Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

На следующий день после школы они стояли на кухне за чаем. Тишина была комфортной, нарушаемой лишь тиканьем часов. Питер, держа кружку с невероятной осторожностью, чтобы не раздавить её, наконец нарушил молчание. — Я читал твою книгу. — сказал он, глядя на пар от чая. Курт, погружённый в свои мысли, медленно поднял на него взгляд. — О-о-о. — протянул он, и в уголках его глаз обозначились лучики лёгкой улыбки. — Впечатляет. — честно ответил Питер. Он сделал паузу, собираясь с духом. — И.… ты действительно думаешь, что это возможно? Межвидовая генетика? — Да, конечно. — голос Курта стал твёрже, в нём зазвучали старые, закалённые в боях убеждения. — Долгое время над нами с твоим отцом смеялись. Причём не только в мире науки, но даже в самом Оскорпе. Нас называли психами. — Он горько усмехнулся. — Потом твой отец развёл пауков, и.. сразу всё изменилось. Курт замолчал, его взгляд ушёл в прошлое, за туманную грань воспоминаний. — Результаты превзошли все ожидания. Они потрясли нас. Мы бы изменили жизнь миллионов... — его голос дрогнул, и он показал на правую культю, — ...в том числе и мою. Тишина повисла в воздухе, густая и тяжёлая. — Но потом всё закончилось. — тихо, почти шёпотом, продолжил Курт. — И… он пропал. Забрав разработки. А я знал, что одному мне... — он сжал кулак, его суставы побелели. — Я так злился на него. Даже не пришёл на похороны. Я прошу простить меня, Питер. Питер слушал, затаив дыхание. Он впервые видел эту сырую, неприкрытую боль. — А если... — осторожно начал Питер, ловя его взгляд. — Вот, допустим, у тебя получилось. Сильным ли окажется влияние другого вида? Какие будут побочные эффекты? Курт вздохнул, и его плечи опустились под грузом разочарования. — Сложно сказать. Пока что ни один объект не выжил. Проблема всегда в одном... — Алгоритм Скорости Распада? — быстро, но чётко перебил его Питер. Курт замер. Его глаза расширились от изумления. Он медленно кивнул, не в силах вымолвить слово. — Да-а-а... — выдохнул он, изумляясь уму мальчика. Не говоря больше ни слова, Питер отодвинул кружку и встал. Он подошёл к столу, где лежал карандаш и блокнот. Сердце его колотилось, отдаваясь в висках громким стуком. Он не стал ничего придумывать. Не стал упрощать. Он просто начал писать. Твёрдой рукой он выводил на бумаге изящную, почти поэтичную последовательность символов — ту самую, что его отец когда - то обвёл синей ручкой, а потом заклеймил красным "∅∅". Он выводил её основу, её квинтэссенцию. Сначала Курт просто наблюдал с грустной улыбкой, думая, что сын рисует какие - то свои схемы, даже близко не стоявшие с тем, какая задача была на самом деле. Но затем его взгляд стал цепляться за знакомые очертания, за уникальную логику построения. Улыбка сползла с его лица, сменившись полным недоумением, а затем — шоком. Курт подошёл ближе, его тень упала на блокнот. Он дышал прерывисто, его глаза бегали по строчкам, снова и снова, словно не веря тому, что видят. Питер быстро повернул блокнот к нему и положил карандаш на стол, став качаться из стороны в сторону в ожидании ответа. — Поразительно... — прошептал он, и его голос был беззвучным, сорванным. — Как ты до этого додумался?... Он резко поднял голову и уставился на Питера. В его глазах бушевала буря — изумление, недоверие, и та самая старая, знакомая боль, смешанная с внезапно вспыхнувшей, почти безумной надеждой. Питер не смог ответить. Он не мог вымолвить ни слова. Все заранее приготовленные отговорки застряли комом в горле. Он просто стоял, опустив глаза, чувствуя жгучий стыд и страх. Он не мог солгать ему прямо. Не сейчас. Вместо слов он лишь смущённо, почти по - детски, пожал плечами и легонько постучал кончиком карандаша по своему виску, как бы говоря: "Просто пришло в голову". Это молчаливое признание в своей гениальности, которого на самом деле не было, прозвучало громче любого крика. — Питер, не хочешь ли ты как – нибудь на днях заскочить ко мне в башню после уроков? — серьёзно спросил его Курт. — Хочу. — быстро кивая и поправляю очки сказал Питер. — Спасибо. — ответил Курт, выдохнув. *** Перед сном, Курт стоял перед зеркалом в своей спальне и смотрел на формулу. Одет он был в белую майку и серые пижамные штаны. Он был немного худой, но живот был чуть сильнее виден от хорошей еды. Он положил блокнот на стол перед зеркалом и повернулся чуть левее. Боком, чтобы посмотреть на культю в зеркало. Он никогда не любил свой вид. Война забрала у него руку, когда он оперировал товарища на поле боя.