Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Утро началось с привычного ритуала: запах жареного бекона, шипение тостера и мерный гул кофемашины. Питер спустился вниз, чувствуя себя так, будто провел ночь не в кровати, а на беговой дорожке. Его мозг был переполнен формулами, символами ∅∅ и жгучим вопросом: "Почему?". Курт уже был на кухне. Он стоял у плиты, своей единственной левой рукой ловко управляя шпателем. На нём был домашний халат поверх пижамы, и он выглядел… обычным. Слишком обычным для человека, скрывающего тайны такого масштаба. — Хорошо спалось? — бросил он через плечо, его голос был хриплым от утренней прохлады. — Нормально. — буркнул Питер, садясь на барный стул. Он смотрел на спину Курта, на его уверенные движения, и пытался найти в них хоть намёк на того одержимого учёного, который кричал на пустые стены своей комнаты. Они завтракали в почти полном молчании. Питер ковырял вилкой яичницу, собираясь с духом. Воздух был густым и тягучим, как сироп. Он понимал, что должен действовать как сапер — одно неверное слово, и все может взорваться. — Пап? — наконец выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. Курт поднял на него взгляд над краем газеты. — М-м-м? — в полной готовности слушать промычал он. — Я вот о чём подумал… — Питер отложил вилку, делая вид, что формулирует мысль. — Мы почти никогда не говорим о… о моих родителях. Вернее, о нём. Об отце. Я почти ничего о нём не знаю, кроме того, что он был учёным и… что он погиб. Тишина, наступившая после этого вопроса, была оглушительной. Курт медленно опустил газету. Его лицо стало маской — гладкой, непроницаемой, но Питер уловил мгновенную вспышку чего-то в его глазах. Что-то между болью и паникой. — Он был блестящим учёным. — сказал Курт, и его голос звучал выверенно, как заученная речь. — Один из самых светлых умов, с которыми мне доводилось работать. Однозадачным, целеустремленным. — он сделал глоток кофе, явно чтобы выиграть время. — Это я… как бы догадываюсь. — осторожно продолжил Питер, выбирая каждое слово. — Но… каким он был вне работы? Вы же проводили вместе много времени. Он шутил? Был строгим? Вот… вот дядя Бен иногда рассказывает смешные истории из их детства, но это давно было… А каким он был, когда вы стали работать вместе? Курт отвел взгляд, уставившись в свою чашку. — Ричард был… сложным человеком. — наконец произнес Курт, и каждое слово давалось ему с видимым усилием. — Гением. А гении часто видят опасности там, где их нет. Они… склонны к паранойе. К одиночеству… Тем не менее ему это не помешало жениться… и ты появился на свет… Он доверял только своей интуиции. И… — он запнулся. — и своим ближайшим родственникам. Иногда он мог быть резким. Если идея казалась ему неверной. — А с чего вообще началась ваша работа вместе? — мягко спросил Питер, чувствуя, как Курт отстраняется. — Над чем вы работали в самом начале? Это было что - то связанное с… — он сделал вид, будто подбирает области изучения. — ...я не знаю, с биологией? С генетикой? Глаза Курта сузились. Маска дрогнула, показав на мгновение ту самую опасную, одержимую натуру, которую Питер боялся потревожить. — Зачем тебе это, Питер? — спросил он, и его голос стал тише, острее. — Это давно прошедшие дела. Не имеющие теперь значения. — Просто интересно! — поспешно отступил Питер, понимая, что нажимает слишком сильно. — Просто… я иногда думаю, кем бы он был сейчас? Чем бы занимался? Может, мы бы с ним тоже работали вместе, как мы с тобой сейчас? — Он сделал ставку на ностальгию, на их с Куртом общее дело. Это сработало. Напряжение в плечах Курта немного ослабло. — Возможно. — он произнёс это слово тихо, почти с нежностью. — Он… он обожал тебя, Питер. Ты был его вселенной. Всё остальное… всё остальное было просто фоном. — это была та же уклончивая фраза, что и раньше, но на этот раз в его голосе прозвучала неподдельная грусть. — Но почему мы никогда не говорим о нём? — не сдавался Питер, его голос дрогнул уже искренне. — Почему это табу? Как будто его не существовало! Я хочу знать! Хотя бы немного! Курт резко встал, отодвинув стул. Его движение было резким, нервным. — Потому что некоторые раны слишком глубоки, чтобы ковырять в них, Питер! — его голос сорвался, впервые за много лет потеряв свою железную выдержку. — Некоторые воспоминания слишком болезненны. Думаешь, мне легко? Думаешь, я не хочу говорить о своём лучшем друге? Но каждый раз, когда я пытаюсь… — он сжал свою культю. — каждый раз я вижу его… и себя… и всё, что мы потеряли. Навсегда. Он тяжело дышал, отвернувшись к раковине. Его спина была напряжена, плечи подняты. Питер сидел, поражённый. Он увидел не сдержанного учёного, а израненного человека. И этот вид был страшнее любой лжи. Потому что это была правда. Болезненная, неудобная правда, которая не приближала его к разгадке, а лишь возводила между ними ещё более высокую стену. — Извини. — прошептал он, вставая. — Мне… мне пора в школу. Курт не обернулся. Он лишь кивнул, уставившись в воду, льющуюся из крана. Питер вышел из дома, чувствуя тяжёлый камень в груди. Он не получил ответов. Он получил лишь подтверждение, что вопросы его правильные. И что единственный человек, кто мог бы на них ответить, либо не может, либо не хочет этого делать. Он посмотрел на свой рюкзак. Теперь он понимал, что путь к разгадке лежит не через Курта. Он лежит через него самого. Ему предстояло стать детективом собственного прошлого. И он боялся, что правда, которую он найдет, может оказаться страшнее любой лжи.