Жертвенный козлёнок

На улице стояла та особенная тишина, какая бывает лишь в первые дни настоящей зимы. Накануне выпал снег - первый, обильный, тяжёлый; он лёг густыми пластами, навалив сугробов по самые окна, и теперь казалось, будто весь мир уменьшился до размеров тёплой избы. Белые шапки покоились на крышах, на изгородях, на голых ветвях садовых деревьев, и прокладывать путь куда-либо в такой день было делом почти невозможным. В доме же царило ровное, ласковое тепло. Печь дышала жаром, и от неё тянуло сухим ароматом берёзовых поленьев. Однако из мелких щелей между брёвен порой просачивался тонкий, колючий сквозняк, так что большую часть дня приходилось проводить поближе к огню, поджав ноги и кутаясь в шерстяную шаль. Надя сидела на низкой скамье и вязала шарф - тёмно-синий, с аккуратной косой по краю. Спицы тихо постукивали в её руках, мерно, почти убаюкивающе. На коленях у неё, удобно свернувшись клубком и уже посапывая, лежал Васька. Иногда он лишь лениво дёргал носом, когда от движений хозяйки рукав её рубахи мягко касался его мордочки; тогда он недовольно морщился, но тут же снова погружался в сон. Снег сыпал уже с неделю , будто сама природа стремилась скрыть под белым покровом следы недавней жестокой бойни. Кузьму ,или то, что от него осталось, нашли в тот же день, под тем же деревом. С той минуты в дружине будто что-то надломилось. На обратном пути никто не мог вымолвить и слова: такой тяжёлый ком стоял в горле от увиденного. Ничего столь свирепого и безжалостного им прежде встречать не доводилось, и смерть товарища не укладывалась в сознании - она казалась не только страшной, но и какой-то неправильной, нарушающей сам порядок вещей. Ярополк, побледневший и осунувшийся, лишь сурово произнёс, что следует воротиться в город и доложить государю о случившемся. В его голосе звучала не столько решимость, сколько понимание неизбежности: оставаться значило искушать судьбу. Лили же всё бродила по своему залу - то ли от скуки, то ли от того беспокойства, которое не имело названия и было непонятно простому человеческому сердцу. Каменные стены отражали её шаги глухим эхом; высокий свод терялся во мраке, а редкие факелы отбрасывали на пол зыбкие тени. Зима, несмотря на свою чистоту и суровую красоту, знаменовала для неё одно: Надя не придёт. Кто в своём уме станет соваться в лес, когда сугробы выше колена, а ветер, словно с далёкого севера, пронизывает до костей и воет в кронах, как голодный зверь? Дороги исчезли под снегом, тропы сравнялись с землёй, и мир людей отступил, будто замер в ожидании весны. Платок, по-прежнему повязанный на шее, оставался единственным ощутимым напоминанием о девушке. Ткань давно утратила тот живой, тёплый аромат; его заменил едва различимый запах времени и засохшей крови - сухой, металлический. И всё же Лили не снимала его. - Ложитесь, маменька, сами… я ещё повяжу немного, - тихо произнесла Надя, ласково проводя ладонью по седым, аккуратно убранным волосам матери. - Долго не засиживайся, милая, - ответила Прокофья, склоняясь и целуя дочь в щёку. - Ночь нынче стылая. - Перекрестив Надю неторопливым, привычным движением, она осторожно взобралась на печь, где уже была разложена солома и старое, мягкое одеяло. Устроившись, Прокофья повернулась к стене и вскоре затихла, уснув. - Конечно-конечно… - чуть слышно отозвалась Надя, едва заметно улыбнувшись. Она снова села на скамью поближе к едва горевшей свечи. В её руках послушно скользила пряжа; спицы мерно постукивали, выводя аккуратный узор. Шарф, плотный и тёплый, постепенно рос, вытягиваясь ровным полотном. Вязание успокаивало мысли, словно каждый стежок накладывался не только на нитку, но и на сердце, приглаживая тревоги. Стежок за стежком, столбец за столбцом - так незаметно пролетел целый час. В избе царила тишина, нарушаемая лишь тихим посапыванием Прокофьи да едва различимым завыванием ветра за окном. Вьюга то усиливалась, то стихала, словно кто-то невидимый ходил кругами вокруг дома, пробуя стены на прочность. И вдруг стук. Надя вздрогнула - скорее от удивления, нежели от страха. Кто мог бродить по деревне в такую пору, в такую непогоду? Сугробы доходили едва ли не до пояса, ветер пробирал до костей, а ночь давно вступила в свои права. Она отложила работу, как раз завершив последний стежок, и поднялась. Сердце её забилось быстрее - не от предчувствия беды, а от странного, неясного волнения. Подойдя к двери, Надя остановилась и, не решаясь сразу отпереть, тихо прислонилась к ней ухом. Сквозь толстые доски она различила чьё-то дыхание - медленное, чуть хрипловатое, но спокойное. Словно стоящий по ту сторону не сомневался, что ему откроют. Раздался ещё один стук - уже осторожнее, тише, будто гость знал, что его слушают. - …Кто там? - почти шёпотом спросила Надя, невольно оглянувшись на печь, чтобы не потревожить сон матери. - Это я, Наденька. - после короткой паузы, за дверью раздался знакомый голос. У Нади перехватило дыхание. В груди что-то дрогнуло, словно тонкая струна, к которой давно не прикасались, вдруг отозвалась чистым, неожиданным звоном. Надя невольно ахнула, отступив на шаг, будто само имя , произнесённое за дверью, обладало силой, способной поколебать устоявшийся порядок. Несколько мгновений Надя стояла неподвижно, не смея ни вдохнуть, ни пошевелиться. Голос за дверью не повторился, но само его присутствие ощущалось почти осязаемо - будто тень легла на порог. Она торопливо накинула на плечи платок, подняла засов и приотворила дверь лишь настолько, чтобы в щель проникла полоса белёсого света. На пороге стояла Лили. Снег вокруг неё лежал нетронутый, и ни один сугроб не казался ей преградой. На её тёмных волосах осели редкие снежинки, но не таяли; дыхание не превращалось в пар. И всё же от неё веяло теплом - мягким, живым, словно от только что растопленной печи. Это тепло не обжигало, а обволакивало, заставляя забыть о ветре. - Ты… - прошептала Надя, не в силах скрыть изумления. - Как ты здесь оказалась? В такую метель… - Взяла и пришла. Это проблема? - тихо ответила она, улыбнувшись. Снежный ветер вдруг стих, будто и впрямь слушал их разговор. Надя шире приоткрыла дверь, но не выпустила тепла избы наружу - скорее сама шагнула ближе к порогу, чтобы не тревожить спящую мать. - Для обычного человека...да. - смущенно сказала она - Тебе разве не холодно? - спросила Надя невольно. - Нет, - с лёгкой усмешкой сказала Лили. - А тебе? - она оглянула девушку с ног до головы , смотря как чужой нос краснеет от холода. - ...постоянно забываю, что ты человек. Надя невольно хмыкнула, словно у хозяйки правда был повод думать по другому. - Пойдём со мной. - сделав шаг ближе, вдруг сказала Лили. Слова эти прозвучали просто, без нажима, но в них было нечто такое, от чего сердце Нади вновь забилось чаще. - Сейчас?.. - растерянно переспросила она. - А.. А куда? - В лес. - ответила Лили, совершенно не сомневаясь в том, что девушка не откажет. - Сейчас там красивее всего. Надя невольно оглянулась на печь. Прокофья спала, не ведая ни о стуке, ни о госте на пороге. Тихий домашний уют, запах хлеба и золы - всё это было привычно и надёжно. А за порогом - белая бездна, тишина, и эта тёплая фигура, стоящая среди сугробов так уверенно, будто сама зима была её союзницей. - Это ненадолго, одна нога здесь, другая там. - добавила Лили мягче, заметив сомнение в чужих глаза. - Матушка не узнает. Пойдешь? Вопрос повис в воздухе, и Надя ощутила, как внутри неё сталкиваются страх и желание. Лес пугал, но и манил одновременно. А Лили… от неё веяло не только теплом, но и тем особенным притяжением, которому трудно дать имя. - Подожди… я только накину тулуп.- глубоко вдохнув, чувствуя, как мороз щекочет лёгкие, тихо сказала Надя. В глазах Лили мелькнуло удовлетворение - не хищное, не торжествующее, а тихое, почти радостное. Не прошло и минуты, как Надя выскочила из избы, поспешно притворив за собой дверь. Она укуталась во всё самое тёплое, что только отыскала: старый овчинный тулуп, шерстяную шаль поверх платка, вязаные рукавицы, толстые чулки. Мороз тотчас вцепился в лицо, укусил за щёки, за нос, и дыхание её превратилось в лёгкий пар. Лили стояла неподалёку, среди сугробов, и, казалось, сама ночь расступалась вокруг неё. Снежинки ложились на её волосы и плечи, но не таяли; ветер трепал тёмные пряди, а она лишь чуть хмыкнула, когда Надя приблизилась. Не говоря ни слова, Лили взяла её за руку и повела в сторону поля, где снег лежал нетронутым, гладким, как расстеленное полотно. Её рука была теплее печи, чему Надя очень удивилась. - Такой мороз на улице… - с трудом выговорила Надя, ступая осторожно и проваливаясь в сугробах. - Как тебе не холодно? - Я ведь не человек. - отмахнулась Лили, поправляя волосы, которые редкий ветер бросал ей на лицо. - Но ведь нельзя же просто не обращать внимания на такое… - не унималась Надя, сжимая пальцы в рукавицах и потирая их друг о друга. - Как холодно, Господи… Лили внезапно остановилась и резко повернулась к ней. В её взгляде мелькнуло что-то нетерпеливое, но тотчас исчезло. Она взяла Надины руки в свои - крепко, почти сурово - и обхватила их, будто стремясь передать часть собственного жара. И это удалось. Тепло от её ладоней было не человеческим - оно не исходило от крови, согретой движением, а словно рождалось где-то глубже, в самой сущности её. Наде не показалось, когда она подумала,что чужие руки и правда горячее печи : тепло разливалось по пальцам, по запястьям, поднималось к плечам. - Лучше? - протянула Лили, приподняв бровь. В лунном свете она казалась почти нереальной, словно во сне. Черты её лица, чёткие и строгие, будто высеченные из холодного мрамора, смягчались серебристым сиянием. Она была прекрасна - той опасной, запретной красотой, что одновременно и дар, и проклятие. Надя невольно опустила взгляд - всего на мгновение - и заметила на белоснежной ткани своего платка, того самого, тёмные, застывшие пятна. Они не сочетались с чистотой снега, с лунной ясностью ночи, с чужими темными глубокими глазами, которые раньше не вызывали сомнений. - А в чём ты испачкала платок? - вдруг спросила она, поднимая глаза и пытаясь уловить в чужом взгляде нечто сокрытое. - Это?.. - Лили на мгновение замешкалась. - Просто грязь. - Ты лжешь. - тихо сказала Надя. - Ты мне не веришь? - Скажи мне правду. - более уверенне сказала Надя, отступая назад. И тут случилось то, что прежде казалось невозможным: Лили растерялась. В её глазах мелькнуло колебание - короткое, едва заметное, но подлинное. Человек никогда не вызывал в ней подобных чувств; она привыкла быть уверенной, безжалостной, прямой. А теперь слова словно застряли у неё в горле. - ...Это кровь, - помешкавшись , наконец сказала она. - Чья? - Надя сделала шаг назад. - …Это кровь человека? - Да. Ответ прозвучал ровно, без раскаяния и оправданий. Надя вздрогнула и выдернула руки из чужих ладоней. Тепло исчезло, и мороз тотчас впился в кожу, прямо как чужие слова больно вонзились куда-то в грудь. Она смотрела то на платок, то в глаза Лили - и в этом взгляде было больше боли, чем страха. - Зачем? - спросила она, брови её сошлись в недоумении. - Зачем? - Я хотела есть, - отрезала Лили. - Однако, тебя это волновать не должно. - Не должно? Но...- Надя не знала что и сказать, пока все её тело прибирало мурашками. - ... У этого человека ведь наверняка была семья и... - Он был просто звеном. Одной из единиц к моему столу. - перебила её Лили, и в голосе её зазвенела злость . - Поэтому тебя не должно это волновать. Надя тяжело выдохнула. - Значит, я тоже просто одна из единиц? - тихо сказала она, пятясь назад. - Ведь так? Слова эти, произнесённые с болью, будто задели что-то глубинное. Лили нахмурила брови в недовольстве, однако лишь в моменте, а после её лицо вновь обрело безразличный вид. - Ты другая. Не смей равнять их с собой. - Нет, Лили, я совершенно такая же, как и они. - Разве ты хочешь променять свою безопасность на то, чтобы как они шугаться каждой ветки? - хозяйка сменила тон, отчего вдруг стало холоднее. - Чтобы бояться за свою жизнь, и каждый день, выходя из дома молиться, чтоб тебя не сожрали? - Я не хочу быть другой. Эти люди не провинились ни в чем, и они так-же как и я имеют права на безопасность. - твердо продолжала Надя, чувствуя как горят глаза от подступающих слез. - И если они не могут быть в безопасности, значит и я тоже. - Глупая девка. - рявкнула Лили, оскалив зубы. Хозяйка резко вскинула руку, будто замахиваясь для удара и Надя рефлектора выставила руки перед лицом. Когти на её руках сверкнули под лунным светом, отчего Надя вздрогнула, с ужасом представляя как они полоснут ей по шее. Но рука замерла в воздухе. Лили бы никогда этого не сделала. Она бы с лёгкостью разорвала кого-то другого, вспорола бы брюхо и вытресла кишки. Но не Надю. Не только потому, что та ей симпатизировала чисто эстетически. Но и потому, что Надя была равной. Она не боялась, стояла на своем, отчего одновременно отталкивала своей дерзостью и притягивала. - Раз так, уходи. - опустив руку, наконец сказала хозяйка. - Будь как все, если тебе так угодно. В ту же секунду её фигура превратилась во что-то большое и звериное. Кожа обросла чёрной шерстью, а на месте лица появилась огромная морда , клацнувшая зубами, как последний вердикт. Снег взметнулся, и чёрная тень мгновенно растворилась в лесу. Надя медленно разжала руки. Перед ней была лишь белая равнина, лунный свет и огромные волчьи следы, уходящие в чащу. Она вернулась домой в полном смятении. Ноги слегка подкашивало, а сама она тряслась: то ли от холода, то ли от странного, щемащего чувства. Ватные ноги еле как донесли её до скамьи возле печи и только сев она наконец глубоко выдохнула, сжимая в руках платье. Утро наступило тихо и незаметно, как это часто бывает в зимние дни. Первые лучи солнца, пробравшись сквозь узкое оконце, легли на грубые бревенчатые стены и мягко коснулись Надиных щёк, словно осторожно пробуждая её от тяжёлого сна. Девушка так и задремала на скамье, не удосужившись перебраться на печь. Ночная усталость и смятение оказались сильнее привычной осторожности. Рядом с её головой, свернувшись плотным тёплым клубком, лежал Васька. Кот мирно посапывал, время от времени едва заметно подёргивая усами, будто сторожил сон хозяйки. Проснувшись, Надя осторожно подняла руку и провела ладонью по его мягкой шерсти. Васька лениво шевельнулся, но не проснулся, лишь глубже втянул мордочку в пушистый хвост. Надя же медленно подняла голову и посмотрела в окно. За стеклом белела зимняя опушка леса - далёкая, неподвижная, словно вырезанная из холодного серебра. Там, среди деревьев, ещё лежала утренняя тень, и лес казался загадочным и почти недосягаемым. - Наденька, ну наконец-то ты проснулась! - раздался бодрый голос. Через открытую дверь просочился холодный воздух, и в избу тут же вошла Прокофья. С её платков и шубейки посыпались снежинки; женщина торопливо стряхнула их с плеч и закрыла за собой дверь, заставив редкие снежинки разлететься в сторону от резкого хлопка. - Чего же ты на печь не залезла? - продолжала она, озабоченно покачав головой. - Ночью ведь холодно! - Я… - Надя на мгновение замялась, подбирая слова. - Заработалась с шарфом… да и уснула. - Она невольно взглянула на аккуратно сложенную на лавке работу. - Чего же вы меня не разбудили, маменька? - добавила она уже спокойнее. Прокофья сняла с головы платки, аккуратно развязала их и положила рядом. - Ты так тревожно дрожала во сне, - ответила она мягко, - что я побоялась тебя пугать. Думаю: пусть поспит, может, дурной сон приснился. Она уже было собиралась пройти к печи, но вдруг остановилась и пристально посмотрела на дочь. - А где твой платок? - спросила она. - Всё смотрю, ты без него. - Ах… платок! - Надя словно опомнилась. Она неловко сжала губы и отвела взгляд. - Должно быть… затерялся среди вещей, - поспешно сказала она. Прокофья вздохнула. - Надеюсь, не посеяла его где-нибудь, - произнесла она с лёгким укором. Надя ничего не ответила. Не посеяла… Нет, конечно же, не посеяла. Скорее - отдала. Отдала в чужие руки, не рассчитывая когда-либо вернуть. И, пожалуй, в этом уже не было смысла. Кровь, впитавшаяся в ткань, застыла на нём навсегда. Ни снег, ни вода не смогли бы смыть этих пятен. Да и где он теперь - неизвестно. Вернее, известно одной лишь хозяйке леса. Лили сидела на импровизированном троне в своём зале и бездумно рассматривала платок. Белая ткань, местами потемневшая от времени и чужой крови, лежала у неё на ладонях. Она водила пальцем по узору - медленно, почти задумчиво, следуя изгибам вышитых линий. Иногда палец натыкался на багровые пятна, и тогда путь обрывался, словно кто-то грубо прерывал это странное, молчаливое путешествие. Впрочем, самой Лили до пятен не было никакого дела. По здравому рассуждению, платок следовало бы выбросить - забыть, как ненужную вещь, и никогда больше не вспоминать. Но почему-то это оказалось труднее, чем она ожидала. В памяти её вдруг всплыл голос - строгий, властный, тот, что она слышала в детстве: «Не водись с этими людишками. От них одни только беды». Так говорила та, которую люди ,если бы знали о ней , назвали бы Матерью. Это было не предупреждение и не страшилка для непослушного ребёнка, вроде тех, которыми пугают деревенских детей: дескать, не ходи в лес - там волки. Это было скорее правило, почти закон. Люди, по её словам, были существами бесполезными и вредными, словно паразиты. Они приходили в лес, который им не принадлежал, вырубали деревья, которые они не сажали, ставили свои избы и устанавливали порядки на территории, им не принадлежащей. И, что хуже всего, они были одинаковы: алчные, лживые, готовые предать ради выгоды. Но Надя…Надя не укладывалась в эту простую и удобную картину. Она была словно роза, каким-то чудом распустившаяся среди зимней стужи. Словно солнечный луч, пробившийся сквозь непроглядные тучи. Она была другой. И хотя её тело оставалось таким же слабым и хрупким, как у любого человека - нежным, уязвимым, смертным - Лили почему-то ощущала в ней нечто равное себе.Не добычу. Не человека.А… кого-то своего. Тем временем далеко отсюда, в каменных покоях царского дворца, царила совсем иная атмосфера. Тяжёлый воздух, наполненный напряжением, будто давил на плечи присутствующих. Командир дружины стоял перед троном, опустив голову. Его широкие плечи, обычно расправленные, теперь казались чуть сгорбленными. Он нервно выдыхал, стараясь не поднимать глаз на государя. Сам царь шагал по залу взад и вперёд, громко ступая по каменному полу. Каждое его движение выдавало раздражение. Наконец он остановился и сердито махнул рукой. - И что? - резко бросил он. - У тебя-то есть какие-нибудь идеи? - Великий государь…- советник стоявший рядом, склонил голову и, приложив руку к груди заговорил. - Может статься, нам следует поискать того, кто по силе сможет противостоять оборотню. - Царь недовольно хмыкнул. - Ну?- протянул мужчина, подряв брови. Советник нерешительно потёр залысину. - Слыхал я, государь… - произнёс он, понизив голос, - что есть один оборотень, который за плату может дело сделать. - Да? - сказал Царь, прищурившись. - И что же ты раньше молчал, а? - Советник, услышав резкий вопрос государя, заметно смутился и даже невольно попятился на полшага, будто желая укрыться от тяжести царского взгляда. - Так… не был уверен, государь, - поспешно пробормотал он, вновь склоняя голову. - Слухи ведь… всякое люди говорят. А тут дело такое - не всякому слуху верить можно. Царь недовольно цокнул языком и остановился посреди палаты. Некоторое время он молча смотрел на советника, словно взвешивая, стоит ли продолжать разговор или велеть всем разойтись. - Ладно. Говори уж до конца.- наконец сказал он, махнув рукой. - Сказывают, живёт один… хм… оборотень.- облегченно выдохнув, начал советник , собравшись с мыслями.- Не в наших местах, государь, а подальше , где леса гуще и дороги реже. Люди его не любят, но и не трогают. Потому как… полезен бывает. - Полезен? - усмехнулся царь. - Оборотень и полезен? - За плату, государь, - тихо уточнил советник. - За хорошую плату он может сделать то, чего человеку не под силу. В палате повисло молчание. Ярополк, стоявший у стены, невольно поднял голову. Он не любил подобных разговоров. Оборотень против оборотня - мысль сама по себе казалась скользкой и опасной, будто ступаешь по тонкому льду. Но царь уже задумался.Он медленно прошёлся к окну, за которым белел зимний двор, и некоторое время смотрел на него, заложив руки за спину. - И где же этот… помощник? - наконец произнёс он.Советник осторожно улыбнулся. - Его можно привести, государь. - Так приводи. Тот же день клонился к вечеру, когда в дальний коридор дворца впустили незнакомца. Слуги поглядывали на него исподтишка и тут же отворачивались. Было в его фигуре нечто такое, отчего люди невольно понижали голос и старались не встречаться с ним взглядом. Стража проводила его через длинные залы, где горели факелы и холодно поблёскивали каменные стены. Шаги незнакомца звучали спокойно, размеренно - без суеты, без робости. Когда двери царской палаты распахнулись, в помещении стало тихо.Царь сидел на своём месте, опершись локтем на подлокотник трона. Рядом стоял советник, а немного поодаль - Ярополк. Незнакомец остановился посреди зала. Лицо его скрывалось в тени, падавшей от капюшона и света факелов. Невозможно было разглядеть ни выражение его глаз, ни точные черты - лишь силуэт, высокий и неподвижный. Несколько мгновений никто не говорил. - Вот тот, о ком я говорил, государь. - осторожно протянул советник царю. Тот медленно оглядел гостя с головы до ног. - Стало быть… это ты? - Смотря о чём вы говорите. - уверенно произнес гость. В голосе не было ни страха, ни дерзости - лишь спокойствие человека, привыкшего держать себя в руках. - О том, что в моём лесу завелась тварь, которая убивает людей, - сказал он. - И о том, что ты, как мне сказали, умеешь решать подобные проблемы. Незнакомец некоторое время молчал. Затем слегка наклонил голову. - Могу. - А точно ли ты обротень? - спросил царь. В зале снова воцарилась тишина. Незнакомец тихо хмыкнул и, подняв руки к капюшону снял его. На вид он был вполне обычным парнем с каштановыми волосами, и лишь шрамы по всему телу выделяли его из толпы. Вдруг, его лицо начало менятьсч. Вытягиваться и плыть, словно тесто. Шрамы начали затягиаатьсч, тело увеличиваться, становиться более подкачанным и у него даже появилась борода. Когда образ стал более четким, Ярополк обомлел от шока, смотря как неизвестный превратился в полную его копию. Мурашки пробежали по спине от такого сходства, и даже царь удивленно схватился за подбородок удивленно почесывая бороду. - Хорошо, - сказал наконец Царь довольно улыбнувшись. - Тогда поговорим о деле.