Fate/Battle Faceted Glass

      Белый высокий потолок. Изящная хрустальная люстра с засохшими мотыльками. Белоснежная тюль обвивала резную кровать из цельного дерева в покоях Леи.       Она лежала на мягкой большой постели. Пышное, воздушное одеяло, пахнущее свежестью, укрывало её. — Ты уснула, — сказала Франкенштейн.       Она стояла рядом, в своём белом платье. Франки стояла над ней, и Леа могла разглядеть её большие разноцветные глаза за длинной чёлкой. В глазах не было понимания, но что-то — возможно, лёгкое движение губ — заставило Лею сильнее закутаться в одеяло и отвернуться к стене. — Время завтракать, — продолжила Берсеркер. — Меня попросили тебя разбудить.       Леа медленно приподнялась. Пижама и волосы были сухими. Душ остался в её сне, растворяясь в розовых лучах рассвета. Но её тело помнило всё: тяжесть двух мокрых тел, обнявших её, руки, обвивающие кожу, губы, языки, вкус. — Приснилось? — спросила Леа. Голос прозвучал хрипло.       Она закрыла глаза. Внутри век всё ещё мерцали отблески: вода, пар и три силуэта, слившиеся в одну.       

Сон.

Только сон.

      Но почему тогда между ног всё ещё пульсирует? Почему губы горят так, будто их целовали — по-настоящему? — Ты красная как помидор, — заметила Берсеркер. — Температура? — Нет. — Леа открыла глаза. — Приснилось кошмарное. — Кошмар? — Франкенштейн склонила голову. — Почему тогда улыбаешься?       Леа поднесла руку к лицу. Пальцы дрогнули. Она улыбалась. — Ничего, — сказала она. — Просто странное послевкусие.       Она сжала одеяло в кулак и закрыла глаза на секунду. В темноте снова увидела их обеих: золотые и белые волосы с цветами вишни, смешивающиеся с водой. Четыре руки на её теле. «Я никогда никому не расскажу об этом сне», — подумала она.       Леа покачала головой, выбираясь из своего кокона. Встав на холодный пол, она чуть пошатнулась.       — Франкенштейн! — её голос был хриплым, но она прокашлялась и выпрямилась. Глупо, учитывая, что она стояла босиком, ночная сорочка задралась, а волосы торчали в беспорядке. — Я хочу переодеться. Можешь подождать за дверью, пожалуйста?       Берсеркер моргнула. — Твоя температура... — начала она. — С температурой всё в порядке! — Леа взмахнула рукой, прижала ладонь к пылающей щеке и зажмурилась. — Абсолютно в порядке. Выйди, пожалуйста. Сейчас.       В голове промелькнула мысль: если Слуга почувствует, что снилось её Мастеру...       Леа решила, что лучше умереть, выйти замуж за Кефира или сразиться со всеми вражескими Слугами сразу. Что угодно, только не этот разговор. — Ты в огне, — сказала она.       Эти слова прозвучали как приговор.       Слуга сделала шаг вперёд, и Леа отступила. Её спина упёрлась в кровать, и она потеряла равновесие, рухнув на спину в мягкость. В следующий миг Франки оказалась рядом — села на край матраса, нависнув над ней. Её платье упало белым облаком, скрывая их от остального мира.       Леа хотела возмутиться, отдать приказ, но смогла лишь выдохнуть, когда прохладная ладонь коснулась её живота.       Бледные тонкие пальцы Франки были ледяными. Настолько холодными, что Леа невольно выгнулась, когда её ладонь коснулась живота. Тело пылало, и Леа ощутила облегчение, будто её окунули в озеро в жаркий летний день. Мышцы напряглись, когда прохладные пальцы Франки коснулись кожи, и стон вырвался прежде, чем она успела сдержать себя. — Ты вся горишь, — повторила Франкенштейн властным, не терпящим возражений тоном. — Особенно здесь.       Её пальцы скользнули вниз, к краю сорочки. Леа остановила их, сжав запястье у своего пупка. — Франки...       Имя растворилось на её губах, когда Берсеркер наклонилась.       Поцелуй был не нежным. Он был глубоким, жадным, как глоток воды в пустыне или разряд электрического тока. Язык Франки проник между губами Леи, и та застонала — впервые так откровенно, так беззащитно. Вкус металла, озона, чего-то первобытного и электрического, что невозможно удержать в рамках приличий.       Леа закрыла глаза, наслаждаясь пронизывающей прохладой, которая успокаивала её, словно спасительный бальзам. — Лекарство, — прошептала Франки, отрываясь от её губ и спускаясь поцелуями к шее, к ключице, к вырезу тонкой сорочки. — Я знаю одно лекарство.             Её ладонь скользнула между бёдер Леи, и та вцепилась в рыжие волосы, зажмурилась, не зная — притянуть или оттолкнуть. Пальцы Слуги были холодными, но внутри Леи полыхало такое пламя, что этот холод казался благословением. — Не бойся, — сказала Франкенштейн, поднимая голову. Её глаза светились золотом, и в них больше не было непонимания — только абсолютная, звериная уверенность. — Я твоя Слуга. Я сделаю так, что тебе станет легче.              И когда она снова наклонилась — Леа закрыла глаза и провалилась в жар, который был сильнее любого пламени.