Жертвенный козлёнок

Есть хотелось всегда. Не так, чтобы в животе нестерпимо сводило от пустоты или чтобы силы оставляли тело, - нет, нужда была иного рода: тихая, постоянная, сродни дыханию. Она жила где-то глубоко, не поддаваясь насыщению, и напоминала о себе даже тогда, когда стол ломился от яств. Особенно сладостным бывало мгновение, когда можно было, не стесняясь, запустить руку в ещё тёплое, заботливо распоротое брюхо, ощущая под пальцами скользкую, пульсирующую плоть. Алая кровь текла без остановки, густо стекая вниз, пачкая сапоги, впитываясь в землю. Она была ещё жива, ещё тепла - ведь бедную бурёнку зарезали тут же, не уводя, прямо на столе. Как же это было удобно - когда тебя боятся, когда служат без возражений, потому что каждый знает: стоит оступиться - и он сам окажется на этом самом столе, на месте несчастного животного. - Какой же тяжёлый день выдался… - устало выдохнула женщина, опускаясь на узкую деревянную скамью возле печи. Ей было сорок лет, но, как и у большинства в деревне, волосы её давно уже прятались под плотную, выцветшую косынку: серая, почти белёсая седина проступала так рано и так резко, что пугала даже кота Ваську, обычно равнодушного ко всему живому и неживому. Женщина потерла ноющие плечи и, чуть покачиваясь, простонала: - Ох, ох… Руки-то, руки… Совсем не держат… Наденька… Наденька! Поди-ка сюда, милая. Из тёмного коридора донёсся неспешный, мягкий шаг, и вскоре из-за угла показалась девушка. Две длинные светлые косы, тяжёлые и густые, почти касались пола и тянулись следом, покачиваясь, словно спелые колосья под ветром. - Да, маменька, - отозвалась Надя и, приблизившись, уселась рядом на скамью. - Как день прошёл? Как на поле-то? - Плохо, Надька, худо… - застонала Прокофья, закрывая лицо ладонями. - Рук не хватает, совсем не хватает. В пятером,да на такое поле! Разве ж это дело? Как успеть до зимы? Всё пропадёт, всё подчистую… - Она качала головой, будто пытаясь вытряхнуть тяжёлые мысли. - А коровку-то, соседскую, вчера забрали… - Как?! - ахнула Надя, резко подняв плечи. - А вот так… - женщина выпрямилась, оживляясь, и заговорила быстрее, размахивая руками. - Сосед наш, дуралей, сунулся в лес после заката. Думал - по-быстрому дров наломает и домой. Да не тут-то было! Оборотень, проклятый, так и вылез! Схватил его за шиворот да как тряхнёт, окаянный! - Ах! - Надя подалась вперёд. - И что же дальше? - Да что… - Прокофья понизила голос. - Спрашивает его: чего ж ты, мол, в лес ночью полез? А тот так перепугался, что и слова вымолвить не смог. Разорвал бы его там заживо, не будь рядом Мишки. А Мишка у нас - язык что помело, уговорил зверя. Пообещал ему десять коров… - Десять?! - Надя распахнула глаза. -Да у нас же на всю деревню их меньше! - Вот-вот… - вздохнула женщина. - Говорит, поедет в соседнюю деревню, покупать будет. Дом, говорит, продам, если надо. А что ещё делать-то? - Вот же окаянный… - прошептала Надя. - Когда ж его охотники изловят… - Тише ты! - всполошилась Прокофья. - Услышит ещё! Он всё знает, всё чует. Потом ещё больше потребует. А где ж взять? Скоро всё сожрёт - и за нас примется… - Господи… - девушка опустила голову на материнское плечо. - Может… может, мне с тобой пойти работать? На поле… - Ой, Наденька… - женщина покачала головой. - Работа-то тяжёлая. С рассвета и до темна, под солнцем, без продыху… - Не бойся, маменька, - мягко улыбнулась Надя, сжимая её дрожащие руки. - Я справлюсь. Мне и дома-то невыносимо сидеть. Прокофья долго смотрела на дочь, будто видела её впервые, а потом устало вздохнула: - Ну что ж… Тогда давай ужин готовить. Заодно и расскажу тебе всё, как есть. - Да, маменька. Печь тихо потрескивала, и сумерки медленно сгущались за маленьким оконцем, словно прислушиваясь к каждому слову. Ошмётки плоти отлетали в стороны - ненужные, отвергнутые, словно сор, не достойный дальнейшего внимания. Она копалась в распоротой туше с жадной, почти слепой настойчивостью, подобно червю, вгрызающемуся в сочную сердцевину плода, выискивая куски побольше да пожирнее, будто и этого ей было мало, будто сам мир задолжал ей больше, чем мог отдать. Как же это было вкусно. Кровь густыми, тёплыми струями стекала по её рукам, пропитывала кожу, собиралась в складках ладоней, пока она отрывала кусок за куском, вырвав наконец самую лакомую часть - налитую, тёмную, переполненную жизнью. Когти впивались в плоть почти намертво, с такой силой, что даже будь корова жива, у неё не осталось бы ни единого шанса - ни на бегство, ни на сопротивление. У самого входа в ложу, не решаясь переступить порог, стоял мужчина. Руки его были неловко сложены перед грудью, сжимая снятую с головы шляпу, словно последнюю защиту от увиденного. Всё его тело мелко дрожало; он беспрестанно шмыгал носом, то ли от едкого запаха крови, то ли от ужаса, сковавшего грудь. Ещё каких-то несколько минут назад эта коровка стояла рядом с ним - тёплая, живая, доверчивая, - неспешно жевала ароматное сено, которое он захватил по дороге. Она была беременна, вот-вот должна была принести телёнка… но теперь… Когти без колебаний пронзили утробу, добрались до самой плаценты - и вот он. Совсем крохотный, ещё не ведающий страха, телёнок лежал внутри, мягко шевеля носом, будто во сне. Он только открыл глаза и, не ожидая вместо зелёной травы и тёплой морды матери увидеть её -окровавленную, дикую, обезумевшую от голода, - тихо замер. Она схватила его за шиворот и вырвала из чрева. Он слабо дёрнулся, неловко забрыкался, жалобно замычал - не громко, не отчаянно, будто ещё не понимал, что с ним происходит. Девушка швырнула его на стол и почти запрыгнула следом, нависнув над жертвой, с голодом, горящим в глазах. Невозможно было понять - боялся ли он, или просто не осознавал, почему мама не лижет его, не поднимает, не защищает; почему она лежит рядом, неподвижная, со вспоротым животом и с застывшим, почти человеческим ужасом в глазах, которые так и не успели закрыться. - Какое чудо… - протянула она с довольной хрипотцой. - Ещё и телёнок на десерт. Схватив его за переднее копытце, она резво подтянула его к себе и подняла в воздух. От него пахло сладко - молоком, теплом, чем-то беззащитно-чистым, той самой невинностью, что ещё играла в его глазах, когда она уже нацелила зубы на его тонкую, нежную шею. Визг. Достаточно громкий, чтобы пробрать до костей, но не оглушительный - он разнёсся по помещению, ударился о стены и осел тяжёлым эхом. Мужчина у двери закрыл лицо шляпой и вжался в стену, будто надеясь исчезнуть. Его трясло - то ли от страха, то ли от этого жалобного крика, в котором смешались боль, кровь и отчаяние. Было слышно, как она вгрызается в шею, как телёнок визжит, мычит, словно зовёт мать - ту самую, что лежала рядом, безмолвная. Вскоре всё стихло. Детёныш окончательно испустил дух. Казалось, девушку это вполне устроило. Она бросила его маленькую тушу рядом с матерью и, спрыгнув со стола, в один миг оказалась возле мужчины - словно лишь затем, чтобы он как следует разглядел её довольный, насытившийся облик. С ног до головы она была залита кровью; с длинных когтей медленно стекали тёмные капли, а между зубами, обнажившимися в усмешке, виднелись тонкие прожилки кожи. - Ладно… - бросила она небрежно, ковыряя когтем в зубах. - Сойдёт. Пока что. Будем считать, на сегодня хватит. Но завтра я жду ещё одну коровку. - Д-да… я… я приведу… - с трудом выдавил Михаил, сглатывая. Он попятился назад, но девушка молниеносно схватила его за шиворот и притянула к себе. - И пусть завтра её приведёт кто-нибудь из местных красавиц, - прошипела она, оскалив зубы и прижав когти к его горлу. - А не то… - Да! Да! Будет… будет сделано! - выкрикнул он, задыхаясь. Будет сделано… И что же теперь делать? Уже добрых полдня изнуряющая жара безжалостно била по полю, словно вознамерившись извести всякого, кто осмелился выйти под её беспощадное, белёсое небо. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный, пропитанный запахом спелой ржи и сухой земли, и даже дыхание давалось с трудом, будто кто-то невидимый прижимал грудь ладонью. Надя, засучив рукава своей выцветшей рубахи, ловко и сноровисто скашивала колосья ржи, уверенно орудуя серпом. Работа требовала постоянного наклона: приходилось раз за разом сгибать спину, оставаясь в этом скрюченном, неестественном положении, от которого ломило поясницу так, что боль отзывалась тупым жаром. Каждые десять минут, а то и чаще, девушка выпрямлялась, медленно выгибаясь, стараясь хоть немного размять затёкшие мышцы - не хотелось ей угробить спину в свои-то восемнадцать лет. Вокруг царила обманчивая тишина: слышалось лишь редкое пение птиц неподалёку, далёкое мычание коров и ленивое кудахтанье кур, доносившееся из деревни. И всё же в этой привычной, мирной картине было что-то тревожное - странное, почти давящее ощущение чужого взгляда. Казалось, кто-то наблюдает, сидит где-то неподалёку, совсем рядом… но куда ни глянь - лишь пустое, одинокое поле, уходящее к самой кромке леса. Из чащи донёсся резкий, каркающий крик ворон, и вскоре они показались сами - вспорхнули разом, разлетаясь кто куда, словно в панике, будто спугнуло их нечто невидимое, но опасное. Блондинка проводила птиц долгим, настороженным взглядом, а затем посмотрела туда - в самую глубину леса, где виднелись лишь высокие тёмные кроны, тесно переплетённые между собой, словно скрывающие за собой нечто запретное. И вдруг - лёгкое шевеление ветвей, будто кто-то быстро пробежал меж стволов. Надя вздрогнула, невольно одёрнувшись, но, сжав подол сарафана в руке, всё же двинулась вперёд, к лесу. Любопытство, как водилось за ней с детства, оказалось сильнее страха. Где-то в глубине, гораздо дальше, чем позволял разглядеть глаз, действительно что-то было. Существо казалось слишком высоким для человека, но силуэт его оставался неразборчивым - ветви и листья мешались, ломали очертания, скрывали истину. - Эй! - наконец крикнула девушка, осторожно переступая с ноги на ногу и отводя в сторону мешающие ветки. Силуэт вдруг пришёл в движение - но не навстречу, а наоборот, глубже в лес, и почти сразу исчез из виду, словно его и не существовало вовсе. - Почудилось, что ли… - пробормотала Надя, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Вдруг сзади раздался знакомый, встревоженный крик: - Надька! Ты куда пошла? Иди скорее сюда! Голос матушки нельзя было спутать ни с каким другим - из тысячи узнала бы Надя эту интонацию, полную тревоги. Она поспешно обернулась и вернулась к полю. - Я ведь говорила, что ты можешь дома сидеть, - всплеснула руками Прокофья. - Я бы сама за тебя поработала! Зачем пришла-то? - Маменька… - начала было Надя, но та не дала договорить. - Мишка вернулся от оборотня! - выпалила женщина, понизив голос. - Так что в лес сегодня больше ни ногой! Кто знает, что у этой нечисти на уме, а? - Я осторожна, маменька, не беспокойся… - выдохнула девушка, поправляя растрепавшиеся косы. - А оборотню всё равно, осторожна ты или нет, - не унималась старуха. - Так что идём домой, милая, мало ли что… Под причитания матери они вскоре вернулись в дом. Не прошло и пары минут, как на пороге показался Михаил. Он буквально ввалился внутрь, рухнул на скамью и, тяжело дыша, стал вытирать лоб, с которого градом катился пот. - Был я сегодня у оборотня… - начал он глухо, словно всё ещё не оправившись от пережитого. - И? - с тревогой спросила Прокофья. - Что требует окаянный? - Ещё одну корову… - Михаил сглотнул. - И… её должна привести кто-то из местных красавиц. А не то… - он осёкся. - Не знаю, что она со мной сделает… - Господи, да что ж это такое… - застонала старуха. - Чтож он не успокоиться! - Нет, маменька, - тихо поправила её Надя. - Он сказал она. - И, обернувшись к Михаилу, спросила: - Оборотень… девушка? - Да, - кивнул тот. - Вполне себе девушка. Рослая, с длинной косой… Хотя твои, Надька, всё же длиннее, - добавил он не к месту, будто забывшись. - И зачем же ей красавица? - взвыла Прокофья. - Сожрать, небось, хочет, как ту бедную коровку! Что ж делать-то?! - Маменька, не волнуйся, - мягко сказала Надя, беря её за руки. - Придумаем что-нибудь. Может, ей нужно лишь, чтобы девушка корову привела - и всё. Она ведь обещалась не трогать, если приносить ей коров… Я бы могла… - Да ты что! - вскрикнул Михаил. - Даже не думай! - закричала старуха, вцепившись в плечи дочери. - Не позволю кровиночке моей на верную погибель идти! - Маменька, тише, - уговаривала Надя, оглаживая дрожащие руки. - Кому-то всё равно нужно пойти. А не то она Мишку разорвёт… а потом и кого-нибудь ещё. - Наденька… - всхлипывала Прокофья. - А если с тобой что случится? - Я девушка боевая, - попыталась улыбнуться Надя. - Бегать умею. Не поймает она меня. - Ты, может, и боевая, - тяжело сказал Михаил, кладя руку ей на плечо, - да только она не человек. Быстрее, сильнее, да и умом, поди, не обделена. Так что будь осторожна. Не дерзи, лишнего слова не говори - слушайся её. - Всё будет хорошо, - кивнула Надя, гладя мать по спине, стараясь её успокоить. Это ведь и правда не так страшно. Всего лишь привести корову и уйти. Ничего сложного… Это было куда занятнее, нежели прежде. Когда в зал входил не очередной широкий, бородатый мужик, пропахший потом, железом и страхом, а нечто иное - более тонкое, хрупкое, почти воздушное, - внутри сразу просыпался азарт. Перед глазами вставал уже не воин и не чудовище, а словно белый лебедь, занесённый в логово хищника: светлый, беззащитный и заранее обречённый. Именно ради таких зрителей и стоило затевать представление. Их чувства были ярче, чище, звенели натянутой струной ,достаточно лишь коснуться, и она сорвётся, разразившись музыкой ужаса. Это был новый опыт, новый вызов, редкая возможность продемонстрировать мастерство - искусство пугать медленно, со вкусом. Надя стояла у массивного дубового стола, держа корову на привязи. Пальцы её судорожно сжимали верёвку, побелевшие от напряжения, но внешне она казалась спокойной, почти величественной. Спина прямая, плечи расправлены, дыхание ровное. Лишь сердце, сжатое ледяными тисками, предательски выдавало тревогу глухими, тяжёлыми ударами где-то под рёбрами. Она знала: стоит показать страх и он тут же станет её клеймом, её уязвимостью, первым шагом к гибели. Да, она была несомненно хороша собой. Светлые косы тяжёлыми прядями ниспадали по спине, напоминая зрелые колосья, склонённые невидимым ветром. Голубые глаза - ясные, но настороженные - скользили по залу, невольно задерживаясь на каждой тени, будто именно там могло скрываться нечто живое и враждебное. И вдруг голос. - Оставь её. Он не раздался ни сверху, ни снизу, ни слева, ни справа. Казалось, говорили сами стены. Глухо, тягуче, с таким ощущением, будто весь зал был живым существом и теперь дышал вместе с ней. Надя вздрогнула: слова прокатились внутри, проникли под кожу, обволокли кости ледяным холодом. Из-за огромного трона, возвышавшегося в конце зала, показалась фигура. Сперва - лишь зыбкий силуэт, смазанный, будто сотканный из тени и дыма. Затем она шагнула в свет факелов: высокая, темноволосая девушка двигалась вперёд с плавной, почти звериной грацией. Тело её было почти обнажено, лишь тонкие полоски ткани едва прикрывали наготу, и это зрелище заставило Надю на миг смутиться. Щёки вспыхнули жаром, взгляд дрогнул и лишь усилием воли она отвела глаза. В зале воцарилась тишина - густая, вязкая, такая, что слышно было собственное сердцебиение. Воздух словно налился свинцом, и каждая секунда растягивалась, превращаясь в мучительное ожидание. - Я сказала, оставь, - повторила неизвестная уже обычным голосом. Этого оказалось достаточно. Надя выпустила верёвку и, почти машинально, отпрянула в сторону, стоило той сделать ещё шаг вперёд. Глаза незнакомки сверкали, и взгляд её - острый, цепкий - медленно скользил по девушке, изучал, словно вещь, отчего Надя застыла в немом ужасе, инстинктивно скрестив пальцы на груди. - И как твоё имя? - вдруг спросила она, уже отворачиваясь к животному. Не утруждая себя церемониями, она оголила когти и точным, будто давно заученным движением впилась ими в шею коровы. Кровь брызнула в сторону, и светлый сарафан Нади мгновенно окрасился алыми пятнами. Та дёрнулась, тихо ахнув. Животина взвыла, истошно, надрывно, но ее все-равно схватили за голову и с нечеловеческой силой повалили на стол. - Говори. - Я… - Надя застыла, не в силах отвести взгляд от того, как ещё живое тело вскрывают, вытаскивая из него тёплые, дымящиеся органы. - Я… Н… Надя… - Наденька… - ласково протянула та в ответ. Она вырвала из обессилевшей коровы кусок мяса и отправила его в рот, довольно урча, словно хищник, наконец добравшийся до добычи. У Нади свело живот. Казалось, ещё мгновение и рвотный спазм вырвется наружу. Она шагнула назад, но в ту же секунду отрубленная голова животного упала ей под ноги. Девушка сдавленно вскрикнула и отпрянула к самой стене. Она хотела закричать, заплакать, но ужас был таков, что лишил её голоса. Надя вжалась в холодный камень, широко раскрытыми глазами наблюдая, как неизвестная поднимается и медленно идёт к ней. - Ну же, - мягко произнесла та. - Ты ведь пришла сюда не для того, чтобы молчать, красавица. Скажи что-нибудь. Она расправила окровавленные руки в почти добром жесте и искривила губы в довольной, опасной улыбке. Надя сглотнула, с трудом возвращая себе способность дышать. Холод каменной стены за спиной казался единственной опорой в этом зыбком, пропитанном страхом пространстве. Ноги подкашивались, колени предательски дрожали, но она упрямо стояла, не позволяя себе сползти вниз, словно тряпичной кукле. - Я… - голос её прозвучал неожиданно тихо, почти чуждо, будто принадлежал не ей. - Я пришла… чтобы Михаил остался в живых. Незнакомка остановилась в шаге от неё. Свет факелов играл на её лице, подчёркивая резкие тени под скулами и странное, почти нечеловеческое выражение глаз - слишком внимательных, слишком живых. В них не было ни ярости, ни спешки; напротив, в них читалось терпеливое, выжидающее удовольствие, с каким кошка наблюдает за мышью, ещё не решив, убить ли её сразу или позволить побегать. - Ах, чтобы мужик остался в живых? - медленно повторила она, будто пробуя слово на вкус. - Значит, самопожертвование? Она наклонила голову набок, изучая Надю, словно редкую диковину, случайно попавшую ей в руки. Капля крови сорвалась с её пальцев и с глухим звуком упала на каменный пол, отчего девушка вздрогнула всем телом. - И ты не боишься? - спросила она вдруг, почти с интересом. Надя сжала губы. Сказать правду - значило подписать себе приговор; солгать - значило бросить вызов. Она выбрала третье. - Боюсь, - выдохнула она честно. - Но я… я стараюсь не показывать. На мгновение в зале повисла тишина. Затем незнакомка тихо рассмеялась - негромко, беззлобно, и от этого смеха по коже пробежал ещё более жуткий холод. - Ничего, - сказала она наконец. - Страх - вещь полезная. Он делает людей живыми. И… более интересными. Она отступила на шаг, словно давая Наде пространство, возможность вдохнуть полной грудью, и жестом указала на скамью у стены. - Сядь. Если упадешь будет уже не тот эффект. Надя послушно опустилась, чувствуя, как ватные ноги наконец подгибаются. Сердце всё ещё билось слишком быстро, а в бешеном ритме вдруг появилась странная ясность: пока её не трогают - она жива. А значит, еще не все потеряно. - Скажи мне, Наденька, - продолжила та уже мягче, — Ты же понимаешь на что шла? Девушка подняла глаза. Впервые с момента входа в зал она позволила себе взглянуть прямо, не отводя взгляда. - Понимаю, - ответила она после короткой паузы. - Но моя жертва хотя бы не будет напрасна. Улыбка на лице оборотня стала шире - медленной, довольной, как у человека, получившего именно тот ответ, на который надеялся. - Хороший ответ , - сказала она негромко. - Очень хороший. Факелы тихо потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на стены, и казалось, что сам зал затаил дыхание, ожидая, что же будет дальше. Она прошлась вдоль стены, не спеша, почти лениво, и каждый её шаг отдавался в Наде глухим ударом в висках. Кровь на коже уже начала подсыхать, темнея, но запах - тяжёлый, сладковатый - по-прежнему висел в воздухе, не давая забыть, где она находится и по чьей воле. - Дальше, - проговорила она, не оборачиваясь, - всё зависит от тебя. Эти слова прозвучали обманчиво просто, и оттого стали ещё страшнее. Надя сжала пальцы на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя тонкие полумесяцы. - От… меня? - переспросила она, с трудом подбирая голос. Незнакомка остановилась и медленно повернулась. В её взгляде мелькнуло нечто похожее на любопытство, почти человеческое. - Разумеется, - ответила она. - Ты могла бы кричать, падать в обморок, молить. Многие так делают. Это быстро надоедает.- Она сделала паузу и добавила, мягче: - А могла бы говорить. Смотреть. Думать. Она подошла ближе, но теперь не угрожающе, а будто обходя редкую статуэтку, оценивая со всех сторон. Надя чувствовала этот взгляд кожей, как прикосновение - пристальное, медленное, лишённое спешки. - Ты не похожа на остальных, - сказала она наконец. - В тебе есть… упрямство. Оно плохо сочетается со страхом, но именно поэтому ты еще жива. Надя выпрямилась, сама удивляясь тому, что внутри, под слоями ужаса, поднимается нечто иное ,не смелость, нет, скорее тихое, отчаянное желание не быть просто вещью. - Если вы… если ты хотела, чтобы я привела корову, - произнесла она осторожно, - я сделала это. Я… выполнила условие. Оборотень усмехнулась - не зло, но и не ободряюще. - Условия, - протянула она. - Люди так любят это слово. Им кажется, что мир живёт по договору. Она подошла к трону и оперлась о его подлокотник, словно хозяйка, давно знающая цену этому месту. - Никаких условий никогда не было. Сунулся в лес - плати по счету, все просто... Надя почувствовала, как внутри всё снова сжалось. - Тогда… зачем я здесь? Ответ последовал не сразу. Незнакомка смотрела на неё долго, внимательно, будто решая, стоит ли делиться истиной или оставить её на потом. - Не знаю, потому что решила спасти жизнь какого-то трусливого мужлана.- сказала она наконец. - Потому что не убежала, когда могла. Потому что в тебе больше жизни, чем просто страх. Она наклонила голову, и в этом движении вдруг мелькнуло что-то неожиданно усталое. - А ещё потому, что мне… становиться скучно. - она скривила обиженное лицо, после чего вновь приняла безразличный вид. - Эти пугливые уже мне надоели, хочется перца... Тишина снова опустилась на зал. Надя поняла, что этот разговор - не допрос и не приговор, а нечто куда более опасное: приглашение. - Как… как твоё имя? - тихо спросила она, сама не до конца понимая, откуда в ней взялась эта дерзость. Глаза оборотня блеснули. Она молчала так долго, что Наде показалось - вопрос повис в воздухе и рассыпался, не достигнув адресата. Факелы потрескивали, где-то в глубине зала капала кровь, и этот однообразный звук отмерял тягучие мгновения. Наконец оборотень выпрямилась. - Имена, - сказала она медленно, словно взвешивая каждое слово, - Они дают определённое место. А я не люблю сидеть на одном месте. Она подошла ближе, остановилась на расстоянии вытянутой руки. Теперь Надя ясно видела её лицо: не искажённую яростью, не звериный оскал - напротив, странно спокойное, почти холодное, как у человека, слишком много видевшего и потому разучившегося удивляться. - Но ты можешь звать меня так, как зовут в лесу, - добавила она после паузы. - Хозяйкой. Этого достаточно. Надя кивнула, не решаясь возразить. Слова застряли в горле, но вместе с тем внутри вдруг появилась слабая, почти неуловимая надежда - как тонкая трещина в камне. - Ты ведь думаешь, - продолжила Хозяйка, - что если будешь говорить правильно, если будешь смотреть смело, то я тебя пощажу. Она усмехнулась, но в усмешке не было злобы. - Это не так. И в то же время - так. Она развернулась и пошла к столу, где ещё недавно лежала корова. Теперь там оставались лишь тени и тёмные пятна. Она остановилась, провела пальцами по дереву, будто стирая следы, и вдруг устало вздохнула - совсем по-человечески. - Хватит с тебя. - сказала она наконец. - ты сделала более чем достаточно. Надя напряглась, не смея пошевелиться. - Ты можешь идти. - Слова прозвучали просто, почти буднично, и оттого не сразу дошли до сознания. - Идти?.. - переспросила Надя шёпотом. - Домой, - уточнила хозяйка, обернувшись. - К матушке и своему полю. Она подошла ближе и наклонилась, так что их лица оказались почти на одном уровне. - Но запомни, Наденька, - тихо добавила она. - Я отпускаю тебя не потому, что ты смелая. И не потому, что ты была готова собой пожертвовать . А потому, что ты "живая" .А живое должно иногда возвращаться обратно - иначе игра теряет смысл. Она выпрямилась и сделала шаг в сторону, освобождая путь к выходу. Надя поднялась на дрожащих ногах. Она шла медленно, ожидая в любой миг окрика, рывка, боли - но ничего не происходило. Каменные стены остались позади, воздух стал легче, холоднее, пахнущий лесом и ночной влагой. Лишь у самого порога она остановилась и, не оборачиваясь, произнесла: - Ты ведь... Не убьешь меня, когда я выйду. - Нет. - отозвался голос из тени. - Хотя, я могу и передумать. Дверь закрылась за ней тяжёлым гулом. А Надя вышла в ночь - живая, дрожащая, с сердцем, полным ужаса и странного, неуместного чувства, похожего на то, что остаётся после слишком близкой встречи с бездной.