Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

*** тем временем глубоко под землёй, в царстве вечного стока и ржавых труб, стоял навязчивый, низкочастотный гул — симфония текущей воды, капели и далёкого скрежета механизмов. Вода шумела в тёмных каналах, как кровь в артериях спящего гиганта. Канализация. В заброшенной кирпичной камере, когда-то бывшей узловой станцией, царил иной порядок. Его навёл один человек. Свет падал от ряда прожекторов на аккумуляторах, отбрасывая резкие тени. В центре импровизированной лаборатории стоял старый дверной щит, превращённый в рабочий стол. Его поверхность, испещрённая царапинами и пятнами, была заставлена химическим стеклом: рядами пробирок в деревянных держателях, склянками с цветными жидкостями (одна — мутно-зелёная и пузырящаяся, другая — кристально-янтарная), микроскопом, сдвинутым в угол, и аккуратными стопками стерильных одноразовых шприцов в блистерах. Рядом лежала центрифуга, переделанная из старой стиральной машинки, и самодельный спектрометр, собранный из деталей Oscorp и спаянных проводов. Всё было безупречно чисто в радиусе работы, но дальше, в полумраке, валялись распакованные картонные коробки с логотипом компании, из которых торчала упаковочная стружка и пузырчатая плёнка. На ножках стояла небольшая маркерная доска. Она вся была исписана стремительным, угловатым почерком: сложные уравнения регенерации тканей, молекулярные формулы ДНК ящериц-гекконов с пометками "RAS-фактор", химические цепочки, перечёркнутые и выправленные, и в самом центре — огромная, обведённая в кружок переменная "Δ" (Дельта) с вопросительным знаком. Это была карта одержимости. Неподалёку от доски, лицом к чёрной видеокамере на штативе, сидел доктор Кёртис Коннорс. Красный огонёк на камере горел, безжалостно фиксируя всё. Коннорс был в грязном белом лабораторном халате, накинутом на обычную рубашку, галстуке, который слабо был завязан, будто хозяин сего творения сделал одолжение, и чёрные брюки с ботинками. Он сидел на высоком стуле без спинки, но не был неподвижен. Периодически по его телу пробегала мелкая, едва заметная дрожь, как у человека, сидящего на ледяном ветру. Он сжимал и разжимал пальцы левой руки — единственной руки — словно проверяя их на послушание. Его веко дёргалось. Сыворотка, та самая, что давала ему контроль, держала его в форме человека, но цена была ясна: она была не стабильна, а кристаллизация ящера в его клетках давала о себе знать постоянным, фоновым тремором и ледяным холодом в жилах. Но в его глазах горел неистовый, непогашенный огонь. Он поправил камеру, чтобы та лучше ловила его лицо и доску за спиной, и начал говорить ровным, методичным голосом учёного, ведущего протокол. Только в его интонациях проскальзывала странная, лихорадочная напряжённость. — Подопытный: доктор Кёртис Коннорс. Температура тела... — он взглянул на медицинский термометр, лежащий рядом. — Тридцать два градуса. Держится сорок восьмь часов. Он сделал паузу, перевёл дыхание, подавив очередную волну дрожи. Его взгляд стал остекленевшим, он смотрел не в объектив, а куда-то внутрь себя, на свои собственные клетки. — Уровень лимфоцитов и аминоцидов... соответствует прошлому подопытного... *** Питер не пошёл домой. Чувство жгучей правоты и леденящего страха гнало его вперёд. Он сменил одежду на алый и синий костюм, и теперь, словно тень, прилипшая к кирпичу, спускался в чрево города. Люк вёл в вертикальную, скользкую от влаги и плесени шахту. Глубоко внизу, в кромешной тьме, с рокотом бушевала вода. Питер не использовал верёвки или крючья — его собственное тело было его снаряжением. Он плавно скользил вниз головой, отстреливая короткие, липкие нити паутины то вправо, то влево, цепляясь за выступы труб и арматуру. Каждый щелчок запястья и мягкое "чпок" прилипания отдавались в тишине эхом. Вскоре шахта расширилась, превратившись в огромный колодец. В самом его центре зияла чёрная, вращающаяся воронка — сток основной магистрали, пожирающий тонны воды с гудящим, низким рёвом. Падать туда означало быть унесённым в неведомые туннели или размолотым насосами. Питер замер на стене, оценивая обстановку. Ему нужна была точка наблюдения. Не просто ухватиться за стену, а устроить засаду. Идея родилась мгновенно. Он оттолкнулся и, падая в центр пространства над воронкой, начал работать запястьями с фантастической скоростью. Чпок-чпок-чпок-чпок! Паутина выстреливала веером, прилипая к разным точкам по окружности колодца — к ржавой лестнице, к толстой трубе, к кольцу светового люка. Не восемь, а целых двенадцать толстых, тугих нитей расходились от него, как лучи. Затем, уже почти на уровне глотки водоворота, он резко дёрнул руки на себя. Все двенадцать нитей натянулись одновременно, со звонким, упругим звуком, похожим на аккорд на гитарных струнах. Перекрещиваясь и сплетаясь под ним, они создали упругую, эластичную сеть — импровизированный гамак или паучий трон прямо над бездной. Питер мягко опустился в центр этого переплетения. Паутина прогнулась под его весом, приняв форму идеальной кокон-качели, и замерла в устойчивом равновесии. Он сидел, поджав ноги, почти не шевелясь, став частью тенётной конструкции. Снизу доносился влажный, гулкий рёв воды и запах ржавчины и распад. Сверху — лишь тусклый свет из люка, превращавший его в едва различимый силуэт в паутине теней. Он затаился. Его маска была неподвижна, но за белыми глазами-линзами зрение и слух были напряжены до предела. Он слышал каждый всплеск, каждое падение капли. Он ждал. Ждал того, кто сделал эти туннели своим домом. И эта паутина под ним была не просто сиденьем — это была его территория. Первая линия охоты. *** Дрожь стала чуть заметнее, будто под кожей пробегал электрический разряд. Коннорс сидел, как на иголках. — Увеличилась свёртываемость крови. Весьма, — его голос звучал хрипло, но с непоколебимой убежденностью. — Повысились мышечный тонут, сила и эластичность. Он разжал и сжал кулак левой руки, наблюдая, как играют мускулы под кожей, которая казалась странно плотной, почти упругой, как у ящерицы. Затем он медленно, почти с театральным жестом, снял очки — те самые, в которые он всегда вглядывался в микроскоп, да и без которых не мог нормально жить. Он не моргнул, его взгляд был сфокусированным и острым. Он посмотрел на мелкие надписи на склянках через весь стол и без усилий прочёл их, даже не подумав прищуриться, как раньше. — Также улучшилось зрение, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало не научное удовлетворение, а чистое, детское восхищение. — Подопытный больше не нуждается ни в очках, ни в линзах. Он бросил очки на стол. Они с глухим стуком покатились, одно стекло треснуло. Этот звук, казалось, вывел его из краткого транса. Он повернулся к камере, и его лицо, теперь лишённое привычного "щита" учёного, казалось голым и невероятно интенсивным. — Тут речь уже не о лечении болезней, — объявил он, и его голос стал низким, проповедническим. — Тут уже речь о поиске совершенства. Его тело снова дёрнулось в спазме, более сильном. Он скривился, схватившись за правое плечо — за культю. Боль была не физической, а генетической: откат, сжатие клеток, бешеное сопротивление организма, которое было измучено превращениями. Он держал в левой руке уже знакомый матово-белый шприц-инжектор Oscorp. В прозрачной камере уже была набрана двойная порция той мутной, зеленоватой жидкости, которая пузырилась, словно живая. Коннорс привычным, отточенным движением встряхнул её, большим пальцем взвёл механизм. Раздался низкий, угрожающий щш-клик. — С целью остановить обратный эффект..., — бубнил он, уже не столько для камеры, сколько для себя. — доза была увеличена до двухсот миллиграммов. Он приставил холодный наконечник иглы к тому самому месту на правом плече, где когда-то была рука. На секунду замер, глядя в объектив. В его глазах не было сомнения. Была лишь жажда — жажда не останавливаться на достигнутом, а идти дальше. Нажал на спусковой механизм инжектора. Пщщ! С шипящим звуком зелёная муть впрыснулась в его кровоток. Коннорс закатил глаза, его тело выгнулось в неестественной судороге. Он уронил шприц, который со звоном разбился о бетонный пол. По его жилам разливался не холод и не жар, а что-то иное — волна чистой, необузданной силы. Мускулы налились, сухожилия натянулись как струны. Кожа на лице и шее на мгновение приобрела странный, зеленоватый оттенок, а зрачки сузились в вертикальные щелочки. Он задышал прерывисто, с хрипом. Судорога прошла. Он выпрямился. И когда он снова поднял взгляд на камеру, в нём не осталось и следа от доктора Кёртиса Коннорса, заботливого отца и блестящего учёного. Его глаза были полны жестокой, холодной ясности хищника, который только что стряхнул последние цепи. Его левая рука — единственная, но теперь невероятно сильная — взметнулась и со свистом снесла камеру. Та с грохотом ударилась о бетонный пол канализации, корпус треснул, объектив чудом чуть не сломался, но выдержал напор. Красный огонёк погас. Тишину лаборатории нарушал теперь только его тяжёлое, шипящее дыхание и непрекращающийся, далёкий рёв воды. Запись прекратилась. Но эксперимент — только начинался. *** Питер нервно покрутил в руках старый фотоаппарат. Снять улики — была идея. Он отстрелил короткую, но липкую нить паутины, прикрепил к ней свой фотоаппарат, активировав камеру, и метко "прилепил" всю конструкцию к выступающей трубе так, чтобы объектив смотрел на его импровизированный паучий трон и вход в тоннель. Всё было готово. Теперь можно было ждать. Чтобы убить время и заглушить нарастающее напряжение, он запустил на старом чёрном телефоне Sony Xperia E4 "Bubble Shooter". Яркие шарики лопались под его пальцами с успокаивающим поп-звуком, резко контрастируя с мрачным окружением. Он почти расслабился, полулёжа в своей паутине-гамаке. Вдруг одна из двенадцати опорных нитей дрогнула. Не от потока воздуха, а будто по ней пробежало что-то тяжёлое. Питер медленно сел, игра забыта. Экран телефона погас. Паутина дёрнулась ещё раз. Сильнее. Потом ещё. Не ритмично, а с какой-то зловещей пробежкой. Что это? Слишком лёгкое для него... Но слишком настойчивое. Питер аккуратно прижал ладонь к узлу переплетения под собой, пытаясь стабилизировать вибрации. Дрожь на мгновение утихла. Он быстро, почти машинально, натянул маску на лицо, полностью скрыв свои черты. Враг где-то рядом. Но где? Паутина дёрнулась опять. С другой стороны. Потом — с третьей. Затем вибрации поползли со всех сторон одновременно, словно его сеть атаковал отряд невидимых скалолазов. Питер вскочил в низкую, готовую к броску стойку, его тело напряглось, как пружина. Глаза за белыми линзами метались, пытаясь высмотреть угрозу в полумраке. Сердце колотилось — не только от адреналина, но и от щемящего страха неизвестности. И тут он увидел их. Десятки маленьких, проворных ящериц-анолисов. Они карабкались по его блестящим нитям, как по лианам, их цепкие лапки легко держались на липкой паутине. Достигнув центра, они безжалостно падали с края его гамака прямо в ревущую чёрную воронку водостока, исчезая в пенном хаосе. Это был не атака. Это было... жертвоприношение? Или просто безумие инстинкта? Питер на секунду выдохнул, сбитый с толку. Расслабление было роковой ошибкой. СЗАДИ. Шорох, скрежет когтя по кирпичу — и тишина, натянутая как струна, лопнула. Питер начал поворачиваться, но было поздно. На него обрушилась гигантская, потрясающая своей массой тень. ТА самая. Тварь с моста. Но вблизи она была в тысячу раз страшнее. Грудь, покрытая бугристой, влажной чешуёй, вдавила его в паутину. Дыхание перехватило. Запах — смесь сырости, химикатов и дикого зверя — ударил в ноздри. ХР-Р-РЫК! Левая лапа Ящера, могучее скопление мускулов и зелёной брони, вцепилась Питеру в грудь и плечо, пригвоздив к паутине. Правая лапа, увенчанная кинжаловидными, изогнутыми когтями, взметнулась к его лицу. К маске. — Ты... помешал мне... один раз... — голос был низким, хриплым, скрипучим. В нём не было ничего человеческого, только звериная агрессия и холодная ярость. — Второго... не будет. Питер, стиснув зубы, упирался левой рукой в запястье правой лапы чудовища, не давая когтям вонзиться в глаза. Но сила была чудовищной. Каждая жила на его руке вздулась от напряжения. В этот момент одна из двенадцати опорных нитей, не выдержав веса двух сцепившихся существ, с тихим, зловещим щёлк оторвалась от ржавой трубы. Вся конструкция качнулась, заскрипела. Левая лапа Ящера переместилась с груди на горло Питера и сжала его. Мир поплыл перед глазами от нехватки воздуха. Питер хрипел, пытаясь вырваться, его грудь судорожно вздымалась. Он выгнулся, отстраняясь всеми силами, лишь бы страшные когти правой лапы не коснулись его тела. Ящер принюхался, его вертикальные зрачки сузились. — С каждым днём... я всё сильнее... Его когти на правой лапе с пугающим, тихим шкрип выдвинулись ещё на несколько сантиметров, заострились. И он, медленно, с садистским наслаждением, начал вести их по груди Питера, прямо по костюму. Ткань затрещала и рассеклась. Показалась кожа. Потом — три тонких, но довольно глубоких алых линий. Жгучая, невыносимая боль пронзила Питера. Он чуть не закричал, но стиснул челюсти до хруста, отказываясь дать монстру это удовольствие. Его тело напряглось в немом рывке. — А-а-аргх... Ящер дёрнул когти вниз. АААРГХ! Немой стон всё же вырвался из груди Питера. По костюму поползли тёмные, мокрые полосы. С невероятной злобой, исказившей и без того чудовищную морду, Ящер потянулся этой же когтистой лапой к маске. Чтобы сорвать. Чтобы увидеть лицо того, кто посмел ему мешать. И в этот миг Питер, собрав всю волю в кулак, сумел вырвать своё правое плечо из-под гнёта. Его левая рука, уже державшая запястье Ящера, была на пределе. Но он нашёл силу. Короткий, хлёсткий удар снизу вверх — настоящий аперкот, вложенный в него отчаянием и болью, — пришёлся точно в челюсть твари. ЧВАК! Голова Ящера дёрнулась, отлетела в сторону с хрустом. На долю секунды хватка ослабла. В этот момент камера на фотике, прилипшего к стене, автоматически сделала ещё один снимок — размытый кадр с двумя сцепившимися силуэтами над бездной. Но триумф был мимолётным. Ошеломлённый, но не побеждённый, Ящер с рёвом всей своей тушей навалился на Питера, желая раздавить, вбить в паутину, причинить невообразимую боль. И это стало последней каплей. Страшный, рвущийся звук — Р-Р-РВАААКК! — пронёсся по камере. Остальные одиннадцать нитей паутины не выдержали. Конструкция, державшая их над бездной, рассыпалась. И они полетели вниз. В ревущую, чёрную пасть водоворота, сплетённые в смертельных объятиях. Вода не была стихией Питера. Холодная, тёмная, полная мусора и несущаяся с бешеной скоростью, она оглушила его, вырвала последние глотки воздуха. Ящер, вцепившийся в него, был как якорь, тянущий на дно. Инстинкт самосохранения кричал громче боли. ВЫБРАТЬСЯ. ИЛИ ЛЁГКИЕ ЛОПНУТ. Собрав остатки сил, Питер сгруппировался и пнул со всей мочи, что ещё оставалась, в ту самую челюсть, по которой уже бил. Удар пришёлся в цель, даже под водой. Хватка монстра ослабла на долю секунды. Этого хватило. Питер рванулся прочь, поддался течению, позволив бурлящему потоку унести его от зелёного кошмара. Прочь. Прочь отсюда. Но облегчение было мимолётным. В мутной воде он увидел, как тень позади него не просто барахтается, а двигается. Плавно, мощно, словно аллигатор. Лапы работали, длинный хвост рулил. Он может дышать под водой. Или задерживать дыхание на часы. И он плавает... как рыба. О, господи... Паника сжала горло сильнее воды. Инстинктивно Питер выбросил руку вперёд, нажав на капсулу веб-шутера. Из сопла вырвалась тонкая струйка белой жидкости, которая тут же, на его глазах, расползлась в воде клочьями и растворилась, не успев за что-либо зацепиться. Паутина в воде бесполезна. Он был обезоружен. Впереди, слабо освещённая тусклым аварийным светом, появилась решётка — грубая преграда из толстых, ржавых прутьев. Отчаяние придало сил. Питер изо всех сил ухватился за неё, его пальцы скользили по слизи и ржавчине. Он втиснулся в узкий просвет, упираясь ногами и спиной. Металл заскрипел, пронзительно. Один из нижних прутьев, подточенный годами, согнулся и с громким ГРЫНК! вырвался из бетонного основания. Питер протиснулся в образовавшуюся дыру, почувствовав, как когти Ящера, острые как бритвы, чиркнули по его лодыжке, порвав костюм и оставив на коже тонкую, жгучую линию. Ещё сантиметр — и перерезали бы сухожилия. Он рванул вперёд. Труба сужалась, течение становилось ещё яростнее, выкручивая ему руки, срывая с опор. Воздух в лёгких кончился. В груди горел огонь, в висках стучало: ВДОХНИ. ВДОХНИ! Но вдохнуть можно было только ледяную, грязную жижу. Его выплюнуло в огромный коллекторный резервуар. На мгновение он увидел хаос: десяток труб, извергающих потоки со всех сторон, водовороты, пену. Течение подхватило его и с размаху швырнуло спиной в бетонный выступ — место развилки двух магистральных туннелей. Удар вышиб из него последние пузыри воздуха. Он чуть не открыл рот, чтобы вдохнуть, и чудом сдержался, закусив губу до крови. Поток, словно решив, что это его выход, подхватил беспомощное тело и понёс в правый туннель. Питер уже почти потерял сознание, когда ощутил под ногами не поток, а скользкий наклон. Его выбросило, как ненужную пробку, на узкую, мокрую бетонную отмель. Он не плыл, а полз, цепляясь пальцами за шероховатости, покачиваясь от кашля, пытаясь выплюнуть воду и втянуть в себя хоть глоток липкого, затхлого, но такого желанного воздуха. Он выполз из воды на холодный, покрытый илом бетон и рухнул на спину. Тело сотрясали хриплые, раздирающие приступы кашля. Каждый вдох давался с трудом, горло и лёгкие горели. — Вот... об-лом... — прохрипел он, отплёвываясь и закатывая глаза. Он просто лежал, раскинув руки, ощущая, как бетон высасывает из него последнее тепло. Шум воды оглушал, мокрая маска давила на лицо. Но он был жив. На секунду. *** Ящер вынырнул из клокочущей пены у основания воронки, могучим движением выбросив своё тяжелое тело на скользкий бетонный уступ. Вода стекала с его чешуи, но не делала его уязвимым — лишь подчеркивала хищную, рептильную мощь. Он отряхнулся, и в этот момент что-то липкое и белое, растянувшееся, как жвачка, зацепилось за шип на его левом плече. Паутина. Свирепое рычание вырвалось из его глотки. Он резко, с раздражением, дёрнул плечом, чтобы сорвать назойливые нити. ЩЁЛК! Резкий, механический звук затвора, несвойственный канализации, прорезал шум воды. Вслед за ним — короткая, яркая вспышка, осветившая на мгновение его оскаленную морду и красные, злые глаза. Ящер замер, затем медленно, с угрожающей плавностью, повернул голову. Его вертикальные зрачки сузились, фокусируясь на источнике света — на небольшом чёрном фотоаппарате, прилепленном к трубе на противоположной стене. Красный огонёк автофокуса в темноте выглядел как хищный глазок. Тихий, шипящий выдох вырвался из ноздрей чудовища. Оно двинулось к стене, неспешно, как хозяин, проверяющий владения. Его когти цокали по бетону. Он подошёл вплотную. Компактная цифровая «мыльница» в прорезиненном корпусе, туго обмотанная несколькими слоями паутины, будто в коконе. Её объектив всё ещё был направлен на него. Ящер протянул лапу. Его когти не стали рвать паутину — он просто упёрся пальцами в стену рядом с аппаратом и с глухим хрустом отодрал его от кирпича, увлекая за собой крошки раствора. Он поднёс хрупкое устройство к своим глазам. Он перевернул его. На нижней грани корпуса, на потёртой наклейке, было написано печатными буквами: СОБСТВЕННОСТЬ ПИТЕРА ПАРКЕРА. Мгновение тишины. Даже вода, казалось, затихла. Потом из груди Ящера вырвалось не рычание, а нечто среднее между хриплым шипением и низким, леденящим душу ворчанием, в котором угадывались обрывки слов. — Питер... Паркер... Он произнёс это имя. Не голосом доктора Коннорса, а тем самым, чудовищным, скрипучим голосом Ящера. Но в нём прозвучало нечто большее, чем ярость. В нём была щемящая, ужасающая нота узнавания. И предательства. Затем это чувство сменилось чистой, неконтролируемой злобой. Его лапа сжалась. Пластик корпуса затрещал, линза объектива лопнула с тихим хрустальным звоном. Вспышка на мгновение коротко и жалко сверкнула внутри сжатого кулака. С последним глухим хрустом фотоаппарат превратился в бесформенный комок пластика и стекла. Ящер ещё мгновение сжимал его в кулаке, его плечи вздымались от тяжёлого дыхания. Потом разжал пальцы. Обломки с тихим звоном упали в воду у его ног и были мгновенно унесены течением. Он поднял голову. Его взгляд, полный новой, целенаправленной ненависти, уставился в темноту туннеля, куда сбежал его враг. Теперь у этого врага было имя. И это имя изменило всё.