ты моя тишина:あなたは私の静けさ

To: parkjiminhs@mail.com 

Cc: monokyo@mail.com

Subject: «Наброски света». Переиздание. Япония. + Приложение: 1 письмо

      Здравствуйте, Чимин,        Простите, я не смог заставить себя написать «господин Пак». Уже несколько раз стирал, мысленно перечёркивал. Вырывается это самонадеянное: «Чимин».        Такое же самонадеянное, как это письмо. Как моя просьба. Вы не подумайте, я не хочу давить на вас. Не хочу доказывать, что сотрудничество с нашим издательством — то, что вам необходимо. Но я осмелюсь сказать, что здесь, в Японии, есть люди, которым необходима ваша книга.        И лишь поэтому я прошу согласиться переиздать «Наброски света» на японском. У нас в издательстве.        Это письмо всего лишь приложение к официальному. Оно не требует ни ответа, ни прочтения. Это и позволяет мне быть в нём честным. Быть в нём.        Ваш текст нашёл меня сам. Книга упала в руки в отделе зарубежной букинистики. В мягком переплёте. На обложке только название и ваше имя. Приятно. Притягательно. Вот меня и притянуло.        Я открыл книгу. И, представьте… Нет, правда, представьте. Как читатель. Поставьте себя на моё место, абстрагируйтесь. Вы открываете книгу — случайно выпавшую вам в руки с полки — и первое, что видите:        «Я не был борцом. Никогда ничего не просил у бога. В школе меня редко били по рукам. Дома мы чаще всего ели макароны. Мне никогда не давали пощёчин. Я никогда не ломал костей. Я был самым обычным ребёнком.        А теперь видел, как солнечный луч перерезает имя моей матери, выбитое на граните её могилы. Мне было шестнадцать. Мне хотелось любить, хохотать и сбегать с уроков. Хотелось съездить с друзьями к морю. Хотелось целоваться и пить горький алкоголь. Слушать музыку. Сходить в кино. Держаться с кем-нибудь за руки.        Но пришлось успокоиться. Зарыться пальцами в землю.        В конце концов, у меня никого не осталось. И любить мне больше было некого».         Чимин, сначала я подумал, что вы пишите бред. А потом… Я прочёл вашу книгу за ночь. А утром не мог прекратить плакать. Конечно, не навзрыд. Да от таких историй, наверное, и не ревут. Я плакал тихо. Просто слёзы катились по моим щекам и порой я закусывал губу, чтобы сдержать всхлип.        Ваша история про смерть, но в ней столько жизни, что мне переломало рёбра. Этот текст не выходил у меня из головы. Я засыпал и просыпался с мыслями о нём. Задавал вопросы герою. Пытался представить вас. И в какой-то момент я понял, что… размышляя о вашей книге, я многое понял и принял из того, что происходило в моей жизни.       Я был одинок, и ваш текст был одинок вместе со мной.        Он был спокойствием. Мягким скрипом шагов на кухне. Хрипящим шёпотом. Холодной стороной подушки. Шумом волн. Тихим утром. Паром от горячего чая. Созвездием родинок. Был 春灯, «шунто» — светом от лампы весенним вечером.        Он был шорохом бумажных журавлей. Был кривоватыми улочками. Он был мелодией в наушниках. Был — листьями, сквозь которые проходили солнечные лучи. Теми листьями, без которых невозможен 木漏れ日, «комореби». Был акро-стихотворением. Был красными пятнами зимних ягод. Он был «амаё-но-цуки», 雨夜の月 — луной в дождливую ночь.        Он был шелестом страниц, был резковатым почерком. Он был слушателем. Был ветром, блуждающим между травинок. Он был прикосновениями тёплых пальцев к холодным щекам. Он был пониманием — безмолвным и крепким. Как поцелуи.        Он был тишиной. Был пожелтевшими страницами. Был выцветшей фотографии в чьём-нибудь кошельке. Он был между строк. Он был всем.        Он был моей тишиной. Мы порой вместо «я люблю тебя» говорим «ты моя тишина», あなたは私の静けさ. Это признание в чувстве, внутри которого спокойствие и принятие.       Для меня ваш текст стал спасением. Банально, знаю, но… глотком свежего воздуха. Хотя все триста четырнадцать страниц вы писали о том, как задыхались.        Чимин, спасибо. За то, что не оставили меня одного. Пускай и случайно.        P.S.       Простите меня за метафоры. Я ничего не могу с собой поделать. В Японии они повсюду.