги старинную антикварную вазу, что стояла там, сохраняя в себе пыль веков и тайны забытых эпох.       Хрупкая ваза, хранительница времени, не смогла выдержать мощи древней ярости. Она раскололась с оглушительным звоном, и её осколки разлетелись по полу, словно призрачные тени, вырвавшиеся из плена веков.       В воздухе, казалось, витало эхо давно забытых страданий, и каждый осколок мерцал, словно глаз, наблюдающий за происходящим из глубины веков. — Он смеялся! Этот царский пёс! — Влад метался, словно загнанный зверь в клетке. — Он смеялся надо мной, над моей легендой, над моей честью!       Синьора не шелохнулась. Она сидела в своём кресле — высоком, с изогнутыми подлокотниками, больше похожем на трон, — и смотрела сквозь своего Слугу. Её нога, изящно закинутая на ногу, мерно покачивалась, и кончик бархатной туфельки, алой, как запёкшаяся кровь, вычерчивал в воздухе невидимый круг. Рана на её бедре, оставленная саблей Фёдора, медленно затягивалась — магия действовала сама, почти незаметно, как дыхание ночи, поглощающей свет. Она не пыталась остановить своего Лансера. Наоборот, она давала ему волю пережить свои чувства за их двоих, ведь сама Синьора позволить себе этого не могла. Уже очень давно она не позволяет себе слабости перед мужчинами — её маска безупречного хладнокровия не знает трещин, а сердце, если оно ещё бьётся, скрыто за бронёй веков. — Вы слушаете меня?! — его кулак с силой обрушился на каменную стену. Стена отозвалась глухим, низким гулом, осыпав его плечо мелкой каменной крошкой, и на костяшках выступила кровь — тонкие, алые полоски, смешавшиеся с вином. — Signora Maria! Mi risponda! (Ответьте мне!)       Синьора подняла руку, рассматривая тонкие пальцы с безупречным алым маникюром в тонких рубиновых кольцах. На тыльной стороне ладони ещё виднелись следы двух оставшихся «лепестков» — символов командных заклинаний. Один уже был потрачен впустую оставив на руке тусклый серый след. От этой мысли к её закалённому сердцу подкрадывался страх поражения — холодный, трепещущий, почти позабытый.       Не страх смерти. Не страх поражения. А страх, что в следующий раз, когда она отдаст приказ, его может не стать рядом, чтобы исполнить. Она прогнала эту мысль.       Влад сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в руках. — Вы видели, как я теряю себя! — его голос стал тише, но от этого не менее пронзительным. — Как тьма поглощает всё, что во мне осталось человеческого! Вы знали об этом — и всё равно отдали приказ!       Синьора медленно перевела взгляд. Её алые глаза скользнули по его фигуре — по разорванной рубашке, по дрожащим пальцам, по каплям крови, что смешались с вином и теперь стекали по его рукам, пачкая белый мраморный пол. — Я действовала ради высшей цели, — её голос прозвучал ровно, без тени раскаяния. — Вы сами знаете, что на кону. — И это всё?! — Влад шагнул к ней, сокращая расстояние одним резким движением. Он навис над её креслом, упёршись руками в подлокотники, и его лицо оказалось так близко, что она могла ощутить его дыхание — горячее, рваное, пахнущее вином и озоном. — Вы знаете? Вы знаете, каково это — чувствовать, как проклятие пожирает вас изнутри?       Её взгляд не дрогнул. Но спокойствие это было обманчивым. В воздухе вокруг неё витал запах ладана. И под ним, едва различимый, — аромат маргариток. Сухих, утративших всю свою свежесть, но сохранивших форму, как те, что находились под стеклянным куполом в опочивальне Синьоров Бакарди. — Si, — выдохнула она. — Знаю.       Влад замер, пытаясь совладать с бурей эмоций.       Она знала.       Конечно же она знала.       Потому что сама была чудовищем прошлой ночью. Потому что сама чувствовала, как тьма смыкается вокруг, когда она теряет контроль. Потому что сама боялась превратиться в то, что уже однажды похоронила под слоями веков и сожалений. И сейчас он смотрел на неё — на эту женщину, что сидела перед ним в разорванном платье, с затягивающимися ранами и с серым шрамом на руке — и не мог вымолвить ни слова. В его груди клокотало что-то, что он принимал за гнев. За обиду. За стыд от того, что она превратила его в Дракулу.       Но настоящая боль пришла в тот момент, когда она упала с неба — подбитая, истекающая кровью, с обломками ледяных кристаллов, торчащими из груди. В тот момент, когда он, всемогущий князь Влад III, облачённый в легенду о всемогущем Дракуле, не смог её защитить. В тот момент, когда она прижалась к нему и прошептала «Sei qui…» — и он почувствовал, как её жизнь утекает сквозь его пальцы.       Вот что жгло его изнутри.       Не проклятие.       Не Благородный Фантазм.       А собственная беспомощность. — Вы — мой Слуга, — произнесла она твёрдо, и в её голосе не было упрёка. Только констатация факта. — И вы исполняли свой долг. — Долг? — Влад отступил на шаг, и его руки бессильно упали вдоль тела. — А что насчёт моего права на выбор? Что насчёт того, кто я есть — не как оружие, а как человек?       Она молчала.       Огонь в камине трещал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Осколки хрусталя блестели, как застывшие слёзы, а алое вино на полу напоминало карту судьбы — запутанную, извилистую, с множеством путей, но без единого верного.       Влад опустил голову.       Гнев постепенно угасал, оставляя после себя пустоту и усталость. Он провёл рукой по лицу, размазывая капли вина — или крови, — и тихо, почти шёпотом, произнёс: — Скажите мне правду, Мария… Вы когда‑нибудь видели во мне что‑то большее, чем инструмент?       Вампирша вздрогнула. Её губы предательстки дрожали в сомнении, стоит ли дать словам волю, что так отчаянно просятся наружу.       Она поднялась с кресла.       Медленно, опираясь на подлокотник — её тело всё ещё помнило боль. Подошла к нему — вплотную. Почти касаясь грудью его груди. Подняла руку и положила ладонь на его щеку. Её пальцы были холодными.       Но в этом холоде было больше жизни, чем во всех его пылких метаниях. — Ti amo, mio signore, — прошептала она, и в этом шёпоте слышалась бесконечная усталость. Та абсолютная, уничтожающая любовь, что заставляет женщин идти на отчаянный шаг. — Я люблю вас, мой Князь. Люблю достаточно, чтобы превратить в чудовище. Люблю настолько, чтобы пожертвовать вашей человечностью ради вашего спасения.       Она знала, почему он кричал. Почему метался по залу, круша мебель и разбивая посуду. Почему обвинял её в том, что стало его единственным шансом их обоих уберечь.       Он боялся.       Не за себя. За неё.       И от этого знания её сердце — то, что когда-то было живым и тёплым, — сжалось в комок.       Влад стоял не двигаясь. В его голове билась только одна мысль: она назвала его чудовищем. Но и она сама была таким же монстром той минувшей ночью. — Простите меня, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Я… я не смог вас защитить. Я позволил ей… позволил этой девчонке… — его пальцы обвили её тонкое запястье. — Я чуть не потерял вас.       Запахи смешались: его — озон и вино, её — ладан и маргаритки. Запах склепа и потерянного рая, запах женщины, которая уже похоронила свою дочь и боялась потерять ещё и его. И в этом столкновении двух одиночеств ночи родилось нечто третье — запах давно забытого чувства. Трепещущего ужаса. Страха, за ствоего Мастера, за своего Слугу. Страха, что в этой Войне они могут потерять друг друга.       Синьора убрала руку с его щеки, отвернулась и медленно пошла к выходу из зала. Каждый её шаг отдавался глухим эхом по каменным плитам, переступая через осколки хрусталя и разлитого вина. Алые следы её туфель оставались на камне — кровавые отпечатки, что вели из этого зала вон, в коридор, где тьма сгущалась, готовая принять свою королеву. — Maria, — позвал он тихо.       Она не обернулась. — Signora Maria, la prego…(Простите меня) — его голос сорвался, и в этом шёпоте прорвалась не гордость, а что-то более древнее, более уязвимое — почти детская и беспомощная мольба.       Синьора остановилась у самого порога. На мгновение её фигура замерла в проёме двери, подсвеченная сзади тусклым пламенем свечей — чёрный силуэт на фоне багрового заката, который уже никогда не наступит для неё в прывычном понимании. — Si riposi, signore, (Отдохните, мой господин )— сказала она, не оборачиваясь. — Мы слишком ослабли, чтобы вступать в новый бой. Придётся переждать и набраться сил.       Она шагнула в темноту.       Осколки хрусталя хрустели под ногами, а вино, смешавшись с пылью веков, превращалось в грязь — всё, что осталось от их былого союза.       Влад опустился на колени прямо в эту грязь. Он смотрел на свою руку — на пальцы, ещё недавно сжимавшие копьё, дышавшее чёрным пламенем. Он смотрел и не узнавал себя. Не знал, кто он теперь. Воин? Монстр? Игрушка в руках женщины, чья любовь оказалась страшнее любой ненависти? Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была слабой, почти незаметной — ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. — Прости… — прошептал он в пустоту, и слова эти, наконец, обрели истинный смысл. — Прости за то, что был слаб. За то, что чуть не потерял тебя.       Где‑то далеко, за стенами замка, завывал ветер, предвещая новые испытания. Осколки хрусталя и алое вино на каменном полу казались предзнаменованием — началом чего‑то нового… или концом всего, что они знали. Но теперь Влад понимал: главная битва — не с врагами. Главная битва — с самим собой. С той тьмой, что грозила лишить его не облика, а способности любить, защищать, быть рядом.