Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Часть 1. Потерянный

Дождь стучал по жестяному подоконнику кухни в скромном доме в Квинсе. В воздухе пахло овсяным печеньем, которое Мэй испекла утром, пытаясь как-то отогнать накатившее горе, и дешёвым растворимым кофе. За столом, покрытым потёртой клеёнкой с цветочным узором, сидели трое взрослых. Их позы были напряжены, лица — измождены. Курт Коннорс, в своём строгом и явно дорогом костюме, казался инопланетянином в этой уютной, бедной обстановке. Его взгляд скользил по потёртому линолеуму, скромным занавескам, и в его глазах читалось не презрение, а тяжёлое, давящее понимание. Понимание правды, которую все здесь уже знали. Бен и Мэй Паркер сидели напротив, держась за руки под столом так крепко, что их пальцы побелели. Они были дома, но чувствовали себя загнанными в угол. — Официальное извещение пришло сегодня утром. — голос Коннорса, обычно уверенный и лекторский, здесь звучал чуждо и приглушённо. — Данных с самописцев нет. Самолёт просто исчез над Атлантикой. Поиски… прекращены. Их признали погибшими. Мэй глухо всхлипнула, прижав платок к лицу. Бен обнял её за плечи, его собственное лицо было серым от бессонницы и беспомощности. — Не может быть… Ричард, Мэри… — прошептал он, качая головой. — Как? — Причины неизвестны. — отчеканил Коннорс, стараясь говорить как учёный, как будто это могло защитить его от лавины чувств. — Погода была идеальной. Оборудование - новейшее. Экипаж - опытнейший. Это… аномалия. Необъяснимая потеря. В тягостной тишине, повисшей после этих слов, был слышен лишь мерный стук дождя и едва уловимый скрежет у дверного проёма. В проёме, притаившись в полумраке коридора, стоял шестилетний Питер. Он вжимался в косяк, словно стараясь стать его частью, и маленьким пальчиком бессознательно ковырял облупившуюся краску. Его большие, умные глаза, полные недетской тоски, были прикованы ко взрослым на кухне. Он не понимал всех слов — "аномалия", "самописцы" — но сквозь щель в сердце чувствовал главное: что - то окончательное и непоправимое. Его мир, уже давший трещину в ночь исчезновения родителей, теперь рушился окончательно, и от этого в горле стоял колючий комок. — Питер. — Бен произнёс это имя тихо, но так чётко, что мальчик в мгновение ока замер, перестав дышать. — Что будет с Питером? Мэй взглянула на мужа с надеждой, смешанной с таким ужасом, что Питеру стало страшно. Он видел, как тётя Мэй плакала ночами в подушку, и теперь этот же плач читался в каждой её морщинке. — Мы… мы хотим оставить его, Курт. — голос её дрожал. — Мы его очень любим. Он нам как сын… — Но не можете. — тихо, почти беззвучно, понимающе, закончил за неё Коннорс. Он не смотрел на них, а смотрел куда - то мимо, на капли, скатывающиеся по стеклу. Его взгляд упал на правую культю, где должна была быть рука. Он сжал зубы. — У нас небольшой дом. — Бен начал говорить, и каждое его слово было похоже на удар молотка, забивающего гвоздь в крышку гроба их надежд. Питер слышал этот ритм. — Ипотека. Наши зарплаты… Мы едва справляемся. Мы хотим дать ему всё лучшее, а не бороться за то, чтобы просто прокормить. Он такой умный, Курт. Он заслуживает хорошей школы, возможностей… Всего того, что хотел для него Ричард. — Он заслуживает быть с семьёй, которая его любит! — вдруг горячо вырвалось у Коннорса, и он сам, кажется, удивился своей страстности. — Вы - его семья. — И мы ею останемся! — голос Бена окреп, в нём зазвучала стальная решимость. — Мы будем видеть его каждые выходные. Звонить каждый день. Он будет знать, что у него есть тётя и дядя, которые его обожают. Но жить… жить он должен с тобой. Бен жестом указал на Курта, на его дорогой пиджак, на уверенную осанку, которая так контрастировала с его собственной усталой сутулостью. — У тебя есть дом, Курт. Стабильность. Ты можешь дать ему то, чего мы не можем. Всё, о чём мечтал для него Ричард. — Я… я не приспособлен для этого. — сдавленно прошептал Курт, смотря на то, что осталось от его правой руки. — Моя работа… она опасна. Я могу навредить. Из меня плохой отец. Я даже родного сына - Билли вижу раз в неделю, а то реже... Я - затворник. — Ты был другом его отца. — мягко, но неумолимо сказала Мэй. Её слёзы подсохли, осталась только материнская твёрдость, которая заставила Питера прижаться к косяку ещё сильнее. — Ричард доверял тебе. Мы видели, как Питер тянется к тебе. Для него ты - связь с папой. Это бесценно. — Это долг. — мрачно поправил её Коннорс. — Нет. — покачала головой Мэй. — Это любовь. Любовь к другу. И мы просим тебя о любви. Мы отдаём тебе самое дорогое, что у нас есть, потому что любим его больше своей жизни. Мы просим тебя сделать то, что будет лучше для Питера. Курт Коннорс откинулся на спинку стула, и его взгляд упал на дверной проём. Он заметил движение. Уловил в полумраке знакомые, слишком взрослые для шестилетнего ребёнка глаза. Он увидел палец, застывший на облупленной краске. И в этот момент это перестало быть странным. Это стал мальчик. Питер. Сын Ричарда. Сирота. Доктор закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Когда открыл, его взгляд был твёрдым. — Хорошо. — произнёс он тихо, но так, что было слышно даже в коридоре. — Он останется со мной. Мэй снова всхлипнула, на этот раз — с облегчением. Бен кивнул, его челюсти были сжаты. — Но. — продолжил Курт, и его голос зазвучал громче, будто он хотел, чтобы его слова услышал не только Бен с Мэй, но и маленький слушатель у двери. — Он ваш. Вы — его настоящая семья. Этот дом… ваш дом всегда будет открыт для него. Он будет проводить здесь все каникулы. Вы будете частью его жизни каждый день. Я… я лишь его опекун. Я сохраню для него память об отце. А вы дадите ему то, чего я дать не могу — вот это. Он обвёл рукой убогую, но такую тёплую и полную любви кухню. Запах печенья, потёртая клеёнка, фотографии на холодильнике. — Давайте составим график. С сегодняшнего дня. Все детали. — решительно предложил Курт. — Спасибо тебе, Курт. — прошептал Бен, и его голос снова дрогнул. — Спасибо. — Не благодарите. — отрезал Коннорс, снова глядя в окно. — Я делаю это из чувства долга перед другом. Но маленький Питер, прижавшийся лбом к шершавой поверхности дверного косяка, уже ничего не слышал. По его щеке медленно скатилась слеза и упала на палец, всё ещё застывший на сколе краски. Он не до конца понимал, что только что произошло, но сквозь щель в сердце почувствовал, что дверь в его старую жизнь только что закрылась. И теперь ему предстоит войти в новую, страшную и неизвестную, с большим молчаливым человеком, у которого нет правой руки и глаза, полные такой же боли, как и у него самого.