Жертвенный козлёнок

Солнце медленно опускалось за тёмную кромку леса, и вместе с его последними лучами, казалось, уходило всё живое: щебет птиц редел, шорохи стихали, даже ветер становился осторожнее, словно не желал тревожить сгущающиеся сумерки. Лес темнел на глазах, наливаясь густыми тенями; стволы сосен вытягивались в чёрные колонны, а между ними расползался холодный, настороженный мрак. Высоко, среди переплетённых ветвей, Хозяйка двигалась почти бесшумно. Она перебиралась с дерева на дерево с ловкостью белки- быстро, уверенно, без колебаний, и лишь редкий шорох осыпавшейся хвои выдавал её присутствие. Вдалеке донёсся гул мужских голосов. Грубоватый смех, короткие оклики, звон сбруи - дружина зашла уже далеко, слишком далеко, чтобы бездумно надеяться на лёгкое возвращение. Темнело стремительно, будто сама ночь спешила сомкнуться над их головами. Хозяйка остановилась на толстой ветви, прислушалась, а затем, легко соскользнув вниз, приземлилась на мягкую подстилку из мха. Она опустилась на четвереньки; тело её изогнулось, словно в судороге, плечи расширились, спина вытянулась, и по коже волной пошла густая чёрная шерсть. Кости треснули, меняя форму, и через мгновение на месте девушки стоял огромный волк - чёрный, как сама ночь, с глазами, в которых отражался тускнеющий свет небес. Он рванулся вперёд, стремительно и бесшумно, точно тень, устремлённая к своим охотничьим целям. Тем временем на небольшой поляне, куда вышла дружина, сгущалась тревожная нерешительность. - Темновато уже, братцы… - проговорил Емеля, тревожно поглядывая на небо, где одна за другой вспыхивали холодные звёзды. - Пожалуй, воротиться бы… да ночлега где попросить. - Всё ты, Емеля, трус-трусом, - с раздражением бросил Григорий, сердито топнув сапогом по земле. - Здесь и станем, - неожиданно решил Ярополк, окинув взглядом поляну. - Ночлег устроим. Караулить будем поочерёдно. А коли тварь объявится- тут её и схватим. - Это что ж выходит… - протянул Кузьма с явным неудовольствием. - До утра одними лепёшками давиться? - А ты бы поменьше жрал, - огрызнулся Григорий, привязывая коня к ближайшему стволу, - глядишь, и хватило бы. - Тихо! - резко оборвал их Ярополк. - Не время грызться. Оборотень, небось, чует раздоры. Разлад учует - ударит, когда разделимся. Слова его повисли в воздухе, тяжёлые и непререкаемые. - Верно… - пробормотал Емеля, переминаясь с ноги на ногу. - Не стоит нам ссориться. Без дальнейших пререканий дружинники принялись за дело. Под стук колышков и шорох ткани были поставлены простые палатки, образовавшие неровный круг. Лошадей стреножили, оружие сложили поближе к рукам. Когда приготовления были окончены, ночь вступила в свои права окончательно. Тьма стала такой густой, что на расстоянии вытянутой руки нельзя было различить ни лица, ни руки соседа. Лишь костёр, разведённый в центре, едва слышно потрескивал, выбрасывая вверх редкие искры. Его тусклый свет выхватывал из мрака напряжённые лица, отблески на стали, дрожащие тени, что, казалось, жили собственной жизнью. Хозяйка, приняв звериный облик, расположилась в самой густой тени, где мрак был плотнее дыма. Чёрная шерсть её сливалась с ночью так совершенно, что различить очертания огромного тела было невозможно; лишь изредка, когда огонь костра вспыхивал ярче, в темноте сверкали желтоватые зубы да на мгновение загорались холодные глаза. Емеля стоял на карауле - вернее, сидел у костра, напряжённо выпрямившись, будто от этого зависела его доблесть. В руках он крепко сжимал копьё; пальцы его побелели, дыхание было частым, неровным. Время от времени он озирался по сторонам, тщетно всматриваясь в кромешную тьму, которая начиналась сразу за пределами огненного круга. Увидел бы он многое, будь его глаза привычны к ночи, но человеку не дано различать то, что лес открывает своим. Вдруг в кустах что-то сухо треснуло. Звук был негромкий, но в ночной тишине прозвучал почти как выстрел. Емеля вскочил, едва не опрокинув котелок, и выставил копьё вперёд, туда, где мрак казался гуще всего. - А ну выходи! - крикнул он, и голос его предательски дрогнул. - Я не боюсь! Хозяйка едва удержалась от смеха: слова эти никак не вязались с его побледневшим лицом и дрожащими руками. Она нарочно клацнула зубами , достаточно отчётливо, и этот звук, как удар хлыста, прорезал тишину. Емеля подпрыгнул, едва не выронив оружие. Затем последовал шелест листвы, лом веток, тихое, почти неуловимое рычание - всё это сливалось в странную, пугающую какофонию, в которой не было ни явной угрозы, ни видимого врага, но было ощущение чьего-то близкого, невидимого присутствия. И вдруг костёр погас. То ли в него была брошена горсть земли, то ли тяжёлая лапа рассыпала угли - свет исчез так внезапно, что Емеля вскрикнул во весь голос. Его крик разорвал ночь, и из палаток, спотыкаясь и ругаясь, выскочили остальные дружинники, наспех зажигая факелы. Их лица, освещённые дрожащим пламенем, были напряжены, оружие обнажено, но перед ними стояла лишь тьма. Хозяйки и след простыл. Только на сырой земле, у самой границы света, остались отчётливые отпечатки огромных лап - слишком крупных для обычного волка. - …человеческая натура, - произнесла Хозяйка, и в голосе её звучала насмешка. - Чувствую, того мальчишку хватил бы удар, продолжи я ещё немного. - Она громко рассмеялась, почти весело. - Это… слишком, - тихо сказала Надя. Она сидела неподалёку, сминая в пальцах подол платья, и в её лице сквозила неловкость , то ли за испуганных воинов, то ли за саму себя. - Не будь такой нежной, Наденька.- отмахнулась Хозяйка и опустилась на поваленное бревно, закинув ногу на ногу. - Разве это не забавно? Я могла разорвать их. Каждого по отдельности. Могла бы бросить их головы волкам, чтобы те растащили кости по лесу. От этих слов Надя невольно отвернулась, губы её сжались. - Однако я этого не сделала, - продолжала Хозяйка уже спокойнее. - Иначе ты бы сюда не пришла, если бы наутро их нашли мёртвыми. - То есть… они живы из-за меня? Хозяйка резко посмотрела на неё, и в её глазах мелькнуло что-то холодное. - Не воображай, будто твоё мнение управляет моими решениями, - отрезала она. - Это единственный случай. Я поступила так, как сочла нужным. И впредь буду действовать лишь в своих интересах. Надя молчала, глядя куда-то в сторону, на тёмный просвет между стволами, где едва различалась полоска неба. Слова Хозяйки прозвучали резко, почти отталкивающе, однако в них, как ей почудилось, была не только холодность, но и нечто иное - неуловимое, спрятанное за нарочитой твёрдостью. "Единственный случай…" повторила она мысленно. Значит, всё-таки случай. Странное чувство, похожее на лёгкое тепло под рёбрами, медленно разливалось внутри. Не радость, не гордость - скорее тревожное осознание того, что её слова, её страх, её просьба были услышаны. И это пугало не меньше, чем сама лесная тьма. - Но ты ведь могла, - тихо сказала Надя, наконец поднимая взгляд. - Могла сделать иначе. - Могла. - спокойно подтвердила Хозяйка. - И не сделала. - Не сделала, - повторила та, чуть заметно прищурившись. - Тебя это удивляет? Надя колебалась. Ей хотелось сказать "да", но слово это показалось слишком простым для того вихря мыслей, что кружился в голове. - Мне… непривычно, - призналась она. - Ты говоришь, будто тебе всё равно. Но поступаешь иначе. Хозяйка усмехнулась, однако на этот раз в усмешке не было прежней колкости. - Люди всегда ищут скрытый смысл там, где его может и не быть. - А он есть? - осторожно спросила Надя. - Ты слишком много думаешь, - ответила наконец Хозяйка, отводя взгляд. - Не забивай свою красивую голову глупостями. - Если бы моё мнение ничего не значило, ты бы не стала объяснять, - сказала она тихо и шагнула ближе. - Неужели тебе было так важно чтобы я пришла? Хозяйка посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом. В этом взгляде не было ни угрозы, ни веселья, только пристальное изучение, будто она видела перед собой не девушку, а нечто новое и непонятное. - Ты забываешь кое-что. - произнесла она медленно. - Люди редко бывают для меня чем-то большим, чем просто обед. - А я? - почти шёпотом спросила Надя и сама испугалась собственной смелости. Между ними повисла напряженная тишина. Хозяйка медленно поднялась, приблизилась почти вплотную. Надя чувствовала её дыхание, прохладное, с едва уловимым запахом хвои. - Ты… - начала Хозяйка и запнулась, словно подбирая слово, которое не желала произносить. - Ты...просто интересная. Надя невольно улыбнулась, больше растеряно ,чем радостно. - Это ведь не ответ. - Не думаю, что ты хочешь чтобы я тебя съела. - отрезала Хозяйка, но голос её уже не звучал так резко. Надя отвела глаза, стараясь унять странное, щемящее ощущение в груди. Её пугало то, что мысль о собственной значимости для этой сущности отзывалась внутри тихой, почти детской радостью. В этом чувстве не было тщеславия; напротив, оно казалось чем-то хрупким и запретным, как огонёк свечи на сквозняке. Она уже собиралась что-то сказать, но, обдумав слова, сомкнула губы и скромно отвернулась. Взгляд её упал на холодный каменный пол, где ещё виднелись пятна крови, оставшиеся после той самой коровы. Они авно почернели, но память о случившемся жила в каждом неровном разводе. Это было немым напоминанием о том, как легко она сама могла бы занять место той жертвы. - Ладно… что ж… - неловко начала Надя, поднимаясь со скамьи и сжимая подол платья так, что ткань смялась в её пальцах. - Я тогда… - Уже уходишь? - пропела Хозяйка с нарочитой обидой в голосе. - Солнце ещё даже не в зените. Надя невольно сжала губы, мысленно укоряя себя за болтливость и за то, что вновь позволила разговору зайти туда, куда не надо. - Я думала… - продолжила Хозяйка, будто не замечая её смущения, - прогуляться с тобой кое-где. - Что? - выдохнула Надя, подняв глаза. - Неподалёку есть озерцо, - беззаботно пояснила та. - Вода там тёмная, как стекло, а вокруг виды такие, что и княжеские сады позавидуют. Надя моргнула, машинально поправляя выбившиеся из-под платка пряди. Хозяйка раздраженно выдохнула , и её рука вдруг поднялась к чужой голове и схватившись за платок, стянула его с чужой головы. - Эй! - невольно вскрикнула Надя, потянувшись за своей вещью. - Ты не старая дева, чтобы прятаться под платком, - заметила Хозяйка с лёгкой усмешкой. Вместо того чтобы вернуть его, она обернула ткань вокруг своей шеи, завязав узел небрежно, однако достаточно, чтобы чужие руки не смогли его достатать. - В озеру не близко, поэтому поедешь на мне. Не дав времени на возражения, она отступила на шаг. Тело её вытянулось и преобразилось почти мгновенно: плечи расширились, спина выгнулась, кожа покрылась густой чёрной шерстью. Через мгновение перед Надей стоял огромный волк, тёмный, как сама лесная ночь. Он пригнулся, подставляя спину с таким естеством, будто подобные приглашения были делом обыденным. Надя замерла на мгновение, чувствуя, как сердце вновь ускоряет бег. Страх и волнение переплелись, но отступать уже не хотелось. Осторожно и неуверенно она коснулась шерсти ,густой и тёплой, словно трогала овечку . Затем, собравшись с духом, она перекинула ногу и оседлала широкую спину. Волк нёсся легко и стремительно, почти не касаясь земли. Ветер бил Наде в лицо, выбивая дыхание, заставляя щуриться; ветви, казалось, сами расступались перед чёрной тенью, мчавшейся меж стволов. Внизу мелькали корни, кочки, поваленные деревья, но зверь обходил их с такой уверенностью, будто знал каждую неровность наизусть. Наконец бег стал замедляться. Шум листвы сменился иным звуком - едва различимым плеском воды. Волк выскочил на простор, и перед Надей открылось озеро. Оно лежало в низине, окружённое кольцом старых сосен, чьи тёмные кроны отражались в воде. Поверхность озера была гладкой, как полированное стекло, лишь изредка по ней пробегала лёгкая рябь. Закатное солнце, скользя к горизонту, окрашивало воду в глубокие багряно-золотые тона; казалось, будто в самой глубине тлеет огонь. Волк остановился у самой кромки берега и пригнулся, позволяя Наде соскользнуть на траву. Она ступила на землю немного неуверенно - от чужого бешенного бега ещё кружилась голова . Но уже через мгновение всё вокруг захватило её внимание. Надя медленно повернулась, оглядываясь. Воздух здесь был иным - свежим, влажным, с лёгкой прохладой. Над водой кружили мелкие насекомые, где-то в камышах тихо шуршала птица. - Как… красиво, - выдохнула она почти шёпотом, будто боялась нарушить покой этого места. И в самом деле, красота была такой чистой и безмятежной, что казалась нереальной - словно кусочек иного мира, скрытого от людских глаз. Рядом раздался тихий шорох. Волчья фигура вновь начала меняться: шерсть втягивалась, вытягивались руки, черты лица возвращались. Через несколько мгновений на берегу стояла Хозяйка - босая, с распущенными тёмными волосами, в которых запутались сухие иголки хвои. Она глубоко вдохнула, словно и сама наслаждалась этим местом. - Да, хорошо тут. - сказала она, не глядя на Надю. - Люди сюда не суются. С этими словами она спокойно сняла с себя то, что обычно прикрывало её наготу и отложила импровизированную одежду на траву. Движения её были уверенными, лишёнными всякого стеснения, как у существа, не знающего людских условностей. Надя смутилась и поспешно отвела взгляд, чувствуя, как щёки заливает жар. - Ты… купаться собираешься? - неловко спросила она. - Разумеется, - ответила Хозяйка, уже ступая к воде. - Вода сегодня тёплая. Она вошла в озеро без колебаний. Вода обняла её сначала до колен, потом до пояса, и наконец до плеч. Хозяйка легко нырнула, и на поверхности остались лишь круги, медленно расходящиеся к берегу. Надя стояла неподвижно, заворожённо глядя на гладь воды. Солнце опускалось всё ниже, и золотые отблески скользили по поверхности, словно по живому существу. Вскоре из воды показалась тёмная голова. Хозяйка откинула мокрые волосы назад и, опершись руками о камень у берега, взглянула на Надю. - Ты так и будешь стоять, словно статуя? - с лёгкой усмешкой спросила она. - Разве не хочешь искупаться? - Я ведь платье намочу. - А ты сними его. - подняв брови, парировала Хозяйка. Надя отвела взгляд, и щёки её мгновенно залила розоватая краска. Руки неловко сжали ткань платья, будто в нём заключалась последняя защита от собственной смущённости. - Если тебя это так смущает я могу отвернутся. - добавила хозяйка и отплыла дальше от берега, поворачиваясь к Наде спиной. Девушка неловко помялась на месте, смотря то на своё платье, то на озеро. Все это выглядело бы до ужаса неловко: они обе, в чем мать родила, купаются в озере глубоко в лесу, где никого ,кроме них, нет. Однако, эта неправильность притягивала, заставив отбросить все сомнения. Надя наконец сделала несколько осторожных шагов к самой кромке воды, сняла лапти и, приподняв подол, ступила в озеро. Холод обжёг кожу неожиданно резко, и от ледяного прикосновения воды ногу свела короткая судорога, и Надя невольно вскрикнула, отпрянув назад. - Она ведь холодная! - воскликнула она с укоризной, глядя на Хозяйку. Та тихо рассмеялась. - Я всё забываю, что вы, люди, слишком чувствительны к холоду, - задумчиво ответила она, медленно поворачиваясь к Наде. Она подплыла ближе к берегу, двигаясь легко, почти беззвучно, словно сама была частью воды. Поднявшись на ноги, Хозяйка по пути сорвала белую лилию, аккуратно перерезав её стебель когтем. Вечерний свет ложился на её влажную кожу мягким золотистым сиянием; мокрые волосы тёмными прядями спадали на плечи и спину, струйки воды стекали вниз, оставляя прозрачные дорожки. В этом было нечто большее, чем простая телесность - скорее живописная гармония, словно перед Надей стояло не существо из плоти и крови, а ожившая картина, созданная из света, воды и лесной тишины. Надя невольно задержала взгляд, искренне поражённая этой красотой, и лишь спустя несколько мгновений спохватилась, резко отвернувшись. Хозяйка хмыкнула, заметив её смущение, и приблизилась ещё на шаг, не выказывая ни тени стеснения. - Хозяйка… оденься, пожалуйста, - пробормотала Надя, ощущая, как воздух вокруг наполняется свежим ароматом хвои и водных трав. - Пожалуй, мне следовало бы подумать об имени, - произнесла та, задумчиво вращая лилию в пальцах. - Слишком уж странно слышать от тебя это обращение. Она посмотрела на цветок, затем подняла взгляд и, слегка наклонив голову, приблизила лилию к волосам Нади, словно примеряя. - Может, придумаешь мне какое-нибудь человеческое? - Я?… - растерянно переспросила Надя, наблюдая, как тонкие пальцы осторожно вплетают цветок в её светлые пряди. - Я… даже не знаю… Она чувствовала лёгкое прикосновение, и от него по коже пробегала едва уловимая дрожь - не от холода, а от близости. Хозяйка отступила на шаг, разглядывая своё творение. - Включи воображение, Наденька. Надя опустила глаза, будто искала ответ в тёмной глади воды. Мысли путались. Имя это ведь не просто звук. Это признание. Это будто шаг навстречу. Она осторожно коснулась лепестков, вплетённых в её волосы. - Лилия… - осторожно касаясь лилии в волосах, тихо произнесла она, словно пробуя слово на вкус. - Или… Лили. Хозяйка приподняла бровь. - В честь цветка? - спросила она с лёгкой усмешкой. - Он… красивый, - смущённо пояснила Надя. - И растёт на воде. Чистой, но глубокой. Его корни в иле, а сам он светлый.- добавила она мечтательно, не сразу осознав, что сказала больше, чем намеревалась. Взгляд Хозяйки изменился. В нём мелькнуло что-то внимательное, почти серьёзное. - Лилия, - медленно повторила она, будто проверяя, как звучит это имя в её голосе. - Людское имя для лесного зверя… Забавно. -Она сделала шаг ближе. - Мне больше нравится Лили. - Да, мне тоже нравится. - робко улыбнувшись согласилась Надя. Несколько мгновений они молчали. Над водой уже стелился лёгкий туман, и воздух становился прохладнее. Лес вокруг тихо дышал, принимая ночь. Лили отошла к траве, где лежала её одежда, и не спеша оделась. Когда она вновь приблизилась, сумерки уже сгущались, и белая лилия в волосах Нади казалась маленьким огоньком в темнеющем мире. - Пойдём, - сказала Лили. - Скоро совсем стемнеет. Я доведу тебя до деревни, чтоб ты тут не заплутала. Надя кивнула, но прежде чем сделать шаг, ещё раз посмотрела на озеро - на отражение неба, на туман, на спокойную гладь воды. Когда Надя наконец скрылась между тёмных, уже почти сливавшихся в сплошную стену изб, и её лёгкая фигура растворилась в вечернем полумраке, теперешняя Лили позволила себе то, чего не смела при ней: тяжёлый, судорожный выдох. Она согнулась, хватаясь рукой за живот, словно пытаясь унять внутреннюю боль. Голод скручивал её изнутри, стягивал, будто железный обруч. От того, как пусто и яростно ныло нутро, хотелось рычать, крушить, рвать живую плоть зубами - не из злобы, а по древнему, неумолимому зову. И всё же она знала: ни один кусок мяса не насытит этой муки до конца. Голод был не только телесным - он был привычкой одиночества, дикого существования без меры и запрета. Да, человеческая компания оказалась неожиданно сладостной; в Надином тепле было нечто, что согревало сильнее солнца. Но эта близость была мучительной. Когда рядом находилось живое существо, такое тёплое, такое одурманивающе пахнущее кровью и дыханием, приходилось сдерживать себя, задерживать дыхание, стискивать зубы, чтобы не сорваться. Она была запретным плодом - сладким, несомненно сладким. И всё же Лили знала с безусловной ясностью: даже на грани голодной смерти она не тронет её. Она подняла голову и глубоко вдохнула ночной воздух. Лес уже вступил в свои права: густой, влажный, наполненный запахами хвои, сырой земли и далёкой дичи. Лили опустилась на четвереньки; её тело выгнулось, вытянулось, словно мягкое тесто под умелыми руками. По позвоночнику пробежала знакомая дрожь, и в ту же минуту кожа покрылась чёрной, густой шерстью. Мир стал иным - чётким, насыщенным звуками и запахами. И тогда в ноздри ударил чужой след. Не тонкий аромат Нади, всё ещё хранившийся на платке, который Лили так и не сняла с шеи, а иной - грубый, насыщенный потом, кожей, хлебом и железом. Людской. В лапах приятно закололо предвкушение и охотничий азарт. Она сорвалась с места, стремительно и бесшумно, ломая под собой хрупкие ветки, словно тени отступали перед её движением. - Сколько бродим, всё тихо, как на кладбище! - недовольно буркнул Кузьма, выуживая из сумки очередной ломоть хлеба. - Давайте-ка на привал остановимся! - Лишь бы пузо набить, - отхаркиваясь в сторону, проворчал Григорий. - Не о еде думать надобно, а о нечести. - Я не собираюсь голодать из-за всякой нежити.- огрызнулся Кузьма, запихивая в рот столько, сколько помещалось, и жуя с таким усердием, будто от этого зависела его судьба. Ярополк, шедший впереди, внезапно поднял руку. Отряд тотчас притих. Командир насторожённо огляделся, взгляд его скользил по тёмным кустам, по стволам сосен, словно он надеялся выхватить из мрака чью-нибудь проворную тень. Но лес оставался недвижим и безмолвен. Тем временем Лили уже была рядом. Она висела на одной из старых сосен, прижавшись к стволу, как тёмное пятно ночи, и наблюдала. В животе давило всё сильнее от запаха свежего человеческого тела, от тепла крови, что пульсировала в жилах этих людей. Язык невольно скользнул по клыкам. Попадаться не хотелось, это вызвало бы слишком много шума, и последствий. Но голод подталкивал к безрассудству. - Ладно, остановимся пока, переведём дух, - наконец сказал Ярополк. Мужчины облегчённо вздохнули, сбрасывая сумки с плеч. Без коней они чувствовали себя менее уверенно - животных пришлось оставить в деревне, чтобы в случае внезапной беды те не устроили паники. - Я пойду поищу веток для костра, - произнёс Кузьма, оглядываясь в поисках подходящего направления. Лили замерла.Идеальный момент. Её тело напряглось, готовое к прыжку, а в глубине золотистых глаз вспыхнул хищный огонь, в котором уже не было ни тени человеческого имени. Когда Кузьма, достаточно отошёл от защитного круга своих товарищей, Хозяйка спустилась со своего древесного насеста с бесшумностью первобытного зверя. Её гибкая фигура прижалась к земле, каждое её сухожилие дрожало от дикого трепета, пронизывающего её, как буря. Воздух, тяжёлый от запаха сосны и гнили, словно содрогался в предвкушении грядущего ужаса, а шелест листьев шептал предзнаменования гибели. Её ноздри расширились, вдыхая опьяняющий мускус своей добычи, первобытный голод грыз её кости, наполняя рот слюной, когда она подкрадывалась ближе. Кузьма, не подозревая о надвигающейся опасности, занимался своим делом - сдирал кору с крепкого дуба, попутно отрывая ветки, которые бы подошли для разведения костра. Хозяйка поднялась позади него, губы ее приоткрылись в дикой ухмылке, когда она облизала их в предвкушении пира. С быстротой змеиной ящерицы она схватила его, одной рукой, вцепившись в его голову и резко дернув ее назад, а другой, обнажив острые когти, разорвала нежную плоть его горла. Из шеи хлынул фонтан крови, которая тут же окропил дерево,траву и саму землю,заливая все вокруг кровавым дождем. Кузьма, не мог издать ни крика, ни мольбы, лишь жалкое бульканье жизни, вырывающееся из разрушенной трахеи; его тело содрогалось в агонии, а кровь вытекала из него потоками. Хозяйка с хищнической грацией повернула его все еще дергающееся тело к себе лицом; ее взгляд был полон адского наслаждения, когда она увидела его последние, мучительные судороги. Его глаза, широко раскрытые от ужаса и боли, встретились с ее глазами, когда она погрузила руку в мягкую, податливую полость его живота. Отвратительный хлюпанье изувеченной плоти эхом разносилось вокруг, словно кощунственный гимн. Ее пальцы, покрытые кровью, обхватили какой-то орган - возможно, печень или кусок кишки - и с диким рывком вырвали его. Теплая, висцеральная масса хлынула кровью, пропитав ее изорванную одежду, обнаженные конечности и землю под ними зловещей алой жижей. Кузьма, все еще цепляясь за хрупкую нить сознания, издавал жалкие, удушающие звуки, его глаза закатились в приступе страдания, когда последние остатки его сил иссякли. Хозяйка, не обращая внимания на его мучения, поднесла блестящую нить кишки к своей пасти, ее зубы жадно впились в нее , чавкая сырой, окровавленной плотью, словно это был какой-то деликатес. Ее глубокое, животное рычание разносилось по лесу, пока она пожирала свою добычу, а та еще оставалась в живых, чтобы стать свидетелем собственного надругательства. - Какая вкуснятина! - прорычала она, ее голос стал гортанным, хриплым, полным экстаза кровопролития, когда она проглотила последний кусок жилистого мяса. Окровавленной рукой она вытерла кровь с подбородка, и её язык жадно высунулся, чтобы слизать испачканные в ней пальцы. Чужое тело обмякло, повалилось назад и оперевшись на дерево, скатилось вниз. Хозяйка опустилась следом, запуская руку в чужое кровавое нутро, чтобы выхватить очередной лакомый кусочек. Она жадно запихивала в себя куски мясо, рыча и чавкая, совершенно не обращая внимания на платок на шее, который впитал в себя все это кровавое представление. Когда поласть чужого живота была пуста, отчего чужой труп был похож на чучело, которое не успели набить соломой , Хозяйка встала, облизывая губы. Вытирая чужую кровь с лица, Лили наконец вспомнила о платке, обвязанным вокруг шеи. - Вот же... - выругалась она, стянув его с шеи и крутя в руках. Кровь на нем уже высохла, и врятли холодная вода исправит ситуацию. Она вновь оглянула чужой труп и хмыкнула. - Надеюсь, твоего трупа хватит, чтобы они больше сюда не сувались.