Белый дракон и чёрная птица смерти

Шорох ткани. Белая рубашка висит в темноте, как сброшенная кожа, повисшая на крюке. Лёгкое движение — будто она дышит. Голос. Ровный, холодный: — Сядь. Ровно. Лица нет. Только пальцы — длинные, сухие, костяные, как ветви мёртвого дерева. Они вытягивают ремень из петель. Пряжка щёлкает, и этот звук рвёт тьму, как раскат далёкого грома. Не двигайся. Металл скользит по коже. Холод впивается в плоть, и вдруг исчезает опора. Я лечу. Падаю в коридор — серый, вязкий, как глотка зверя. Колёса подо мной крутятся, но движения нет. Скрежет вырывается из-под ободов, тонкий, тянущийся, словно рвут сухожилия. Этот звук тянется за мной, как петля. Тьма глохнет. Нет стен, нет пола. Только дыхание. Чужое? Моё? Едва слышный хрип. — Ты же Лорд, — шепот позади. Сухой, как песок в пустыне. Позвоночник холодеет. Хочу повернуть голову, но шея — камень. Вспышка. Свет ударяет в глаза, как хлыст. Пробуждение Рывком вырываюсь из сна, будто из чужих рук. Воздух липкий, густой, тёплый, как мокрое покрывало. Лоб в поту, волосы прилипли к вискам. Капли скатываются в глаза, жгут. В черепе гул, будто там катится гром. В груди — пустота, и в ней клубок ярости, натянутый, как проволока. Одеяло тяжёлое, влажное, словно чужая кожа. Хочется сбросить, стереть этот сон с лица, но руки не слушаются. Табаки свился клубком рядом. От него тянет псиной и дешёвым табаком, будто под шерстью гниёт помойка Дома. Дальше раскинулся Курильщик, вытянул лапы, стянул половину одеяла. Хотелось пнуть обоих. Смешно. Чем? Подлокотники мокрые, ладони соскальзывают. Подтягиваю тело — плечи хрустят, как сухие корни. Каждое движение стреляет болью в спину. Металл холодный, шероховатый, царапает кожу. Колёса ржавые, упёртые, визжат, словно крысы в тисках. Этот звук грызёт уши. Ненавижу его. Почти так же, как ненавижу себя, втиснутого в эту железную клетку. Вот твоя корона, Лорд. Из ржавчины и шума. Ползу в коридор. Именно ползу — другого слова нет. Как зверь с перебитым хребтом. Пол липнет к колёсам, пыль въедается в резину. Запах — плесень, старая вода, гниль, как в затхлой пасти. Воздух мёртвый. Дом трещит в глубине, будто слушает. Дом всегда трещит, когда ты слаб. Он там. Стервятник. Сидит на подоконнике, как чёрная метка в ночи. Сгорбился, вытянул уши, тонкие, острые. Его глаза — как два жёлтых камня. Матовые, но с отблеском, будто в них отражается не коридор, а улица за стенами, луна, всё то, чего я не увижу. Дым поднимается вверх тонкой струйкой, как молитва без бога. Он медленно поворачивает голову на звук колёс. — Опять кошмар, — говорит негромко, словно отмечает погоду. Голос хриплый, но в нём есть мягкий излом, от которого хочется зарычать. Замираю. Он знает. Он всегда знает больше, чем должен. — Ты, когда спишь, орёшь, — добавляет. — Зовёшь кого-то. Слова падают глухо, как камни в пустой колодец. — Лжёшь, — выдавливаю. Голос сухой, будто треснувший лёд. — А зачем? — усмешка скользит по губам, как лезвие. Он тянется за сигаретой. Щёлк — огонёк вспыхивает в пальцах, отражается в его зрачках, превращая их в два крошечных костра. — На, — кладёт сигарету на подлокотник, рядом с моей рукой. — Будет чем занять пальцы. Дым тянется к потолку белой лентой, как тень чего-то несказанного. Он разворачивается, уходит мягко, как будто растворяется в воздухе. Только запах остаётся. Табак. И что-то ещё. Привкус страха на языке. Моего страха. Сон всё ещё натянут внутри, как струна, дрожит. Я вдыхаю глубже — и он снова рядом. Стоит, смотрит так, будто видит то, что прячется у меня под кожей. — Не отпускает? — тихо. Голос режет слух, как затылочный холод. Хочу сорваться, заорать, но губы шепчут сами: — Он всё ещё здесь. — Кто? — усмешка тонкая, как жилка в мраморе. — Тот, кого зовёшь? Мир качается. Пальцы дрожат, вцепились в металл так, что ногти впиваются в ладонь. Реальность рыхлая, как талый лёд. — Я никого не зову, — глухо. — Лжёшь, — спокойно. Почти лениво, но в голосе — игла. Он подходит ближе. Тень ложится на меня. Коридор будто сжимается, тянет стены внутрь. Красная точка тлеет у его губ, пульсирует, как глаз хищника. — Ты кричал, — произносит. — Шептал. Разница тонкая, когда рвётся из горла во сне. Кого ищешь? — Никого, — хрип. Сухой, как пепел. Он приседает на корточки. Слишком близко. Пахнет дымом и чем-то тяжёлым, ржавчиной, кровью, мёртвым железом. Его глаза — не камни. Два костра в яме. Жёлтое пламя, в котором можно сгореть без остатка. — Лорд, — произносит почти ласково. Ласка ледяная, как лезвие ножа. — Думаешь, Дом не слышит? Стены нашёптывают громче, чем ты во сне. Хочу ударить. Оттолкнуть. Но руки как тряпки. Только пальцы вцепились в металл до боли. Он улыбается краем губ. Спокойно. Как палач перед работой. — Знаешь, что страшнее всего? — шёпот царапает ухо. — Когда тот, кого зовёшь… придёт. Он поднимается. Уходит. Шаги — мягкие, будто растворяется в темноте. А я остаюсь. С его словами в голове, с потом на коже. И сигаретой на подлокотнике. Белой, как выбеленная кость. Дым всё ещё висит в воздухе. Но теперь он не пахнет табаком. Он пахнет чем-то другим. Старым. Знакомым. Запахом из сна.