ты моя тишина:あなたは私の静けさ

      Впервые за четыре дня в Киото пошёл дождь. Он стучал по окну, прыгал по крыше. Прохладным воздухом забрался под пижаму. Ещё Чимин впервые посмотрел на календарь — самолёт послезавтра. Укутавшись в плотное одеяло и положив подбородок на согнутое колено, он рассматривал цветочную композицию на столе.        Совсем скоро у него последнее интервью, потом небольшой корпоратив в издательстве. А потом ночь, день на сборы и вылет рано утром. Печаль тянулась дрёмой вслед за Чимином, решившим, что пора собираться. Иначе он опоздает, и Юнги придётся его ждать.        Пока Пак натягивал свободную водолазку, решил, что обязательно попросит у Тэхёна личный номер. И, может быть, даже решится пригласить на совместный завтрак, чтобы наконец-то попросить рассказать, с чего начались любовные переглядки с пекарем из булочной Ким Намджуна.        До дрожи в пальцах хотелось попросить личной номер и у Мин Юнги. Только решиться почему-то было сложнее. К Юнги тянуло. Не примагничивало с бешеной скоростью, а тянуло, как танцоры тянут кончики пальцев к софитам, воображая их солнцем. Медленно вытягивало, обволакивало.        Сначала хотелось узнать, кто прячется за откровениями письма. Потом расспросить, что значит «Терпение. Литература. Простор» у него на планшете. Провести пальцами по многоточию на запястье. Хотелось наивно пообещать Юнги счастливый финал и заснуть на его плече.        Не кому-то, а именно ему. Кто-то абстрактный Чимину, оказывается, не нужен. Ему больше не шестнадцать, всё изменилось. Его первая любовь прошла. Вознесла так высоко, а потом сбросила на землю, переломив хребет.        Теперь хотелось любить иначе. Раньше Чимину казалось, что сильная любовь всегда сопровождается болью. Что когда ты любишь так сильно, обязательно приходится добавлять «что больно».        Но вдруг есть чувство, которое оставляет привычное  «люблю так сильно, что больно» где-то внизу? И больно так и не становится. Становится непривычно и странно. И непонятно, как выражать степень важности человека…         Любить так сильно, что… что перестаёт быть больно? Неужели так можно?       От мыслей отвлекло сообщение. Юнги писал, что с утра у него дела, и водитель будет ждать Пака на их обычном месте через двадцать минут. Новость расстроила. Оставалось так мало времени.        Хотя время, оно странное. Ты думаешь, что его ещё хоть лопатой разгребай, а оно вдруг заканчивается. А когда уверен, что не осталось больше никакого времени, оказывается, что впереди его ещё с сотню вагонов. Часы тянутся дольше, чем дни. Попробуй разобрать — не получится.        Серость спустилась на город, под шинами шумели лужи, люди на улицах разбежались кто куда, но Чимину всё равно нравилось. Он прислонился виском к стеклу машины, приглушённо играло радио — мелодия без слов. Мысленно Пак пытался настроить себя на интервью.        В этот раз в зале будут присутствовать читатели, и даже зададут несколько вопросов. Чимин старался продумать ответы заранее. Вдруг получится предугадать. Даже если нет, то занять себя в дороге всё равно нужно было.        В офис издательства они приехали на десять минут позже обычного — из-за дождя их задержали пробки. Но Юнги там ещё не было. Тэхён, закутанный в шаль, встретил Чимина один и сразу вручил чай.        Дождь принёс нетипичную для августа — обычно самого жаркого месяца в Японии — свежесть. Правда, Тэхён жаловался, что в том году лето вообще выдалось слишком холодным. Чимин и не заметил. В Париже в этот сезон температура не поднималась выше двадцати шести градусов.        У стеллажа с книгами издательства поставили два мягких кресла. Посредине — небольшой столик, на нём — серые глиняные стаканы и экземпляр «Набросков света». Напротив в несколько рядов стояли стулья, их уже заняли гости мероприятия. Тэхён, который, как Чимин уже успел догадаться, был не просто переводчиком, а правой рукой Юнги, сверял вопросы журналистки, пересчитывал подарочные экземпляры.        Почему они оба решили поиграть в рядовых сотрудников, Чимин так и не понял. А, может, то была часть их корпоративной культуры — каждый занимался своими обязанностями и вдобавок тем, что ему интересно. Но эта мысль показалась Паку самонадеянной и странной, хотя и приятной.        Тэхён появился из неоткуда довольный и с покрасневшими щеками. Чимин сначала нахмурился, а потом заглянул за его спину и разглядел среди толпы уже знакомое лицо с пирсингом. Рядом с тату-пекарем стоял и сам Ким Намджун. Тогда уже зарделись щёки у самого Чимина. Пускай, в Киото он был обычным владельцем булочной, в книжных Парижа его эссеистики отдавали целые стеллажи.        — Готовы, господин Пак? — улыбнулся Тэхён, смахивая чёлку Чимина с глаз. — Интервью на французском. Перевод будут транслировать на экране. Не переживайте, всё под моим контролем!        Кресло оказалось мягким. Чимин оглянулся. Все, кто сидел в первом ряду, улыбались. По бокам импровизированного конференц-зала, организованного прямо в большом холле издательства, расположились сотрудники. Тэхён стоял ближе всех, внимательно наблюдая за технической службой, настраивающей два больших экрана.        Когда с приготовлениями было покончено, Ким широко улыбнулся и кивнул, подмигнув Чимину. Пак кивнул в ответ. Рядом с ним уже сидела во всю улыбающаяся журналистка. Позади рядов виднелось несколько камер, вдоль стен сновали смм-специалисты с телефонами. Это смущало, но не стягивало дискомфортом.        Может, потому что Чимин цеплялся взглядом за полки с книгами и по памяти выхватывал те, где в переводчиках числился Мин Юнги. Пак посмотрел на книгу перед ним, и в этот момент журналистка заговорила:        — Добрый день, господин Пак! — и все захлопали. Щёки Чимина покраснели, он бросил взгляд на Тэхёна, довольно прыгающего на месте под собственные звонкие хлопки. — Благодарим вас за возможность предоставленную японским читателям и, конечно, за «Наброски света»!        — Аригато Годзаймаса! — поклонился Пак. — Спасибо читателям за всю подаренную мне любовь, — мягко улыбнулся он.        Едва писатель договорил, снова зааплодировали. Кажется, от румянца на щеках не убежать.        — Как вам в Киото? Вы впервые в Японии? Поделитесь с нами впечатлениями.        — Впервые, — кивнул Пак. — Здесь… легко, — выдохнул он, и проводя взглядом по публике вдруг наткнулся на чёрные глаза. Юнги стоял у самого входа, привалившись к стене и сложив руки на груди. — И спокойно, — не отрывая глаз от издателя, произнёс Чимин.        — Успели посетить какие-нибудь достопримечательности?        — Да, — Пак снова посмотрел на девушку. — Больше всего мне понравилась булочная Ким Намджуна.        В рядах рассмеялись. Довольной пекарь с татуировками похлопал Намджуна по спине и показал Чимину два больших пальца вверх. Как это он не начал раздавать визитки или брошюры. Чонгук всё-таки выкрикнул адрес, зарабатывая подзатыльник от господина Кима и новую волну смеха.        — Думаю, читатели возьмут на заметку, — поддержала журналистка. Она потянулась за книгой, лежащей на столике. — «Наброски света» переиздавали на английском языке, но это было ещё восемь лет назад. И вдруг — перевод на японский. Почему?       — Благодаря интересу читателей и издательства, — ответил Чимин. — Я не думал, что кто-то возвращался к моей первой книге. Не думал, что кто-то всё это время хранил связь с ней. Но моя поездка в Японию показала, что я был не прав. Я счастлив, что был не прав.        — Как вам работа с этой историей спустя столько лет? Как это ощущалось?        — Вы знаете, я до последнего сомневался, стоит ли ввязываться во всё это. Как ни крути, я очень осторожный человек. Порой это усложняет мне жизнь, — признался Пак, опуская взгляд на сцепленные на коленях пальцы. — Но когда мной заинтересовалось «Mono», внутри что-то щёлкнуло. Меня тронуло… — Чимин замялся. Почему-то захотелось оставить письмо Мин Юнги для себя. Оно было для Чимина, не для всех этих людей. И теперь Пак сомневался, знал ли вообще кто-нибудь ещё о приложении, которое отправил ему издатель. — Меня тронул подход издательства к книгам. Мне было интересно следить за разработкой макета, участвовать в создании разворотов. Как вы, должно быть знаете, все фотографии, добавленные в японское издание, сделал я сам.        — Приоткроете завесу тайны? Что на фотографиях?       — Наброски солнца, — пожал плечами Чимин, лёгкая улыбка тронула его губы.       Когда Пак в следующий раз взглянул на место у входа, Юнги там уже не было. Разглядывать холл Чимин постеснялся, но отчего-то ему казалось, что господин Мин остался где-то поблизости. Может быть, снова мастерил бумажных журавлей.        Беседа продолжалась ещё долго — больше трёх часов, но они показались Чимину сбегающими от него минутами, если не секундами. Вопросы Паку по-настоящему нравились, он рассуждал и слушал. Это совсем отличалось от его переживаний во время бессонницы. Да и смех читателей подбадривал.        Каждый смешок, каждый неудержанный комментарий, каждый вопрос, заданный с места — всё это было тем, в чём Чимин нуждался, но сам не подозревал об этом. Стало протянутой рукой, что удерживала его от падения, когда он спотыкался о кочки.        Он и сам смеялся, размышлял о главах и абзацах. Тэхён и один мужчина из третьего ряда даже вызвались объяснить Чимину один из оборотов, который ввёл в его текст японский перевод. Пак восторгался и публично пообещал постараться выучить нихонго.        Казалось, Чимин моргнул и уже очутился на афтепати, как назвал их маленькую вечеринку Тэхён. От количества подписанных экземпляров книг у Пака болело запястье, но благодарность и лёгкость всё ещё искрились во взгляде.        Гости разошлись, сотрудники и Намджун с Чонгуком переместились в комнату отдыха, где уже успели расставить несколько тарелок с сашими, такояки, окономияки и другими традиционными закусками. Отдельный столик пестрел сладким из уже полюбившейся Чимину булочной. В углу расставили напитки. Даже привезли шампанское.       Тэхён попросил минуту внимания. Поднял бокал на тонкой ножке, обнял одной рукой Чимина за плечи и счастливый принялся лепетать о их прекрасном совместном проекте, о благодарностях и окупившемся труде, потому что предзаказы превысили все предположения.        Короткая поездка, конечно, не изменила жизнь Чимина, но люди, которых он встретил, сами того не замечая и не делая ничего особенного, показали, что он может что-то изменить. Может и должен жить для себя. И, как бы страшно ни было, делать себя счастливым.       Паку было хорошо. Он снова чувствовал себя на своём месте, ему было приятно прижиматься к Тэхёну и видеть радость в глазах сотрудников издательства, их широкие улыбки.       Только… Чимин всё же надеялся, что Юнги скажет ему хотя бы несколько слов. Надеялся, что у него получится украсть у издателя пару минут и всё-таки поговорить о письме, которое забралось в душу и не хотело оттуда вылезать.        Но когда Юнги наконец-то появился в поле зрения, Чимин вдруг обязательно всем понадобился. С ним захотели обсудить всё на свете те редакторы, с которыми он не часто пересекался, а Пак не мог им отказаться, вежливо улыбался, краем глаза следя за фигурой в чёрном.        После очередной беседы о французской литературе Чимин сдался. Он приметил невзрачный угол за одним из стеллажей и осторожно пробрался туда, озираясь по сторонам, словно собирался вынести этот стеллаж и улететь с ним во Францию.        — Сбегаете? — раздалось сзади.        — А? — испугавшись, Чимин обернулся.        Мин Юнги смотрел прямо ему в глаза, сжимая в руке два крафтовых пакета.       — Напугали… — выдохнул Пак. — Простите… нет… я просто… капельку устал.        — За эти дни многое произошло, — согласно кивнул Юнги. — Мне понравилось ваше интервью. Вы держались молодцом.        — Спасибо, — улыбнулся Чимин.        — Это ваша изюминка, — сказал Мин, делая пару шагов вперёд.        — Моя изюминка?       — Улыбка.        Смущённо уткнувшись взглядом в светящиеся кеды, Чимин растерялся. Улыбка Чимину не очень нравилась. Из-за неё у него некрасиво растягивался шрам, оставшийся после аварии, в которую он попал с родителями и братом.        — Спасибо.        — Это вам спасибо, — помотал головой Юнги. — Я, вообще-то, вот… хотел подарить. В знак благодарности.        Чимин принял оба пакета, сразу заинтересованно заглядывая внутрь. В том, что побольше, лежал запечатанный экземпляр «Набросков света», открытка с веточкой сакуры, конверт с фотографиями Чимина от японских СМИ, маленькая фигурка кумамона, заставившая писателя закусить губу, скрывая хихиканье. А ещё потрёпанная книжка. Белая.        — Я подумал… — неловко откашлялся Юнги, — там... во время интервью вы обсуждали с другими читателями моменты, и я решил съездить домой. Чтобы привезти вашу книгу. Это та самая, о которой я писал в письме. Ну… том. В приложении. Когда читал её впервые, оставлял комментарии. Может быть… вы почитаете, когда у вас будет время… если будет время, почитаете мои заметки. И напишите мне, что думаете о них? Если хотите.        — Хочу! — поспешил ответить Чимин. — Спасибо, что подарили… подарили…        — Мои мысли, — улыбнулся Мин. — Дарю вам мои мысли, — мягко усмехнулся мужчина.        — Да, — неловко посмеялся Пак. И снова зашелестел подарками. — Рыбки! — воскликнул Чимин, доставая из второго пакета контейнер.        — Они вам понравились… вот я и решил, — Юнги почесал затылок.        — Спасибо! Чудесные подарки! А я вам ничего не подготовил… И Тэхёну тоже, — погрустнел Пак.        — Как это? Вы нам продажи подняли почти на тридцать процентов! — возмутился Юнги и тут же рассмеялся, а вслед за ним и сам Чимин.        — Не хотите прогуляться? — робко предложил писатель. — Я так мало видел вечерний Киото.        Мин бросил взгляд на часы. Время уже перевалило за восемь. Издатель достал телефон, что-то там быстро напечатал и поставил беззвучный режим.        — Пойдёмте, — Юнги протянул руку, указывая на выход. — У вас есть, что накинуть?        — Нет, — ответил Чимин. Днём ему показалось, что лёгкой полупрозрачной водолазки хватит для августовской прохлады. Но через четыре часа наступит осень, и ветер может завыть сильнее.        — У меня в кабинете должна быть кофта. Подождите.        Пока Юнги не было, Чимин размышлял, как выглядел кабинет издателя. Захотелось просто посидеть там в тишине, пока Мин работал бы, и понаблюдать. Вернувшись, Юнги протянул мягкий чёрный кардиган, в котором был, когда приехал спасать Чимина от призраков… прошлого.        Пахло всё тем же стиральным порошком. Тем же дождём. Прямо как на узких улицах, по которым они шли, обдаваемые лёгким ветром и скорой разлукой. Небо было звёздным. В Париже по ночам светят только вывески и бледные окна.        — Мне нравятся звёзды, — произнёс Чимин.       — Вы знаете, как в Японии называют родинки? — Юнги шёл совсем близко, засунув руки в карманы чёрных брюк. Фонари поочерёдно освещали его лицо.        — Нет, — Пак откусил немного от рыбки-тайяки.        — Чиисана хоши, — рассказал Юнги. — Маленькие звёзды. Ещё говорят, судьба написана маленькими звёздами на теле.         — Ооо… — восхитился Чимин.        — У вас родинка у шрама. И на пальце.        — М? — повернулся Пак. Уголки губ были испачканы шоколадом.        — У вас одна родинка прямо рядом со шрамом. И ещё одна на указательном пальце, на руках, которыми вы пишите ваши тексты.        — Пишут не руками, — грустно улыбнулся Чимин. — Знаете… у меня никогда не было предрасположенности к чему-то. Этого пресловутого таланта. Я впивался зубами в то, что у меня не получалось, и пытался. Пытался, и пытался, и пытался, и пытался. И, если честно, много раз не хотел пытаться. Простите… кажется, это лишнее.        — Нет, — тихо произнёс Юнги. — Мне интересно. Если хотите, рассказывайте. Мне нравится вас слушать, — и он улыбнулся.        Эта улыбка Чимина обезоружила, заставила что-то давно забытое трепетать в районе солнечного сплетения.        — Спасибо.        — За это не стоит благодарить.        — Стоит, — помотал головой Чимин. — Вы всегда хотели заниматься издательским делом?       — Ммм, — задумался Мин, — понял рано. Лет в четырнадцать. Писатель из меня никудышный, а вот читатель выдался ничего.        Улыбка мелькнула на губах Пака, как сверкнула звезда где-то далеко в небе.        — Я научился читать, когда мне было три. Но в шесть устраивал истерики, потому что у меня совсем не получалось правильно держать ручку и выводить крючки и буквы. Зато получалось быстро решать примеры.          Мама заставляла меня корпеть над прописями часами. Один раз я вырвал страницы и швырнул в родителей. В детстве на меня никогда не кричали, только разочарованно смотрели. Тогда это случилось впервые. Теперь воспоминания о том вечере деформировались: маленькая тёмная кухня, я за неправдоподобно бесконечным столом. В глаза бьёт яркий холодный свет настольной лампы.        Родители — две тени. Они выше меня, больше меня, лучше меня, ведь у них закорючки ложатся ровно в строку. А я сжимаю ручку так, что все её неровности оставляют красные следы на ладони, и у меня всё равно не получается писать красиво.         В третьем классе я получил свою первую двойку. Не смейтесь, Юнги, но за контрольную по литературе. Долго смотрел на практически пустой лист, перечеркнутый красной пастой. Даже забрал его домой и всё смотрел. Хотя мама не ругала. Сказала: «Ничего, бывает». К сожалению, не помню свои первые сочинения. Но моя стабильная оценка никогда не поднималась выше «хорошо».        И мне приходилось работать над ошибками. Хотя родители, правда, никогда не настаивали на отличных оценках. Просто подразумевали их. Приходилось учить правила, напрашиваться на конференции.       Потом, конечно, всё это стало мелочами. Моей семьи больше не было. Психолог посоветовал вести дневник, но ничего толком не вышло. А после встречи с Лукой вдруг почему-то нашлись слова. Говорить их чужим голосом было проще. Мне казалось, если я создам сильного персонажа, то и сам справлюсь. В каком-то смысле, так и случилось.        Мне никогда не давалось легко. Уже в университете как-то услышал о людях с врождённой грамотностью и о тех, кто чувствует текст. Врождённой грамотности у меня не было. До сих пор могу писать с ошибками, — мягко посмеялся Чимин, — но я чувствую текст. И эту чувствительность и чувственность я в себе выдрессировал.        Лука учился на кинорежиссёра. Его друзья-монтажёры всё время повторяли: «Плачь, но режь». Но это ведь и про нас с вами, вы так не думаете? — Пак повернулся к Юнги. Тот кивнул. Он снова слушал молча, но его присутствие обозначалось трепетавшим вместе с листьями пониманием. — Плачь, но режь — по себе и по другим. И по тем, кому дал не жизнь, но способность дышать. Однажды я покромсаю крылья бабочек, боль соблазнительно закусит губу, и тогда я расскажу о всех своих страхах. Корявенько и временами грязно… но мне хочется верить, что по-настоящему.        После вашего письма я долго думал о своём тексте. О себе как об авторе, как о человеке. И вот, что понял: мои чернила темнее полночи и отдают железом. Мои истории не грустные, но прикусывают кожу и ковыряют царапины. Мои тексты — бинты. Но обмотать их вокруг раны нужно переломанными пальцами. В одиночку. — Переведя дыхание, Чимин добавил. Искренне и наконец-то: — Спасибо вам ещё раз. И за письмо, и за приглашение в Киото.        — Я тоже, — выдохнул Юнги. И сжал ладони, словно пытался ухватить последние часы лета. — Тоже никогда не встречал таких, как вы.        Чимин улыбнулся, опуская взгляд на мелкие камешки, отколовшиеся от асфальта.        — Когда вы прочли мою книгу?         — Пять лет назад.       — О? — захлопал глазами Пак. — Так давно… Почему вы написали мне только в прошлом году?       — Не знаю… наверное, чувствовал, что тогда вы не приехали бы.        — Наверное, мы могли встретиться и когда вы учились в Сорбонне, — размышлял Чимин, покачивая пакетами и кутаясь в кардиган.        — Не могли, — сказал Мин. — Тогда всё было бы по-другому. Да и я выпустился в тот год, когда вы поступили. К осени уже даже съехал из квартиры.        Вдалеке виднелся отель Чимина. Где его ждала прохладная подушка и наполовину собранный чемодан. Привычная цветочная композиция, недопитый утром кофе. И это было больше, чем в парижской квартире.        — Юнги… — вдруг остановился Пак, хватаясь за руку издателя. Пальцы у него были нежными и холодными. Они обхватили ладонь Чимина, заставляя дыхание сбиться. — Вы верите в то, что люди связаны судьбой? В то, что их приводят друг к другу случайности и красные ниточки?       — Очередная метафора, — едва заметно улыбнулся Мин.        — В Японии они повсюду, — выдохнул Чимин и поддался вперёд.        Губы Юнги на вкус были, как сладкий чай и что-то мятное. Их хотелось целовать и целовать. Касаться и прикусывать. Руки Чимина потянулись по предплечьям к шее, обхватили, прижимаясь ближе.        Пришлось покрепче сжать ручки пакетов, чтобы все подарки не покатились по переулкам вместе с растекающимися после дождя лужами. Юнги отстранился первый, он чуть сжал подбородок Пака, заглянув в глаза. И наклонился, оставляя поцелуй на родинке чуть выше шрама.        — Я провожу тебя, — сказал Мин, отступая на шаг.        — Хорошо, — Чимин, не выдержав, снова обхватил его ладонь своей.        У входа в отель потянул внутрь. А у номера не захотел отпускать. Хотя обещал: и себе, и Юнги.        — Останься, — попросил шёпотом Чимин.        — Мы не спешим? — мягко спросил Мин, отводя в сторону спадающие Чимину на глаза пряди.        — Даже если так... — покачал головой Пак. — Я хочу. Судьба и так не спешила с нашей встречей...       И снова коснулся губ Юнги. Целовались они медленно и сладко, разделяя приглушённый смех, пока, цепляясь о стены, вваливались в номер.        Кровать была не заправлена, одеяло сбито. Спотыкаясь, Юнги сел на край. Лунный свет делал блестящими его губы. Чимин не мог налюбоваться. Он стоял напротив, запутав пальцы в волосы на затылке, и всё рассматривал лицо Мина, положившего ладони ему на талию.        — Мы долго шли друг другу, — прошептал Чимин. — Уже израненные и совсем печальные.        — Так бывает, — успокоил его Юнги, прижимаясь щекой к животу. — Главное, что мы здесь.        В глазах заблестело, но что это за чувство Пак разобрать не мог. Это не было грустью, не было скорбью по прошлому, не было болью по утраченному времени. Это было нечто живое и трепетавшее между рёбер — может, напоминание, что он жив.        — Поцелуй меня ещё, пожалуйста, — попросил Чимин, опускаясь к Юнги на колени.        Мин прижал мужчину ближе, позволяя обхватить свою талию ногами, руками обнять плечи. Миллиметр, разделивший их на секунду, показался равным всем тем бесконечным и бессонным ночам, что разделяли их годами. Как же они жили друг без друга всё это время…  Кончиком языка Юнги прошёлся по трещинам на губах, прикусил нижнюю и наконец-то приоткрыл свои губы, позволяя языкам сплестись. У Чимина внутри защекотало, он чуть сжал бёдра, притираясь ближе.        Становилось жарко и влажно — в комнате и под бельём. Мин принялся расстёгивать пуговицы на кардигане, за ним стаскивать водолазку. А потом прижался губами к ключицам, покусывал и зализывал. Пока Чимин ладонями пробрался под ткань, сжимал бока и водил пальцами по торсу. Он потянул рубашку вниз по плечами, следом оставляя поцелуи — от острого плеча до красного многоточия.        Юнги скинул рубашку и внезапно прижал ладонь к солнечному сплетению — прямо туда, где несколько минут назад саднило и тянуло. И вдруг перестало. Словно вся накопившаяся боль ждала, когда же кто-нибудь к ней прикоснётся. Не прогонит, а примет. Не оттащит за шкирку, а нежно прижмётся губами.        Откинув голову, Чимин простонал. Руки Юнги гладили, сжимали и… говорить так совсем рано (для кого?..)... но руки Юнги любили. Нежничали.       Чимин заставил себя подняться, чтобы стянуть брюки самому и откинуть штаны Юнги куда-то в сторону. На них не осталось ничего: бельё скинуто, тяжесть сброшена. Мин отодвинулся ближе к стенке, а Чимин забрался следом. Поставил колени по обе стороны от талии мужчины и наклонился, проводя губами по груди.        Пальцы Юнги ласкали позвонки, касались копчика, шли ниже, выбивали стоны и опьяняющие улыбки. Изюминка. Дальше заходить было нельзя, не было ни смазки, ни презерватива. Мин шептал, что успеется. Чимин кивал, проходясь членом по члену и выбивая из Юнги и стоны, и хрипы.        Они двигались равномерно. Простыни шелестели от каждого толчка навстречу. Юнги поймал руку Чимина, поднёс к губам и поцеловал каждый миллиметр, задержавшись на родинке.        — Чиисана хоши, — прошептал Мин.        Чимин улыбнулся. Он никогда раньше не улыбался во время секса. Но теперь почему-то хотелось. Из-за тихих слов. Из-за всклоченных чёрных волос. Из-за горящих глаз. Из-за нежных рук.        Внизу было влажно, горячо, близко. Возбуждение смешивалось, заставляло прижиматься ещё ближе. Оставлять на коже красные следы и горячие поцелуи. Дышать полной грудью.        Они провели так всю ночь: касались друг друга — руками слабостей, губами чувств.  /–       Чимин проснулся первым. Улыбнулся приоткрытым губам Юнги. Слюна застыла в уголке. На шее виднелись следы. Лицо было расслабленным и нежным. На улице снова распогодилось, лучи целовали щёки мужчины в тех же местах, где вчера Чимин.        Поудобнее устраиваясь на боку, Пак подложил сложенные руки под щёку и продолжил любоваться. Хотелось остаться вот так — в белоснежной жёсткой постели. Но у него скоро самолёт. И на завтрак он Тэхёна так и не пригласил. Может, хоть на ужин успеет.        А ещё нужно посмотреть сайты с квартирами. Позвонить Джину или Хосоку. Вернуться в Париж. Продать квартиру. И выбросить всё оттуда к чёртовой матери. Даже если Юнги проснётся и скажет, что ночью они поддались чувствам и легендам о звёздах… Чимин расстроится и, наверное, даже даст ему по лбу подушкой, но отпустит.       Переедет в Японию, найдёт работу. Будет каждое утро завтракать в булочной Ким Намджуна и… писать. Вдруг снова захотелось писать. О случайных (всегда осмысленных) встречах. Может быть, о легендах. Может, о вере. О смысле. Или о шрамах — своих и чужих.        — 星空の中で一番輝く星は君だ , — хрипло произнёс Юнги, приоткрыв глаза.        — Что это значит?        Вздохнув, Юнги придвинулся ближе, укладывая ладонь на щёку Чимина и поглаживая кончиками пальцев.        — Не скажу, — улыбнулся Мин.        — Так нечестно! — запротестовал Чимин, но всё равно тоже подполз поближе, практически утыкаясь в нос Юнги своим.        — Это стимул выучить японский, — посмеялся Мин, притягивая Чимина для поцелуя.        — Я хочу переехать в Киото, — вдруг серьёзно произнёс Пак.        — Хорошо. И для меня плюс.        — Плюс?        — Приглашать тебя на свидания удобнее, когда мы в одной стране, — ответил Юнги таким тоном, будто ничего особенного и не сказал.       — Ты собираешься приглашать меня на свидания?        — Если ты согласишься.        — Соглашусь.        Юнги снова придвинулся, чмокая Чимина в губы.        — Какая у тебя любимая книга?        — «Дни в книжном Морисаки».        — Правда? — удивлённо спросил Мин.        — Да.        — Теперь всё ясно, — улыбнулся Юнги.        — Что?       — Откуда эта любовь к редакторам из Японии.        — Эй! — Чимин вспыхнул, приподнимаясь на локтях.        — Ты покраснел, — рассмеялся Мин.        На несколько секунд Чимин замер. Он ещё не слышал, чтобы Юнги так смеялся — громко и искренне. Но потом пришёл в себя, пообещал сердцу, что ещё наслушается этого смеха, и потянулся пальцами к рёбрам мужчины, чтобы пощекотать напробу. Предположения оправдались — Юнги начал извиваться, щёки заалели.        Чимин прижал его запястья по обе стороны от головы, а сам забрался сверху.        — Теперь я знаю твою слабость! — довольно воскликнул Пак.        Юнги посмотрел на него так ласково, что дыхание перехватило. За окнами просыпался город. Машины шумели и сигналили друг другу. В соседнем номере гудел пылесос. В коридоре кто-то громко топал. На соседней улице, за одним из горшков с цветками, Тэхён целовал своего пекаря с татуировками. Кто-то дочитывал «Наброски света». Кто-то случайно наткнулся на неё в книжном.        В парижских окнах начали гаснуть лампы. Хосок с Джином выбрались в бар. Вместе смотрели фотографии, которые прислал Чимин. Вместе радовались его улыбке. За соседним столиком, может быть, был тот, кто ковырял себе душу оставшимися от сердца осколками. А, может, там кто-то влюблялся.        Тишина перекатывалась из переулка в переулок, автостопом по магистрали, путалась в одеялах, пугалась будильников, гладила бездомных кошек на улице, любила читать и думать о сложном.       — Это не моя слабость, это твоя сила надо мной, — ответил Юнги. И поцеловал.