Доктор Коннорс воспитывает Питера Паркера

Питер вылетел на лестницу пятнадцатого этажа и замер, пытаясь отдышаться. Руки дрожали, колени подкашивались, но адреналин гнал кровь быстрее, чем сердце успевало качать. — Гвен. — прохрипел он в телефон, набирая сообщение дрожащими пальцами. — Где ты? Экран мигнул ответом: "Я на 14-м! Перепутала этаж! Прости! Бегу вверх!" Питер выдохнул. Жива. Идёт. Он прислонился к стене, пытаясь перевести дух, и в этот момент взгляд упал на большое окно в конце коридора. Оттуда, сквозь стекло, открывался вид на крышу здания. На ту самую платформу, которую он видел из шахты лифта. Аппарат Ганали. Огромная металлическая конструкция возвышалась над краем крыши, подсвеченная мигающими красными огнями. Цистерны с газом, распылитель, направленный вверх. В самый центр города. И таймер. 00:09:47... 00:09:46... 00:09:45... Питер смотрел на эти цифры, и кровь стыла в жилах. — Нет. — прошептал он. — Нет-нет-нет... Аппарат был наверху. На сто восьмидесятом этаже. Там, откуда он только что спустился. Там, где сейчас, возможно, уже очухался после удара током разъярённый Ящер. И там же, наверху, должен был распылиться газ, который превратит полгорода в монстров. Антидот был у Гвен. Внизу. Питер рванул к лестнице, взлетел на один пролёт и ворвался в коридор пятнадцатого этажа. Гвен уже бежала к нему, сжимая в руках сумку с пробирками. Через несколько секунд лестничная дверь распахнулась, и Гвен влетела в коридор. Она была бледная, запыхавшаяся, но глаза горели решимостью. За плечом — знакомая сумка с антидотом. — Питер! — она рванула к нему, вцепилась, ощупывая, проверяя, жив ли. — Ты весь в крови! Ты... — Я в порядке. — перебил он, хотя каждый вдох давался с трудом. — Антидот у тебя? Гвен кивнула, расстёгивая сумку. Внутри, в специальном контейнере, лежала одна-единственная пробирка с мутной зелёной жидкостью. — Однаю — сказала она. — Если не сработает... — Должно сработать. — Питер взял пробирку, глядя на неё. Вся их ночь. Все ошибки, все попытки, вся надежда — в этом маленьком кусочке стекла. — Я должен подняться на крышу. Впрыснуть это в аппарат. Гвен решительно шагнула к нему. — Я с тобой. — Гвен... — Даже не спорь, Паркер. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я не останусь внизу, гадая, жив ты или нет. Мы это начинали вместе — вместе и закончим. Питер смотрел на неё. На её решительное лицо, на сжатые кулаки, на эту её упрямую складку между бровями, которую он так любил. И понял, что спорить бесполезно. — Если что-то пойдёт не так, — сказал он, — ты сразу бежишь вниз. Обещай мне. — Обещаю. — соврала Гвен, и он это знал. Они побежали к лестнице. Лестница Озкорпа превратилась в бесконечный колодец, уходящий в небо. Ступени мелькали под ногами, перила скользили под руками, лёгкие разрывались от напряжения. Двадцатый этаж. Сороковой. Шестидесятый. На семидесятом Гвен споткнулась, едва не упала. Питер подхватил её, поставил на ноги. — Я в порядке. — выдохнула она. — Бежим. Восьмидесятый. Сотый. Сто двадцатый. 00:06:32... 00:06:31... 00:06:30... На сто пятидесятом Гвен остановилась, хватая ртом воздух. — Питер... я... не могу... — Можешь. — Он схватил её за руку, потянул вверх. — Ещё тридцать этажей. Давай, Гвен! Сто шестидесятый. Сто семидесятый. Сто семьдесят пятый. 03:47... 03:46... 03:45... Лестница кончилась. Перед ними была металлическая дверь с табличкой "Выход на крышу. Только для персонала". Питер вышиб её плечом, и они вылетели под открытое небо. Ветер ударил в лицо с такой силой, что Гвен пошатнулась. Питер схватил её за руку, удерживая. Перед ними, в нескольких десятках метров, возвышался аппарат Ганали. Огромный, чёрный на фоне восходящего солнца, с мигающим таймером. 00:03:12... 00:03:11... 00:03:10... — Беги! — крикнул Питер, толкая Гвен вперёд. — Я прикрою! Гвен рванула к аппарату. Питер развернулся, готовый к атаке. Ящер вылетел из тени вентиляционной шахты, как зелёная молния. Его когти целились прямо в Гвен. Питер выстрелил паутиной, обмотал лапу монстра, дёрнул в сторону. Ящер пролетел мимо Гвен, врезался в бетонное основание аппарата, но тут же вскочил. — НЕТ! — заревел он, увидев, что Гвен уже у панели управления. — НЕ СМЕЙ! — Гвен, давай! — крикнул Питер, бросаясь наперерез монстру. Ящер рванул к ней. Питер врезался в него всем телом, сбивая с траектории. Они покатились по крыше, сцепившись. 00:02:47... 00:02:46... 00:02:45... Гвен лихорадочно искала доступ к системе. Её пальцы летали по панели, вводили коды, открывали отсеки. Пробирка с мутной зелёной жидкостью скользнула в приёмник. — Давай, давай... — шептала она, запуская процесс впрыска. Аппарат загудел. Экран мигнул. И высветил ошибку. "ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН. ТРЕБУЕТСЯ АВТОРИЗАЦИЯ ГЛАВНОГО ИССЛЕДОВАТЕЛЯ" — Что? — выдохнула Гвен. — НЕТ! Она вводила коды снова и снова — год рождения Коннорса, год основания Озкорпа, номер проекта, всё (даже секретные записи из главного архива, в который имели доступ только доверенные лица), что могла вспомнить. Система отвергала их один за другим. 00:01:47... 00:01:46... 00:01:45... — Питер! — закричала Гвен в панике. — Нужен код! Нужен Коннорс! Питер, прижатый когтистой лапой к бетону, посмотрел на неё. Потом на отца. На монстра, который нависал над ним с жёлтыми глазами, полными ярости. — Пап! — крикнул он в надежде, что отец услышит. — Пап, послушай меня! Ящер замер. Его голова медленно повернулась к Питеру. — Ты всё ещё называешь меня так? — прошипел он. — После всего? — Потому что ты мой папа! — выкрикнул Питер, глядя ему в глаза. — Тот, кто меня растил! Тот, кто учил меня быть человеком! 00:01:12... 00:01:11... 00:01:10... — Я... — голос Ящера дрогнул. В его глазах мелькнуло что-то человеческое. Боль, понимание, но резко вернулся Ящер. — не буду. — жёстко сказал он и хотел было откинуть Питера в сторону, но тот не дался. Тогда Ящер схватил его за руки, чтоб отправить в полёт с крыши. — Ты там! — Питер говорил быстро, отчаянно. — Я знаю, что ты там! Ты нужен нам! Нужен ей! Нужен этому городу! Не как монстр — как учёный! Как человек! Прошу! 00:00:47... 00:00:46... 00:00:45... Ящер зажмурился. Поток быстрых слов шёл ему в голову. Его тело выгнулось в судороге. Из горла вырвался сдавленный стон. Ящер стал сдаваться понемногу. — 7-2-0-1... — прохрипел он голосом Курта. Гвен вбила цифры. "ДОСТУП ПРЕДОСТАВЛЕН. АППАРАТ ГАНАЛИ АКТИВИРОВАН" 00:00:05... 00:00:04... 00:00:03... Из распылителя ударил плотный голубой туман, окутавший город, как когда-то говорил папа Питеру, во время разговора о принципе работы устройства. Ящеру это совсем не нравилось. Он понял, что проиграл и стал меняться. Его тело выгнулось, начало сжиматься. Когти рассыпались, хваст отпадал, правая лапа рассыпалась вслед за хвостом. Форма тела стала более человеческой. Питер подполз к отцу, когда тот стал совсем собой. Подхватил за плечи, помогая опуститься на бетон. Курт Коннорс лежал на крыше, голый, измождённый, без сознания. Его правой руки не было — только культя. Но он дышал. Живой. 00:00:00 Таймер остановился. Распылитель зашипели в последний раз и замерли. Газ уже смешивался с ветром, уносясь над городом — не яд, не проклятие, а спасение. Гвен опустилась рядом с ними, тяжело дыша, и обняла Питера за плечи. — Справились... — прошептала она. — Мы справились. Питер прижался к ней, чувствуя, как адреналин отпускает, оставляя только боль и бесконечную усталость. — Справились. — эхом отозвался он. — Спасибо, что была со мной. — Без меня бы ты не справился. Ты ведь второй в классе. — ответила Гвен с улыбкой, но затем серьёзнее добавила. — Я всегда буду с тобой, Паркер. Питер понял её шутку и улыбнулся. Курт Коннорс открыл глаза. Посмотрел на сына, на Гвен, на небо над ними. По его щеке скатилась слеза. — Господи... что же я наделал... — прошептал он. — Питер, прости меня. Питер наклонился и тихо сказал ему. — Ты вернулся, пап. Всё остальное неважно. Солнце поднималось над Нью-Йорком, окрашивая небо в розово-золотые тона. Где-то внизу выли сирены — полиция, скорая, пожарные. Слышался шум вертолёта. Капитан Стэйси сдержал слово. Вдруг, они услышали шум и посмотрели в сторону. Винты вертолёта становились всё громче и громче, звук нарастал, приближался. Питер поднял голову, щурясь от солнца. Чёрный полицейский вертолёт вынырнул из-за соседней башни, заложил крутой вираж и начал снижаться прямо над крышей Озкорпа. Винты вздымали настоящий ураган, заставляя Гвен схватить руку Питера, чтобы не упасть. — Это папа. — выдохнула она. Питер замер. Потом быстро поднял с крыши маску, которую обронил. Красная ткань скользнула в пальцы, и он быстро, почти панически, натянул её на лицо. Большие белые глаза снова смотрели на мир — безликий герой, за которым не видно испуганного семнадцатилетнего парня. — Питер... — тихо сказала Гвен. — Не надо, чтобы они видели меня без неё. — ответил он приглушённо, кивая на вертолёт. — Не здесь. Вертолёт мягко коснулся бетона. Боковая дверь отъехала в сторону, и оттуда, пригибаясь под лопастями, выскочил капитан Джордж Стэйси. Он был одет в чёрный бронежилет. За ним — двое полицейских в таких же бронежилетах, а следом — двое мужчин в форме медиков с чемоданчиками. Стэйси замер на секунду, оценивая картину. Его взгляд профессионально скользнул по крыше: аппарат Ганали, всё ещё распыляющий голубой пар; разбитая панель управления; следы когтей на бетоне; и главное — три человека в центре всего этого: Человек-Паук в разорванном костюме. Его дочь, живая, целая, стоящая рядом с ним. И распростёртое тело, измождённого Курта Коннорса у их ног. Стэйси шагнул вперёд, и в три шага оказался рядом с Гвен. Его руки сами рванулись к ней, схватили за плечи, разворачивая к себе, осматривая с ног до головы. — Ты цела? — спросил он быстро, жёстко, по-полицейски коротко, но забота всё равно просачивалась сквозь слова. — Ранения? Травмы? — Пап, я в порядке. — Гвен попыталась улыбнуться. — Правда. Стэйси выдохнул — коротко, сдавленно. На секунду прижал её к себе, пряча лицо в её волосах. Всего на секунду. Потом отстранился, снова став капитаном полиции. — Рад слышать. — сказал он ровно. — Отойди в сторону. Гвен отступила на шаг, но осталась рядом. Стэйси перевёл взгляд на Питера. На красную маску с белыми глазами. Оценил разорванный костюм, кровь на груди, то, как парень едва держится на ногах. — Тяжело пришлось? — спросил он коротко. — Бывало легче. — ответил Питер, стараясь говорить ровно. Стэйси хмыкнул. Перевёл взгляд на Коннорса. — Нужна помощь. — бросил он через плечо. Двое мужчин в форме с чемоданчиками быстро подбежали к лежащему человеку. Стэйси опустился рядом с Коннорсом на корточки, наблюдая за работой медиков. — Что с ним? Один из медиков быстро проверил пульс, посветил фонариком в зрачки. — Жив, капитан. Сильное истощение, обезвоживание, множественные микротравмы. Похоже на последствия длительной... — он запнулся, глядя на чешуйчатые остатки на коже Коннорса. Сглотнул, но продолжил проявлять профессиональность. Врача не должна интересовать ситуация. Он должен помочь, если видит проблему. Молча и быстро. — ...трансформации. Нужна госпитализация. — Насколько срочно? — спросил капитан, хмурясь. — В ближайшие часы. Но угрозы жизни нет. — ровным голосом ответил медик. Стэйси кивнул. Поднялся, поправил бронежелет. — Доктор Коннорс. — Голос его был ровным, официальным. — Вы арестованы по подозрению в совершении ряда преступлений. Он достал из кармана маленький блокнот, раскрыл, начал зачитывать ровным, профессиональным тоном, который, казалось, не выражал никаких эмоций: — Покушение на массовое убийство с применением биологического оружия. Создание и распространение биологического оружия массового поражения. Попытка умышленного причинения тяжкого вреда здоровью граждан. Уничтожение имущества. Нарушение протоколов биобезопасности федерального уровня. Нарушение Закона о биологическом оружии 1989 года, раздел 175. Также ряд других обвинений, которые будут предъявлены позднее. Коннорс слушал, не открывая глаз. Он понял, что сейчас его жизнь разделилась на ДО и ПОСЛЕ, и, возможно, уже навсегда. Стэйси убрал блокнот. Сделал знак полицейскому. Тот подошёл, доставая наручники. — Надевайте. — коротко приказал Стэйси. Медики аккуратно приподняли Коннорса, и стальные браслеты защёлкнулись на его худом, слабом запястье и немного наверху правой культи так, чтобы не спадали. Всё было заранее сделано и продумано, для поимки опасного преступника. Коннорс даже не вздрогнул. Он просто смотрел куда-то в даль города, мимо всех. Питер сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Каждая клетка его тела кричала: рвануть вперёд, остановить, сказать, что это не он, что это был монстр, что он не виноват. Но он стоял. Потому что если он сейчас сорвётся, если побежит за отцом, медики и полицейские всё поймут. Увидят, кто под маской. И тогда всё, что они сделали, всё, чем они рисковали — потеряет смысл. Гвен взяла его за руку. Сжала крепко, до боли. Не оборачиваясь, она тихо сказала: — Стой. Он стоял. Коннорса уложили на носилки и укутали одеялом. Затем медики аккуратно подняли его и понесли к вертолёту. Когда носилки поравнялись с Питером, Коннорс открыл глаза. Посмотрел на красную маску. На белые линзы, за которыми прятался его сын. Он ничего не сказал. Только улыбнулся — слабо, едва заметно. И кивнул. Один раз. Коротко. "Всё правильно". — говорил этот кивок. "Молчи. Не выдавай себя. Я справлюсь". Питер кивнул в ответ чуть заметнее. Коннорса занесли в вертолёт. Дверь осталась открытой — ждали капитана. Стэйси подошёл к Питеру. Встал рядом, глядя на вертолёт. Полицейские и медики были заняты погрузкой, их внимание сосредоточено на Коннорсе. На несколько секунд они остались втроём — капитан, его дочь и парень в маске. — Ты знаешь, что будет дальше? — тихо спросил Стэйси, не глядя на Питера. — Догадываюсь. — также тихо ответил тот. — Ему нужен хороший адвокат. Не казённый. Свой. Который сможет доказать невменяемость, потерю контроля и воздействие мутагена. — Стэйси помолчал. — У тебя есть на примете кто-то? — Я найду. — твёрдо сказал человек-паук. — Найди. — Стэйси наконец повернулся к нему. Посмотрел в белые линзы, за которыми не мог видеть глаз. — Ты сегодня сделал большое дело. Я не знаю, как ты это сделал, но... спасибо. Питер молчал. — Гвен... — Стэйси кивнул на Гвен, — ...она с тобой была. Всё это время. — это был не вопрос. — Да. Стэйси вздохнул. Долго смотрел на дочь. Потом снова на Питера. — Береги её. — сказал он тихо. — Если с ней что-то случится... я не посмотрю, что ты в маске. — Я понял, сэр. — ответил Питер. Стэйси хмыкнул. Хлопнул его по плечу — коротко, по-мужски. Развернулся и быстро пошёл к вертолёту. Гвен рванулась было за ним, но он остановил её жестом. Не надо, чтобы она прибыла с ним в участок. Будут лишние вопросы. — Домой чтобы сразу. — бросил он через плечо. — Я позвоню. Дверь задвинулась. Винты взвыли громче. Вертолёт оторвался от бетона, завис на секунду и взял курс на восток. Гвен и Питер стояли на крыше, обнявшись, глядя на удаляющийся вертолёт. Ветер от винтов стихал, солнце поднималось всё выше, город просыпался внизу. — Он не сдал тебя. — тихо сказала Гвен. — Твой папа. Даже не посмотрел в твою сторону при них. — Я знаю. — ответил Питер. Голос его дрожал. — Он всегда меня защищал. Даже сейчас.

***

ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ. Здание суда округа Нью-Йорк возвышалось над городом массивной громадой из серого камня. Внутри, в зале номер семь, было душно — система кондиционирования не справлялась с июльской жарой, а окна здесь не открывались по соображениям безопасности. Питер сидел на жёсткой деревянной скамье, сжимая руки так, что костяшки побелели. Рядом — Гвен, её пальцы переплетены с его. Дальше по ряду — капитан Стэйси в парадной форме, с каменным лицом и прямой спиной. И ещё десятки людей: журналисты, адвокаты, зеваки, которым просто было интересно посмотреть на человека, который чуть не уничтожил Нью-Йорк. На скамье подсудимых, в жёлтом тюремном костюме, с пустым правым рукавом, приколотым к плечу, сидел Курт Коннорс. Он сильно похудел за эти месяцы. Осунулся, под глазами залегли тени. Но глаза были ясными. Человеческими. Судья — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в строгий пучок, — перелистывала последние страницы дела. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как шуршит бумага. — Обвинение закончило представление доказательств. — сказала она, не поднимая глаз. — Защита желает добавить что-либо? Адвокат Коннорса — молодая женщина с острым взглядом, которую Гвен нашла через университетские связи, — поднялась со своего места. — Да, ваша честь. Защита ходатайствует о повторном рассмотрении видеозаписи, сделанной на крыше здания Озкорп в день событий. Запись, полученная с камер наблюдения, неопровержимо доказывает, что мой подзащитный, находясь под воздействием мутагена, не контролировал свои действия. Более того, в момент, когда его человеческое сознание смогло пробиться сквозь воздействие сыворотки, он добровольно предоставил код доступа к устройству распыления, что позволило предотвратить катастрофу. Судья кивнула. — Мы уже трижды просматривали эту запись, мисс Андерсон. Я помню её содержание. — она сняла очки, посмотрела на Коннорса. — Доктор Коннорс, вы хотите сказать что-то лично? Курт медленно поднялся. Один, без помощи — охрана не поддержала его под руку. Он стоял прямо, глядя судье в глаза. — Ваша честь. — голос его был тихим, но в тишине зала звучал отчётливо. — Я не прошу прощения. Я не имею права его просить. Слишком много людей пострадало. Слишком много разрушений. Но я прошу вас понять: человек, который создавал эту сыворотку, хотел помочь людям. Вернуть то, что потерял. А монстр, который вышел из лаборатории... — он опустил взгляд на свою культю. — ...я не контролировал его. И я благодарен тем, кто смог меня остановить. — он опустился обратно на своё место. В зале зашевелились журналисты, заскрипели ручки по блокнотам. Судья подождала, пока шум стихнет. — Слово предоставляется присяжным. Старшина присяжных — мужчина средних лет в плохо сидящем пиджаке — встал, развернул лист бумаги. — Мы, присяжные, признаём подсудимого, Кёртиса Коннорса... — он сделал паузу, и Питер почувствовал, как сердце остановилось. — ...виновным по статьям, связанным с нарушением протоколов биобезопасности и незаконным проведением экспериментов на людях самого Озкорпа. По статьям, связанным с умышленным причинением вреда и покушением на массовое убийство... — ещё одна пауза. — ...признаём невиновным по причине невменяемости на момент совершения деяний. В зале зашумели. Питер выдохнул — так, что голова закружилась. Гвен сжала его руку до боли. Судья постучала молоточком. — Тишина в зале. — когда шум стих, она посмотрела на Коннорса. — Доктор Коннорс. Суд признаёт, что в момент совершения особо тяжких преступлений вы находились под воздействием вещества, лишившего вас контроля над собственными действиями. Однако сам факт создания этого вещества, проведения несанкционированных экспериментов и нарушения федеральных законов о биобезопасности остаётся на вашей совести. Она надела очки, заглянула в бумаги. — Учитывая характер преступлений, а также тот факт, что вы представляете опасность для общества в случае рецидива... суд постановляет: направить Кёртиса Коннорса для прохождения принудительного лечения в специализированное учреждение закрытого типа — Институт Рейвенкрофт для душевнобольных. Срок содержания — до особого распоряжения суда на основании заключения врачебной комиссии. Молоточек стукнул в последний раз. — Заседание окончено. — сказала она, собирая со своего стола собранные за эти два месяца данные о подсудимом и его обвинении. Встала, и вышла из зала. Люди потихоньку потянулись за ней. Коннорс сидел, услышав приговор, и лицо его оставалось спокойным. Он словно ждал этого. Знал, что иначе не будет. Питер вскочил, но Гвен удержала его. — Не здесь. — прошептала она. — Не надо. Уже всё решено. Двое санитаров в белых халатах подошли к Коннорсу. Один из них держал наручники. — Доктор Коннорс, нам нужно ехать. — сказал он буднично, как будто говорил о погоде. Курт кивнул, протягивая руку. Сталь защёлкнулась. И в этот момент он обернулся. Нашёл глазами Питера в толпе. Смотрел долго — секунду, две, три. Никто вокруг не понимал, на кого он смотрит. Для всех это был просто взгляд в пустоту. Коннорс чуть заметно улыбнулся. Одними уголками губ. И губами, беззвучно, сказал: — "Спасибо, сын". Санитары повели его к боковой двери. Питер смотрел вслед, чувствуя, как Гвен гладит его по спине, пытаясь успокоить. — Он вернётся. — тихо сказала она. — Рейвенкрофт — это не тюрьма. Там лечат. Может быть, через несколько лет... — Я знаю. Знаю. — ответил Питер. Голос его был глухим. — Я просто... я только нашёл его. И снова теряю. — Ты не теряешь. — Гвен повернула его лицо к себе. — Ты спас его. Без тебя он был бы мёртв. Или всё ещё монстром. А теперь у него есть шанс. У вас обоих есть шанс. Капитан Стэйси подошёл к ним, когда зал почти опустел. — Паркер. — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Я видел приговор. Рейвенкрофт — не ад. Там хорошие врачи. И... — он помолчал. — ...я позабочусь, чтобы к нему пускали посетителей. Официально. Как к пациенту, а не как к заключённому. Питер поднял на него глаза. — Спасибо, капитан. Стэйси кивнул. Посмотрел на дочь. — Ты как? — Нормально, пап. — ответила она и немного улыбнулась. — Врёшь. — сказал он без злости. — Ладно. Поехали домой. Все устали. Они вышли из здания суда под яркое июльское солнце. Город жил своей жизнью — машины, люди, автобусы, обычный день. Все прохожие знали, что только что решилась судьба человека, который едва не изменил этот город навсегда. Телевизоры вещали на всех каналах, на каждом заголовке газеты было написано: "КЁРТИС КОННОРС. ОЗКОРП. НЕЗАКОННЫЕ ОПЫТЫ", "ГЕНИЙ В ЛОВУШКЕ СОБСТВЕННОГО РАЗУМА?", "ОЗБОРНУ ГРОЗИТ АРЕСТ?" Питер поднял голову к небу. Где-то там, за горизонтом, была больница Рейвенкрофт. Туда сейчас везли его отца. — Мы ещё встретимся, пап. — прошептал он. — Я обещаю.

***

Чёрный полицейский фургон с зарешеченными окнами въехал на территорию Рейвенкрофта поздним вечером. Солнце уже село, и только багровая полоса на горизонте напоминала о закончившемся дне. Курт Коннорс сидел внутри, глядя на проплывающие за решёткой деревья. На нём всё ещё был тот самый жёлтый тюремный костюм, наручники на запястье успели натереть кожу. Рядом молчали двое охранников — им было всё равно, кого они везут. Ещё один пациент. Ещё одна сломанная жизнь. Фургон остановился. Двери открылись, и прохладный вечерний воздух ударил в лицо. — Выходим, доктор. Коннорс спустился по металлическим ступенькам, щурясь от тусклого света фонарей. Рейвенкрофт возвышался перед ним — мрачное здание из тёмного камня, с узкими окнами, похожими на бойницы. Где-то внутри горел свет, но он казался неживым, больничным. Его провели по длинным коридорам. Белые стены, кафельный пол, запах хлорки и ещё чего-то неуловимого — лекарств, страха, безнадёжности. Каждый шаг отдавался эхом. Где-то за закрытыми дверями кричал человек — то ли в бреду, то ли в ярости. — Сюда. Тяжёлая металлическая дверь с маленьким окошком, затянутым решёткой. Охранник отпер замок, и створка со скрежетом открылась. — Заходите. Коннорс шагнул внутрь. Камера была маленькой — шага три в длину, два в ширину. Стены выкрашены в тускло-серый цвет, кое-где облупившиеся до бетона. У стены стояла узкая койка с тонким матрасом и одним серым одеялом. Сверху, под самым потолком, — маленькое зарешеченное окно, через которое едва пробивался лунный свет. В углу — унитаз и ржавый умывальник. Всё. Ни стола. Ни стула. Ни книг. Ничего. Коннорс стоял на пороге, глядя на это пространство, которое отныне должно было стать его домом. На недели. На месяцы. Может быть, на годы. — Правила знаете. — прогудел голос сзади. — Подъём в семь, завтрак в восемь, прогулка — час в день. Остальное время здесь. Если будете буйствовать — переведут в изолятор. Там ещё веселее. Коннорс молчал. Охранник хмыкнул — то ли одобрительно, то ли равнодушно — и захлопнул дверь. Лязг металла. Щелчок замка. Шаги, удаляющиеся по коридору. Тишина. Курт постоял ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь. Потом медленно, очень медленно, подошёл к койке. Опустился на неё. Матрас жалобно скрипнул пружинами. Он сидел, глядя прямо перед собой. В маленький квадрат лунного света на полу. В серые стены. В эту бесконечную, давящую тишину. Правая рука — вернее, то, что от неё осталось — зачесалась. Привычка, от которой он не мог избавиться. Коннорс потёр культю левой ладонью, глядя на пустой рукав. Где-то там, за этими стенами, за этим городом, за этой ночью, остался Питер. Его сын. Мальчик, который не сдался. Который верил в него, даже когда весь мир видел в нём монстра. — Прости. — прошептал Коннорс в пустоту. — Прости, что так вышло. Ответа не было. Только тишина и далёкий крик за стеной. Он лёг на койку, даже не сняв обуви. Уставился в потолок, где плясали тени от проезжающих машин. Где-то далеко, в большом мире, шла жизнь. А здесь, в этой камере, время остановилось. Коннорс закрыл глаза. И впервые за долгие месяцы — впервые с тех пор, как монстр внутри него проснулся — он уснул спокойно. Потому что знал: там, снаружи, есть те, кто ждёт. Те, кто верит. Те, кто в безопасности. Даже здесь. Даже сейчас.

***

ОДИН ГОД СПУСТЯ. Солнце заливало маленькую кухню в Квинсе тёплым золотым светом. За окном чирикали птицы, где-то во дворе дети играли в баскетбол — обычное субботнее утро. Питер сидел за столом, уткнувшись в тарелку с яичницей, но почти не ел. Перед ним лежал вчерашний выпуск "Дейли Бьюгл" с небольшой заметкой на третьей странице: "Состояние доктора Коннорса стабильно, врачи отмечают положительную динамику". Он перечитывал эту строчку уже в десятый раз. — Ты опять не спишь по ночам. — раздался спокойный голос от плиты. Тётя Мэй стояла у старой газовой плиты, помешивая что-то в кастрюльке. На ней был простой домашний халат, волосы собраны в небрежный пучок, на носу — очки для чтения, которые она вечно забывала в гостиной. Она выглядела именно так, как выглядит человек, который уже двадцать лет живёт в этом доме и знает каждый его уголок. — Я сплю. — соврал Питер, даже не поворачиваясь. — Питер Паркер. — Мэй поставила кастрюльку на конфорку и подошла к столу. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась та самая стальная нотка, которая появлялась у неё, когда она говорила что-то важное. — Я твоя тётя. Я видела тебя в три часа ночи с температурой сорок, когда ты бредил и звал маму. Я помню, как ты чуть не оторвал коту хвост в 5 лет, когда он утащил твой тапок. И ты думаешь, я не замечаю, что ты не спишь? Питер поднял на неё глаза. Она стояла рядом — невысокая, чуть полноватая, с добрым лицом и лучиками морщин вокруг глаз. В её взгляде не было осуждения. Только усталая, бесконечная любовь. — Прости, тётя Мэй. — тихо сказал он. Она вздохнула, села напротив. Взяла его руки в свои — тёплые, чуть шершавые от домашней работы. — Ты снова думаешь о нём, да? Питер кивнул. — Я был в Рейвенкрофте во вторник. Он... он выглядит лучше. Врачи говорят, что прогресс есть. Но... — Но он всё ещё там. — закончила за него Мэй. — И ты чувствуешь вину. — Я не чувствую вину, я... — начал Питер, но она мягко сжала его пальцы. — Питер. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. И я знаю, что ты носишь в себе тяжесть всего мира. — она помолчала, глядя в окно. — Я помню Курта. Не того, о ком пишут в газетах. А того, кто сидел на этом самом месте десять лет назад, когда мы с Беном только начинали оформлять опеку над тобой. Питер замер. Он уже и забыл про это. Столько лет прошло. Папа ему стал родным. — Он приехал к нам. — продолжала Мэй, и в её голосе звучала мягкая грусть. — Такой молодой, серьёзный, в очках, в очень аккуратном пиджаке. Он так не хотел, чтобы ты нас покидал. Он настаивал на том, чтобы ты виделся с нами часто. Мы сами были рады этому. Он настолько понимающий и чуткий человек. И я рада, что он воспитал тебя достойным юношей. — Тётя Мэй... — Я не осуждаю его, Питер. — она посмотрела ему прямо в глаза. — То, что случилось — это трагедия. Для всех. Для города, для тех людей, которые пострадали. Для тебя. Для него самого. Но я помню, кто он был. И я знаю, что где-то там, в этой больнице, он всё ещё есть. Борется. Ждёт. У Питера защипало в глазах. Он быстро моргнул, отворачиваясь. — Я просто... я не знаю, сколько это продлится. Врачи говорят, что годы. Может быть, никогда. — Может быть. — спокойно согласилась Мэй. — А может быть, через год комиссия пересмотрит решение. Может быть, он сможет выходить под надзор. Может быть, когда-нибудь он снова будет сидеть за этим столом и пить мой ужасный чай. — она улыбнулась. — Я не умею предсказывать будущее, Питер. Но я знаю одно: пока ты есть у него, у него есть надежда. И пока я есть у тебя, у тебя есть дом. Она встала, подошла к плите, выключила конфорку. — Ты сегодня собираешься к нему? — Вечером. Часы посещений до восьми. — ответил парень. — Хорошо. — Мэй открыла холодильник, достала контейнер. — Я испекла печенье. Шоколадное, как он любит. Передашь? Питер смотрел на контейнер. На простой пластик, на крышку с наклейкой "Для Курта", написанной аккуратным почерком тёти Мэй. — Ты... ты печёшь для него? — голос его дрогнул. — А почему нет? — она пожала плечами, ставя контейнер на стол. — Он сидит там один. Без семьи. Без друзей. И я уверена, что больничная еда там отвратительная. — она помолчала. — Я не знаю, простил ли его Бог. Я не знаю, простил ли его город. Но я знаю, что он был частью твоей жизни. Частью нашей семьи. И пока он там, я буду печь ему печенье. — тётя Мэй улыбнулась ему и Питер улыбнулся в ответ. Пит встал, подошёл к ней. Обнял крепко, уткнувшись лицом в её плечо. Она пахла домом — ванилью, стиральным порошком и чем-то тёплым, неуловимым, что было только у неё. — Спасибо, тётя Мэй. — прошептал он. — За что? — она погладила его по голове, как в детстве. — За то, что я тебя люблю? Так это не повод для благодарности. Это просто так. Они стояли в маленькой кухне, залитой утренним солнцем, и за окном чирикали птицы. Жизнь продолжалась. Тяжёлая, сложная, полная потерь. Но она продолжалась. — Иди уже. — сказала Мэй, мягко отстраняясь. — А то опоздаешь на свой автобус. И печенье не забудь. Питер улыбнулся. Взял контейнер, рюкзак, накинул куртку. — Я вернусь поздно. — Я буду ждать. — ответила Мэй. Дверь закрылась. Шаги затихли за дверью. Мэй постояла у окна, глядя, как Питер идёт по улице к автобусной остановке. Обычный парень в обычной куртке, с обычным рюкзаком за плечами. Она не знала, что в этом рюкзаке лежит красно-синий костюм. Не знала, кем он становится по ночам. Не знала, какой груз он несёт на своих плечах. А может и знала? Кто знает, что может скрывать эта женщина? Но она знала главное: он хороший мальчик. И пока она рядом, у него всегда будет дом, куда можно вернуться.