Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Страх жил в Курте Коннорсе с того дня, как он привёл Питера в свой дом. Он прятался глубоко, под слоями формул, расчётов и суровой практичности, но никогда не исчезал полностью. Это был страх, доставшийся ему в наследство от друга. Он помнил, как Ричард, гениальный, сияющий Ричард, мог превратиться в измождённого, слабого человека, которого месяц выхаживали от банальной простуды, переросшей в пневмонию. "Слабые лёгкие, — объясняла как - то Мэри, — с детства". И Курт молился — не Богу, в которого не верил, а науке, в которую верил безраздельно, — чтобы Питер избежал этой участи. Но судьба, казалось, лишь ждала повода. Всё началось с безобидного насморка после игры в футбол с ребятами под осенним дождём. На следующее утро Питер был бледным и вялым. Курт, по старой привычке, выдал ему таблетку витамина С и отправил в школу, глуша внутреннюю тревогу рациональными доводами: закаляем организм, нельзя делать из ребёнка тепличное растение. К вечеру рациональность треснула. Питер вернулся домой, его трясло от озноба, щёки пылали нездоровым румянцем, а глаза лихорадочно блестели. Он едва мог говорить. — Голова… болит… — простонал он, валясь на диван в прихожей, не снимая куртки. Ладонь Курта, приложенная ко лбу мальчика, резко ощутила жар. Температура была запредельной. Следующие несколько часов слились в кошмарный, лихорадочный марафон. Стереотипный образ учёного рухнул, сменившись гипербдительностью военного хирурга. Он превратил спальню Питера в импровизированную палату. С помощью горничной, которую он срочно вызвал, они установили увлажнитель воздуха. На тумбочке выстроились в строгом порядке лекарства, график их приёма был расписан по минутам на планшете. Курт отменил все встречи в Oscorp. Мир сузился до этих четырёх стен. Первая ночь была адом. Питер метался в бреду, его тело пылало, сбить температуру не удавалось. Он стонал, звал то маму, то папу, и каждый раз Курт вздрагивал, как от удара током. Он сидел на деревянном стуле у кровати, не смыкая глаз, его единственная рука то и дело тянулась ко лбу мальчика, проверяя жар, поправляя мокрые от пота волосы. В моменты просветления Питер смотрел на него мутными, ничего не понимающими глазами. — Дядя Курт? Мне плохо… — еле прохрипел мальчик. — Я знаю, сынок. — хрипел в ответ Коннорс, и это ласковое слово вырывалось само собой, рождённое болью и страхом. — Я здесь. Я с тобой. Он был с ним. Постоянно. Он заставлял его пить тёплую воду с мёдом маленькими глотками, менял пропотевшее бельё, читал вслух сухие научные статьи, чтобы отвлечь, пока рука его автоматически растирала спину мальчика согревающей мазью. Он, всегда брезгливо относившийся к любым проявлениям слабости, без тени отвращения вытирал его лицо, убирал тарелки с почти нетронутой едой. На третью ночь Питеру стало хуже. Дыхание стало хриплым, свистящим, прерывистым. Это был тот самый кошмар, которого боялся Курт. Пневмония. Тень его отца легла на горячее тело сына. Курт больше не полагался на себя. Его уверенность растаяла перед лицом этой беспощадной болезни, так похожей на ту, что косила его отца. Он в панике вызвал врача — лучшего, самого дорогого терапевта в Нью - Йорке. Врач, немолодой мужчина с внимательными, спокойными глазами, приехал быстро. Курт встретил его в прихожей, его обычно безупречный вид был нарушен — растрёпанные волосы, помятая рубашка. — Он там. — глухо сказал Курт, указывая на дверь спальни. — Температура 39.5, не сбивается ниже 38. Кашель… Вы услышите. Доктор вошёл в комнату. Питер лежал, сгорбившись, его тело сотрясал новый приступ кашля — сухого, раздирающего, без облегчения. Он слабо взглянул на незнакомца испуганными, запавшими глазами. — Здравствуй, Питер. — мягко сказал врач, ставя на тумбочку свой кейс. — Меня зовут доктор Эванс. Давай - ка посмотрим, что там у тебя творится. Курт стоял в дверях, его единственная рука сжимала косяк так, что пальцы побелели. Он чувствовал себя не учёным, а беспомощным ребёнком. Доктор начал осмотр. Он говорил с Питером тихо и успокаивающе, пока его опытные руки совершали свою работу. — Сейчас я послушаю твоё дыхание. — он достал стетоскоп. — Дыши, как обычно. Глубже. Ещё раз. Металлический наконечник был холодным, когда врач засунул его под кофту Питера. Питер вздрогнул. Курт сделал невольный шаг вперед, но врач спокойным жестом остановил его. Слушая грудь и спину мальчика, лицо доктора Эванса стало серьёзным. Он переставлял стетоскоп, заставляя Питера дышать глубже, и с каждым разом его губы сжимались все сильнее. — Хорошо. — сказал он наконец, снимая стетоскоп. — Теперь, Питер, мне нужно посмотреть твою грудную клетку. Можешь приподнять рубашку? Питер, измученный и послушный, слабыми пальцами стал задирать край своей пижамной рубашки. Курт, затаив дыхание, смотрел, как на бледной, почти прозрачной коже проступают рёбра. И тогда он увидел то, от чего кровь застыла в его жилах. При каждом вдохе, в межрёберных промежутках, кожа втягивалась, образуя небольшие, но отчётливые ямки. Мышцы шеи и живота напрягались неестественно, помогая дышать. Это был признак тяжелейшего респираторного недостаточности, признак того, что лёгкие не справляются. — Я вижу. — тихо произнёс доктор Эванс, его глаза встретились с глазами Курта. В них не было паники, но была суровая, безжалостная ясность. — Мистер Коннорс, нам нужно поговорить. Питер, полежи, мы вернёмся через минутку. Он вышел в коридор, и Курт, на несгибаемых ногах, последовал за ним. — У него развивается обструктивный бронхит, близкий к крупу. — тихо, но чётко сказал врач, едва дверь закрылась. — Дыхательная недостаточность нарастает. Те втяжения межреберий, которые Вы видели — это плохой знак. Следующий этап — цианоз, синюшность. Ему нужен стационар. Сейчас. Ингаляции с кортикостероидами, кислород, постоянное наблюдение. Курт прислонился к холодной стене. Его мир, выстроенный на логике и контроле, рухнул окончательно. Он видел эти ямки на коже. Он знал, что они означают. Это было точь – в - точь как у Ричарда в самый худший период его болезни. — Он… он умрёт? — хрипло выдохнул он, и это был голос не учёного, а напуганного до смерти человека. — Если ничего не делать — да, может. — холодно ответил доктор. — Но мы будем делать. Я уже вызвал машину. — на экране его телефона горел контакт скорой. — Она будет через десять минут. Соберите ему самые необходимые вещи. Врач спустился вниз. Курт остался один в пустом, слишком тихом коридоре. Он скользнул по стене на пол, опустив голову на колени. Его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Он проиграл. Его наука, его контроль, его попытки уберечь мальчика — всё оказалось прахом. Тень отца настигла его сына. Из спальни донесясь слабый, испуганный голос Питера: — Папа?.. Мне страшно… Курт поднял голову. По его лицу текли слёзы — первые за много лет. Он встал, вытер лицо рукавом и сделал глубокий вдох. Он не мог позволить себе распадаться. Не сейчас. Он вошёл в комнату и подошёл к кровати, взял горячую, потную руку Питера в свою и крепко сжал. — Я здесь, сынок. — сказал он, и его голос, к его собственному удивлению, звучал твёрдо и уверенно. — Я с тобой. Мы справимся. Обещаю. И в этот момент он понял, что его борьба только начинается. И он будет бороться не как учёный, а как отец. До конца.