Ушки

Тёплый ветер слегка колышет листья, в которых проворно спрятались лучики солнца, и лишь несколько из них падают вниз, рассеиваясь в воздухе. Тени, крохотные и осторожные, мягко ложатся на две фигуры, расположившиеся у раскидистого дерева. Иван, довольно улыбаясь, лежит на траве, упираясь виском в бедро Тилла и обнимая его ногу. Пальцы проводят по мягкой ткани штанов, аккуратно гладят колени, поднимаются нарочито медленно, осторожно. А иногда, наглея, ощутимо сжимают внутреннюю сторону бедра, забираясь слишком высоко, туда, где им быть не положено. Тилл тогда легонько щёлкает Ивана по лбу, пряча игривую улыбку, но ничего не говорит. Лишь, чуть склонившись над ним, продолжает перебирать его волосы, изредка проводя пальцами по длинным ушкам — Иван млеет от этих ласк, расслабленно закрывая глаза, и почти мурлычет от переполняющих эмоций. Вообще, Тилл давно заметил, что Иван особенно чувствителен именно здесь. Его ушки длинные, такие же чёрные, как и волосы, всегда устало лежат, чуть закрывая щеки. Они почти как у Суа, только объёмнее и более пушистые. Тилл любил трогать их, обводить пальцами и бархатную внутреннюю сторону, и внешнюю — мягкую и пушистую, сжимать их у основания, там, где они ближе к волосам. Эти, на первый взгляд, невинные прикосновения заставляли Ивана чуть ли не задыхаться от удовольствия, он неловко прикрывал порозовевшие щеки рукой и чуть хмурился, будто происходящее ему абсолютно не нравилось. И спустя несколько мгновений таких ласк он обычно просил остановиться и сам отстранялся, отшучиваясь. Тилл изнывал от любопытства и сладостного предвкушения: до чего же он может довести Ивана, если не остановится? Они встречались не так долго, но уже успели целоваться нежно и жарко, иногда позволяли проникать пальцами под кофту, проводя по напряженным соскам и тонким ребрам. Тиллу нравилось слушать жаркий шёпот Ивана, смотреть на его смущение и затуманенный взгляд, проводить кончиком языка по горячей шее, играючи — вдоль мочки уха, чувствовать сквозь штаны его твёрдость... Но на что-то большее он пока не был готов. К тому же в Саду Анакт им почти негде побыть наедине друг с другом, поэтому приходилось ловить эти томные моменты близости редко и осторожно, прячась от любопытных глаз. Сейчас они тоже прятались: специально ушли под самое далёкое дерево, ждали пару долгих мгновений, смотря по сторонам, прежде чем успокоиться (хотя нервничал в основном Тилл). Иван же хотел сразу зацеловать его всего и полностью, но Тилл был непреклонен — нет, и всё тут. Переживал, что кто-то мог увидеть их. Но теперь, думал он, прошло уже достаточно времени, и никто пока не потревожил их тихую обитель. Так не будет ли ошибкой упускать это время столь безрассудно? Тилл ухмыльнулся своим мыслям — улыбка Ивана сейчас непременно станет гораздо счастливее, и сам он сможет утолить свой интерес. Он был уверен: Иван скучал по его прикосновениям и сегодня точно позволит ему гладить свои ушки столько, сколько тому захочется. Пальцы, до этого танцующие в чёрной смоли волос, теперь сконцентрировались лишь на ушках. Тилл смотрел в лицо Ивана, ловя малейшее изменение в нём. Он ощутимо сжимает внутреннюю поверхность — и щёки Ивана вспыхивают, а сам он вздрагивает от неожиданности, но глаз не открывает. Будто извиняясь, пальцы вновь коснулись этого же места, но теперь осторожно, почти робко, поглаживая и чуть задевая короткую пушистую шёрстку. Иван тихо выдыхает, ощущая себя сейчас пойманным в ловушку — Тилл дразнил мастерски, так, что иногда становилось жарко только взглянув в озорной блеск глаз — и упорно жмурится, лишь бы не видеть эту чертовски обворожительную сторону Тилла. Он, конечно, хотел бы, но разум твердил остановиться сейчас, пока не стало слишком поздно. Ведь это Тилл всегда выстраивал эти невидимые границы. На людях он никогда не позволял себе слишком многого... Значит, сейчас он тоже не хочет ничего, кроме этой лёгкой игры? Иван боялся, что Тилл отстранится. Но больше всего он боялся ошибиться, своей ответной страстью обидеть Тилла, разрушить эту хрупкую игру, которая, он был уверен, дальше не зайдёт. Не здесь, не при всех. — Тилл... — Иван неохотно открывает глаза, тщетно пытаясь поймать его взгляд, — что это ты задумал? Он делает вид, что абсолютно спокоен, и отвечает Тиллу своей самой обворожительной улыбкой — эта улыбка была его последней попыткой остудить огонь, пылавший у него в груди. Но Тилл будто не расслышал: вторая его рука легла на грудь Ивана, и пальцы сквозь ткань с нажимом обвели сосок. Глаза, игриво поблёскивая, без тени стеснения исследовали его лицо и тело. От неожиданности у Ивана перехватило дыхание. Этот простой, но такой уверенный жест ясно говорил: Тилл не просто забавлялся. Он был готов на большее. Он сглотнул вязкую слюну и отвёл взгляд. Противостоять такому Тиллу он не умел. Иван уже готовился к новому, ещё более смелому прикосновению, но вдруг ласки прекратились, оставив на коже мучительное, ледяное одиночество. Сам Тилл застыл на мгновение, будто забыв, чем был занят, а потом его пальцы мягко коснулись виска Ивана, словно стирая следы напряжения. — Ты так замер... Мне кажется, ты лежишь неудобно, — голос Тилла прозвучал тихо и на удивление серьёзно. В его глазах читалась тёплая, почти невысказанная забота. Иван, красный и растерянный, снова обратил взгляд на Тилла, ещё не понимая, куда клонит этот внезапный интерес к его комфорту. — Давай мы это поправим, — предложил Тилл, и в его интонации угадывались нотки нежности. Не успел Иван что-либо понять, как сильные руки Тилла легко подхватили его за плечи и переложили прямо на свои бёдра. — Так лучше, верно? Теперь они были так близко, что Иван чувствовал исходящее от Тилла тепло и слышал его ровное дыхание. Это была не просто смена позы — это было приглашение в большее доверие, в большую близость. — Теперь идеально, — голос Ивана дрогнул, когда его пальцы накрыли руку Тилла. — Не останавливайся... пожалуйста. В этом жесте была вся его тихая, безмолвная благодарность — за заботу, за тепло, за то, что можно было просто довериться. В ответ он почувствовал, как под его ладонью учащённо забилось сердце Тилла. Или это стучало в висках у него самого? Этот стук был словно сигналом, последней границей, что рухнула. Дыхание Тилла, до этого ровное, вдруг оборвалось и стало глубже, горячее. Этого оказалось достаточно, чтобы тишина в груди Ивана взорвалась нарастающим гулом. Он потянулся к Тиллу, но тот уже опередил его. Руки, только что такие нежные, вновь обрели прежнюю целеустремлённость. Иван снова потерялся в жарких мыслях, ощутив новое движение. Его одежду чуть приподняли, и проворные пальцы принялись медленно, уже напрямую перекатывать сосок — почти больно и столь откровенно, будто всё предыдущее время было лишь долгой подготовкой к этому мгновению. Уши, Иван был уверен, покраснели так же, как и его щёки: Тилл нажимал в одну и ту же точку, ведь уже нашёл его слабое место, а затем гладил, и снова нажимал, иногда меняя сторону. Его пальцы были то на левом ушке, то на правом, Иван уже не понимал: он пытался слушать лишь собственные прерывистые выдохи, и приятная, тягучая волна желания всё сильнее разливалась по всему телу. А Тилл с каждой секундой осознавал: стало ужасно мало этих прикосновений, слишком невинных и осторожных, от которых Иван лишь задушенно вздыхал, не позволяя себе ничего более. Но ведь Тилл безумно любил моменты, когда Иван забывается, выдыхая его имя тихим стоном, — так что готов был пойти на более безумные решения в надежде получить желаемое. Иван запоздало заметил, как Тилл наклонился к нему и, приподняв его ушко, оставил на нем лёгкий поцелуй, а потом чуть прикусил, будто специально распаляя ещё больше. Этот жест, одновременно нежный и дерзкий, стал последней каплей. Тилл больше не мог сдерживаться. А в следующую секунду мир перевернулся — Тилл перевернул его и прижал к коре дерева. Иван испуганно дёрнулся, но не ощутил боли: ладонь Тилла прижалась к его затылку, защищая от удара, а вторая — неловко замерла около его груди. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь их сдавленным дыханием. Тилл не двигался, давая Ивану прийти в себя. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, медленно скользнул вниз, по всему телу Ивана, будто ощупывая его без единого прикосновения — от сведённых нервной дрожью бёдер, к вздымающейся груди, выше — к распахнутым от предвкушения глазам. В этих глазах он не увидел ни страха, ни отказа. Лишь заворожённое ожидание, тёмное и манящее. Иван не произнёс ни слова, лишь веки его дрогнули, а губы чуть приоткрылись в беззвучном вздохе — и это было самым красноречивым согласием. Его губы прикоснулись к губам Ивана сначала мягко, почти несмело, но уже через секунду это нежное касание переросло в уверенное, жадное давление. Тилл прижимал его к себе всем телом, и Иван чувствовал, как под ладонью, теперь лежащей на его груди, бешено колотится его же собственное сердце. Он старался отвечать на поцелуй, и получалось иногда даже удачно, пока Тилл не начал обводить ладонью его бока, задерживаясь на талии. Тогда-то Иван перестал понимать происходящее, а лишь беспомощно открывал рот навстречу прикосновению чужого языка. Он ощущал невероятный жар — и на лице, и на груди, и в сердце, — который гулким, тяжёлым потоком разливался по низу живота. Тилл между поцелуями дышал рвано прямо ему в губы. Его руки гуляли свободно: Иван чувствовал, как они обжигающе сжимают его бока, скользят по рёбрам или вновь забираются к ушам, чтобы ласкать и терзать их. Иван уже не пытался его остановить. Напротив, он сам тянулся навстречу, впивался пальцами в его плечи, прижимал его лицо ещё ближе, ловя каждый вдох. Где-то на краю сознания пульсировала тревога: все знали, что сегейны приветствовали лишь союзы мужчин и женщин, и их вполне могли наказать, узнав об этой связи. Но в этот миг Иван не мог представить себя с кем-то другим. Тилл. Только Тилл, который сейчас горячо и влажно исследовал его внутреннюю сторону ушка, заставлял всё тело содрогаться от сладостного напряжения, был для него единственным миром. — Тилл... — на выдохе вырвалось у Ивана, ведь он уже почти не контролировал себя, окончательно растаяв в этих цепких, любимых руках. — Тилл... После очередного поцелуя он выдохнул в его ушко, и — Иван готов был поклясться — ухмыльнулся. — Да? Тебе всё нравится? — шёпот проник в голову оглушающим эхом, и чувственная хрипотца, появлявшаяся в нем лишь в моменты близости, окончательно погубила последние крупицы самообладания. Иван выдохнул в его шею, неосознанно сжимая волосы на затылке чуть сильнее положенного. Он не стал отвечать, понимая, что Тилл лишь дразнит его, потому потянулся за поцелуем, чтобы поскорее заткнуть его наглый рот. Однако Тилл остановил его, прислонив руку к губам, и посмотрел насмешливо. В его взгляде танцевала безудержная, но ласковая шалость. Иван нахмурился, но не успел и слова сказать. Тилл, не отводя взгляда, быстро склонился к его шее, оставляя на ней влажные поцелуи, а его руки вновь заскользили по телу, выписывая на коже новые узоры. Мысли Ивана теперь точно были далеко: цеплялись за реальность едва ли крепко, растворяясь в томном ожидании продолжения. Тугой узел уже плотно завязался в его животе, и Иван мечтал о том, чтобы Тилл коснулся его чуть ниже. Он уже буквально изнывал от этого желания, но понимал, что Тилл был не готов к подобному. Они ранее разговаривали об этом, и Тилл тогда сильно смутился и сказал, что это — слишком рано. Но это понимание не приносило облегчения. Жар в теле уничтожал его, и он не знал, что с этим делать: коснуться себя на глазах у Тилла казалось идеей заманчивой, но невероятно смущающей. Потому Иван мог только выдыхать любимое имя, и неумело, будто он только учится этому, отвечать на поцелуи, не смея требовать чего-то ещё. Ему отчаянно хотелось прикоснуться к Тиллу снова — провести ладонью по напряжённым лопаткам, ощутить под пальцами твёрдый затылок, притянуть его ближе и убедиться, что всё это не сон, а самая что ни на есть явь. Но Тилл в какой-то момент стал пресекать все его попытки: то влажным скольжением языка по разгорячённой коже, то железной хваткой, мгновенно перехватывавшей его запястье, едва Иван осмеливался протянуть руку. Иван был удивлён такому поведению — обычно Тилл сам тянулся к его прикосновениям, но удивление тонуло в мощном, сладком чувстве покорности. Быть полностью во власти возлюбленного, ловить его яркий, слегка нахальный взгляд — это доставляло незнакомое доселе, головокружительное удовольствие. Быть полностью в его руках... Может ли быть что-то лучше? Они существовали в собственном мире, сплетённые из дыхания и прикосновений, и Иван уже начал забывать, где заканчивается он и начинается Тилл. И в этот миг воздух разорвал пронзительный, металлический звонок, погасивший тишину Сада Анакт. На секунду они замерли, и в этой паузе, отчаянной и горькой, Иван внезапно рванулся вперёд, поймав губы Тилла в последнем, стремительном от предстоящей разлуки поцелуе. Тилл ответил сразу — сжав его затылок, впиваясь в него так, будто пытался вдохнуть в себя всю его душу, всё его тело, чтобы унести с собой. Это длилось всего мгновение, горячее, незаконное, украденное у времени. А затем, будто сквозь воду, они медленно отдалились друг от друга. Движения были выверенными, отточенными этой самой привычкой — прятать сбитое дыхание, делать вид, что только что не был на грани потери себя. Тилл поправил воротник Ивана, его пальцы на мгновение задержались на шее, и в этом коротком прикосновении было всё: и сожаление, и нежность, и обещание. Никаких слов не понадобилось. Всё уже было сказано дыханием и красноречивым, полным тоски и надежды взглядом, которым они обменялись, расходясь. Они развернулись и пошли в сторону здания, но теперь между ними тянулась невидимая нить из только что пережитых мгновений, согревавшая спину каждому. Уголок губ Тилла дрогнул в сдержанной, но безудержно счастливой улыбке, а Иван, ловя её краем глаза, чувствовал, как на его собственном лице расцветает точно такая же. И под раскидистым деревом остались лишь примятая трава и невысказанные слова, витавшие в воздухе обещанием другой, ещё не наступившей жизни.