Люблю тебя такой

— Рон, если ты сейчас же не уберёшь эти ледяные глыбы, которые ты называешь ногами, я заморожу тебя на месте! — фыркнула Гермиона, с силой отпихивая мужа под одеялом. — А что ты предлагаешь? Отпилить и использовать их как охлаждающие стельки летом? — огрызнулся Рон, дёргая одеяло на себя и Гермиона чуть не скатилась с кровати. Она резко встала: — Я пойду на кухню. Греть руки о чашку с чаем, раз уж мой законный супруг предпочитает исполнять роль ледяного тролля! — Только сделай его покрепче, а то твой чай всегда на вкус как подкрашенная горячая вода! — пробурчал он, натягивая одеяло на голову. Гермиона замерла у порога, яростно затягивая пояс халата. — Что ты сказал? — Ни-че-го, дорогая! Спокойной ночи! — его голос прозвучал притворно-сладко из-под одеяла. Завтра Рождество, а они снова ругаются. В «Норе», где за каждой дверью мирно посапывают Уизли, они — новобрачные — уже готовы разорвать друг друга. Их брак, которому всего месяц, трещал по швам. Да что там швы! Не было ни иголок, ни ниток, ни, кажется, даже самой ткани! Свадебное путешествие в Швейцарию, подаренное родителями Гермионы, стало испытанием, которое они провалили с треском. Уютный коттедж, камин, заснеженные склоны — идиллия. Но. Гермиона не могла забыть, как Рон в брачную ночь проронил имя другой, а он сам тщетно пытался вспомнить детали свадьбы, потому что основательно напился. Идеальный старт. А потом началась метель. Трассы закрыли и они оказались заперты вместе на три недели. Пространства хватало, чтобы избегать друг друга, но не хватало, чтобы скрыть растущее раздражение. Игра в настольный теннис закончилась тем, что Рон, проиграв в пятый раз, швырнул ракетку. Монополия вывела из себя уже Гермиону — она не могла смириться с тем, что её муж, всегда казавшийся таким безалаберным, вдруг разобрался в правилах лучше неё. Попытки приготовить пиццу превращались в баталии из-за каждого ингредиента — он хотел больше сыра, она настаивала на точном следовании рецепту. Компромисса не находилось никогда. Выходы в город только подчёркивали их отчуждение. Они сидели в ресторанах среди влюблённых пар, улыбающихся и держащихся за руки, и упрямо молчали, уставившись в тарелки. Романтика обходила их стороной, а огромные счета за ужины вызывали лишь недоумение и досаду. О «безудержном секс-марафоне новобрачных» не могло быть и речи. Однажды Рон неуверенно попытался поцеловать её, но отступил со словами: «Кажется, у меня свело ногу». Гермиона, вся заледеневшая от этого прикосновения, отвернулась к стене. Они спали спиной к спине, как два чужака. Единственный мирный день случился, когда они наконец перестали пытаться что-то делать вместе. Рон улёгся смотреть записи лыжных гонок на французском — языке, которого не знал, а Гермиона погрузилась в книгу про норвежского лыжника — человека, который её не интересовал. Оба вздохнули с облегчением, избавившись от необходимости притворяться. В последний вечер они трансгрессировали в Берн. Город сиял огнями, витрины сверкали, и они даже сделали пару снимков — улыбались, обнимались, почти поверив в эту картинку. Но по возвращении в Лондон выяснилось, что Гермиона забыла уложить любимый оранжевый шарф Рона в чемодан. — Ты сделала это специально! — закричал он. — Ты ненавидишь всё, что связано с «Пушками Педдл»! — О да, я мечтала о том, чтобы этот уродский шарф навсегда остался в Швейцарии! — возразила она. — Может, его подберёт йети и будет выглядеть лучше, чем ты! Он назвал её «организованной до безумия», а она его «безмозглым фанатом квиддича», и они разошлись. Она спала на кровати. Он — на диване. И теперь им предстоит провести два дня в «Норе», быть счастливой парой, хотя пять минут назад они готовы были превратить друг друга в слизней. И самое ужасное — завтра Рождество, а значит, придётся целоваться под омелой. И делать вид, что это не самое противное, что случалось с ними за этот месяц. Гермиона спустилась на кухню, кончиком палочки щёлкнула по чайнику, и тот принялся греться. Она бесцельно открывала шкафчики миссис Уизли — искала не столько чай, сколько хотя бы крупицу того спокойствия, что удержало бы её от желания вернуться наверх и на практике проверить, насколько хороша подушка её мужа в качестве удушающего инструмента. — Ты чего не спишь? — раздался рядом знакомый, чуть хриплый от сна голос. Она обернулась. Фред, в полосатой пижаме и с взлохмаченными волосами, стоял у холодильника, доставая кувшин с молоком. — Не хочу, — вздохнула она, вынимая две чашки. — Чай будешь? Он кивнул, и через минуту они сидели на потёртом диване с чашками в руках в полной ночной тишине, глядя на потухший камин. — Молока? — предложил парень. — Разумеется. Нельзя же нарушать британскую традицию. Он налил, и они молча помешали ложками. — А Рону не нравится молоко в чае, — вдруг сказала Гермиона. — Ага, — усмехнулся Фред. — Они с Джинни всегда воротили нос. Говорили, что это портит вкус. Она сделала глоток, и тёплая жидкость немного растопила раздражение внутри. — Как, кстати, лыжи? — спросил Фред, отставляя чашку. — Вы вчера так ничего и не рассказали. Просто сбежали в спальню. Гермиона опустила взгляд. — Никак. Метель, все трассы закрыты… Мы просто сидели три недели в четырёх стенах. Смотрели в окно. Иногда — друг на друга. — Понятно, — рука Фреда нечаянно коснулась её, и она несмело переплела их пальцы. — Знаешь, лучше бы я смотрела все три недели твои «Звёздные войны»… — прошептала она, глядя на их сцепленные руки. — Или ты бы показал мне «Властелин колец»… как предлагал тогда… после… Фред тихо рассмеялся, и его большой палец медленно провёл по её ладони. — О, заходи ко мне в любое время. Мы с Ли устроим тебе полный курс. С попкорном, критикой сюжета и обязательным обсуждением, почему хоббиты — настоящие герои. Он игриво толкнул её коленом, и она наконец широко улыбнулась. — Кстати, на вашей свадьбе… — продолжил он, всё так же перебирая её пальцы. — Я обомлел, когда увидел Тео и Луну. Стоят такие… разные. Он — чопорный, с лицом потомственного слизеринца, а она — хихикает. И смотрят друг на друга так пристально. Неожиданно, да? Гермиона кивнула, не в силах оторвать взгляд от его россыпи веснушек. Месяц она гнала это чувство прочь, запирала его в самой дальней комнате сознания, но сейчас оно пронзило её опять. В голове всплыли слова Полумны, произнесённые под звон хрустальных бокалов: «Любовь — это не выбор, а чудесная вспышка, подобная явлению огненного феникса. Её нельзя вызвать по желанию — она возникает сама, внезапным горячим пламенем, когда её не ждёшь, и преображает всё вокруг своим сиянием…». Она раскрыла его ладонь, провела пальцем по венкам на запястье, чувствуя, как под тонкой кожей бешено стучит кровь. — Может, Луна права… — прошептала Гермиона. Фред перестал улыбаться. Гермиона отпустила его руку и подняла ладони к его лицу. Кожа под её подушечками пальцев была неимоверно тёплой, а щетина — колючей нежностью, которая заставляла пальцы слегка дрожать. — О чём ты? — Об искрах… — её большие пальцы медленно провели по скулам, ощущая, как напряглись его желваки. — Которые не гаснут… даже когда пытаешься их потушить. — Не понимаю… — он попытался ухмыльнуться, но получился напряжённый изгиб губ. Фред неспешно обвил её талию, ладони прижались к пушистому халату. — Я хотела сказать тебе кое-что… ещё там… на свадьбе… — Я догадываюсь… — глаза Фреда блуждали по лицу Гермионы, выхватывая детали — влажный блеск на губах, тёмные зрачки, расширившиеся от желания, лёгкую дрожь век. Его пальцы начали плавно двигаться вверх по спине, ощущая каждый позвонок, каждый нерв, и она непроизвольно выгнулась, прижимаясь к нему ещё теснее. — Какой же ты догадливый… — она усмехнулась и ласково ткнулась в его нос. — Ещё один скрытый талант… — прошептал он, и его губы уже были так близко, что она чувствовала их вкус. Всё сжалось до этого расстояния — до этого невыносимого, бесконечно малого промежутка, который вот-вот должен был исчезнуть в огне. Но в этот момент с лестницы донёсся голос: — Гермиона? И Фред… или Джордж? Они отскочили друг от друга. Фред, резко дёрнувшись, задел локтем столик — чашки с грохотом опрокинулись, обливая его пижаму и её халат горячими остатками чая. — Рон, ну ты и напугал! — Фред принялся фальшиво-весело отряхивать штаны. Гермиона, вся вспыхнув, схватила чашки и бросилась к раковине. — Мне нужно в туалет! — выпалила она и побежала к двери, но на мгновение задержалась в проёме, обернувшись. Их взгляды встретились на короткую секунду, и она исчезла в темноте коридора. Фред провёл рукой по лицу, пытаясь скрыть дрожь в пальцах и безумное биение сердца, которое всё ещё билось в такт несостоявшемуся поцелую. — Может, лучше волшебной палочкой? — предложил Рон, лениво опираясь о дверной косяк и наблюдая, как его брат тщетно пытается оттереть полотенцем тёмное пятно на пижаме. Фред замер на секунду, а затем неестественно громко кашлянул. — Да-да, ты прав, братец! — воскликнул он слишком оживлённо, хлопая Рона по плечу. — Так и сделаю! Точно-точно! Гениальная мысль! Он швырнул мокрое полотенце на спинку дивана и, не глядя на брата, ринулся к лестнице. — Спишь ещё, а такой сообразительный! — крикнул он через плечо с третьей ступеньки. Рон покачал головой, зевнул и потянулся к холодильнику: — Странный ты, Фред… То дёргаешься, то убегаешь, как будто у тебя порох в карманах загорелся. Фред взбежал наверх в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь перевести дыхание. Он зажмурился, и перед глазами встало её лицо — так близко… Её дыхание, её пальцы на его щеках… — Да, Рон… Очень странный. И очень, очень влюблённый… в твою жену. Фред медленно съехал по двери на пол, и вдруг… тихий смех вырвался из его груди. Он провёл ладонью по лицу, стирая ухмылку, которая никак не хотела сходить с его губ. — Дред, — произнёс он, глядя на потолок, где всё ещё висел плакат Ирландской сборной с Чемпионата мира по квиддичу 1994 года. — Ты попал. Фред наивно полагал, что за те три недели, пока у Рона и Гермионы длился медовый месяц, он сумеет вычеркнуть её из своих мыслей. Но память возвращала его снова и снова к той ночи, когда Гермиона попросила его просто поцеловать. Он отказывался, боролся с каждым нервом, пытался быть благородным… До тех пор, пока её губы не коснулись его. И всё перевернулось. Захлестнуло. Унесло в водоворот, из которого не было выхода. Он вспоминал, как они смотрели «Звёздные войны», споря об Энакине. А потом — свадьба. Танец. Его ладонь на её талии, тонкой и податливой под шёлком платья. Её тело, прильнувшее к нему в такт музыке, слова: «Фред, я, кажется, влю…» и рука отца, что мягко легла ему на плечо. Он надеялся, что за эти три недели тишины и одиночества в нём проснётся рассудок, что он поймёт раз и навсегда: нельзя тосковать по жене собственного брата. Но нет. Он работал — и в каждом взрыве смеха, в каждом мерцании волшебного порошка видел её улыбку. Засыпал — и на краю сна чувствовал призрак её дыхания на своей шее. Даже за завтраком, вглядываясь в золотистый омлет, он ловил себя на том, что ищет в нём отблеск её веснушек. И больше всего его сводило с ума другое: как он мог столько лет быть слепцом? Не замечать ту самую родинку у основания шеи, чуть левее ключицы — маленькую тёмную точку, будто след от грифеля карандаша. Не различать едва заметные веснушки на переносице, проступавшие, когда она волновалась. Не видеть, как в её карих глазах, когда она смеялась, вспыхивали крошечные золотые искорки — целые созвездия, скрытые за строгостью и принципиальностью. Не слышать, как звенит её смех, способный затмить любой колокольчик. Она всегда была рядом. Все эти годы — на расстоянии вытянутой руки, в общих разговорах, в спорах, в тишине библиотеки и шуме праздников. Говорят, бывает любовь с первого взгляда. А он… Он годами даже толком-то на неё и не смотрел. Эта искра, что мелькнула между ними, превратилась в тихий очаг внутри него. Он был ровным, тёплым пламенем, согревая его все эти декабрьские дни. И из-за этого Фред всё чаще мечтал. Он представлял её рассыпавшиеся по подушке каштановые кудри, шелковистые и пахнущие книгами и чем-то неуловимо цветочным. Лаванда? Розы? Нет, ромашки… Видел общую квартиру — не огромную, но уютную, идеально чистую, где каждая вещь знала бы своё место, потому что ей это было важно. Солнечный свет, льющийся в большие окна, играл бы на стопках аккуратно расставленных книг — её любимых, тех, что она перечитывала снова и снова, и которые он бы для неё собрал. Он мечтал об их утре — неспешном, наполненном ароматом свежесваренного кофе и её смехом, когда она пыталась бы отобрать у него последний кусочек хрустящего тоста. О детях — мальчике с её пытливыми глазами и девочке с его озорной ухмылкой. Он ясно видел, как они носятся по дому, оставляя за собой следы конфетти и безобидные дымящиеся петарды, а Гермиона делает строгое лицо, но не может сдержать улыбки. «Это не я! Она сама взорвалась!» — оправдывался бы сын, а дочь с невероятно серьёзным видом пыталась бы всё исправить заклинанием, которое ещё не до конца выучила. Он ярко рисовал себе те тихие вечера, когда дети уже засыпали и они оставались вдвоём на кухне. Она, уставшая, но счастливая, ворчала бы на разбросанные им повсюду чертежи и рисунки, а потом внезапно умолкала, смотрела на него пристально и спрашивала тише обычного: «Ну скажи, что любишь меня, даже когда я такая вредная?». Он делал бы вид, что раздумывает, с комичной серьёзностью потирая подбородок, а потом нежно целовал её в кончик носа и шептал: «Да». Навсегда. Он представлял их общую жизнь — не идеальную, но настоящую. Небольшие ссоры из-за разбросанных коробок с товарами «Вредилок» и незакрытой зубной пасты, которые всегда заканчивались примирительным смехом и объятиями. Субботние завтраки с горой оладий, где она ворчала, что слишком много сладкого, но тайком доедала с тарелки дочери. И эти моменты тишины, когда не нужны были слова — только её голова у него на груди и её дыхание, слившиеся с ритмом его сердца. Он видел их седину. Себя — всё такого же беспечного, но с морщинами у глаз, и её — величественную, мудрую, с теми же ясными глазами и упрямым подбородком. Как они сидят в саду у своего дома, а вокруг носятся внуки, и он шепчет ей на ухо: «Всё ещё любишь меня, всезнайка?» — а она в ответ лишь цокает языком, но её пальцы ласково переплетаются с его, и этого достаточно. Но потом… потом реальность сбивала его ледяной волной. Он слышал в голове голос Рона. Вспоминал обручальное кольцо на её пальце. Её смех, который принадлежал не ему, а его младшему брату. Их общий дом, их общая жизнь, их будущее — всё это было не с ним. Они почти поцеловались. Почти признались. Почти… Но «почти» не считается. И самый прекрасный очаг, который он когда-либо мог представить, должен был навсегда остаться лишь фантазией — одиноким огнём в его груди, которому суждено было гореть, но никогда не согреть никого, кроме него самого. Фред натянул одеяло с головой, превратившись в большой неуклюжий комок с торчащими рыжими прядями. — Ладно, варианты, — пробубнил он в одеяло. — Первый: никогда её не целовать. Скучновато, но надёжно. Второй: не разговаривать с ней. Вообще. Даже если она спросит, почему я запихнул голову в кастрюлю. Третий… Целоваться, но только после того, как они… э-э-э… решат, что им с Роном больше нравится делить не кровать, а последнюю шоколадную лягушку. Где-то лет через пятьдесят. Гениально — просто слов нет. Он высунул руку, нащупал на тумбочке леденец и сунул его в рот. — Хотя стоп, — продолжил он, с наслаждением хрустя конфетой. — Если я с ней не буду говорить, как я узнаю, развелась ли она? Придётся дрессировать садового гнома. «Дорогой Фред, сегодня я подала на развод, жду у капустных грядок в восемь. Твоя бывшая невестка». Парень фыркнул, представив, как гном с недовольным видом швыряет в него записку, перевязанную виноградной лозой. — Чёрт, проще перестать дышать, чем завтра делать вид, что мне совершенно всё равно, как она накладывает Рону индейку и называет его «любимым». Он откашлялся, сгрёб остатки леденца с простыни и стряхнул их на пол. — Ладно, хватит, — процедил он уже совсем тихо, утыкаясь лицом в подушку. — Просто усни. Спустя несколько минут его дыхание наконец выровнялось, став глубоким и ровным. Все Уизли — от Артура, мирно посапывавшего с газетой на животе, до маленькой Мари-Виктуар с игрушкой единорога под боком — погрузились в объятия Морфея. Не спали лишь двое. В маленькой комнате под чердаком шла своя тихая и упорная война. — Рон, перестань дёргать, — прозвучал сдавленный шёпот Гермионы. — Мне холодно. — Мне тоже! — Рон снова дёрнул на себя одеяло. — И почему ты всегда занимаешь так много места на кровати? — Потому что ты оттянул на себя даже плед! И хватит так храпеть. — Я не храплю! Это… вентиляция! Последовала пауза, в течение которой было слышно только их синхронное сердитое дыхание. — И вообще, это мой плед. Мама вязала его специально для меня. — Она вязала его «для нашего уюта», если ты не забыл. И одеяло снова дёрнулось, на этот раз с удвоенной силой. — Знаешь что? — внезапно сказала Гермиона. — Оставь себе свой плед. И одеяло тоже. Она повернулась к нему спиной, подтянув к подбородку край халата. Через некоторое время Рон медленно, почти нерешительно, накрыл её уголком одеяла. — Всё равно холодно, — буркнул он в темноту. Девушка не ответила. Но и не оттолкнула одеяло.

***

Гермиона сидела на краю кровати, ногой выбивая нервную барабанную дробь по полу. В руках она зажала тот самый предмет, который собиралась увидеть лет через пять, а лучше все десять. Неделями она гнала от себя навязчивые мысли — то о свадьбе (уже прошедшей), то о замужестве (уже случившемся), то о том, что она и Рон, возможно, зря поставили подписи под договором о совместном проживании до конца жизни. А сейчас, с этим маленьким пластиковым оракулом в руке, стало ясно — нужно было думать вообще о другом. Если раньше она считала, что эти «проделки судьбы» — это что-то дьявольски прекрасное, то сейчас ей казалось, что Сатана — просто мелкий пакостник с плохим чувством юмора. — Только не это, пожалуйста, только не сейчас… — молилась она всем известным богам, сжимая тест. «Если там будет две полоски, то я попала… По полной программе влипла в драконье дерьмо!». Не выдержав напряжения, она швырнула тест на тумбочку и принялась расхаживать по комнате, обнимая себя за плечи так крепко, словно пыталась себя же и удержать от побега. Хотела ли она ребёнка? Конечно! Но в её воображении это выглядело иначе: таблицы, графики, медицинские обследования в клинике отца, проверка наследственных заболеваний партнёра, бюджет на двадцать лет вперёд с учётом инфляции и стоимости обучения в Хогвартсе. Хотела ли она ребёнка от Рона? Когда-то это светилось где-то на горизонте её мечтаний. Теперь этот горизонт затянуло туманом взаимных упрёков и невысказанных обид. Хотела ли она ребёнка после той единственной ночи с Фредом, которая перевернула всё с ног на голову? НЕТ. Она даже не подумала о последствиях. Ни противозачаточных зелий, ни даже простой магловской защиты — только порыв, страсть и полное отсутствие здравого смысла. — Хотя, если подумать… — Она украдкой взглянула на тумбочку. — Это был не совсем безответственный поступок. Скорее… эмоционально насыщенный. Взгляд упал на часы. Одна минута. Сердце застучало так громко, что, казалось, его отчётливо слышно на первом этаже, где всё семейство Уизли уже готовится к рождественскому обеду. Гермиона замерла на месте и начала отсчёт: — Пятьдесят девять… пятьдесят восемь… Каждая секунда тянулась мучительно долго, будто время вдруг решило замедлить ход, чтобы дать ей возможность прочувствовать весь ужас и вес её того спонтанного шага к свободе из тесной клетки «правильной» жизни. Сорок секунд. Почему она не заметила? Вместо того чтобы следить за циклом, она скрупулёзно разбирала каждое слово, каждый холодный взгляд, каждое раздражённое движение Рона в их идеально-неидеальном свадебном путешествии. Тридцать пять. Рон. О да, Рон обязательно узнает. Он не просто расстроится — он устроит спектакль. Будет кричать, краснеть, швырять в стену что-нибудь тяжёлое. Назовёт её лицемеркой, хотя сам до сих пор шепчет имя Дафны. Ему будет не до преданности — только ярость. Громкая, шумная и… удобная. Ведь так проще — кричать, а не говорить. Двадцать пять. Мистер и миссис Уизли. Они не знают, что за закрытыми дверьми их отношения давно стали привычкой. Молли, которая всегда смотрела на неё как на дочь, а оказывается, пригрела змею на шее. Артур, добрый, неловкий Артур, который остановил её на её же свадьбе от признания в чувствах Фреду. Что они скажут? «Гермиона, дорогая, мы так рады!». Нет, скорее: «Гермиона… Что ты наделала?» Двадцать. Её родители. Они приняли Рона в семью, обожают его, считают надёжным. Как она скажет им, что их зять изменял, а их дочь ждёт ребёнка не от мужа? Что этот ребёнок — результат не любви, а ошибки, замешанной на отчаянии и одиночестве? Пятнадцать. Фред. Что подумает он? Испугается? Обрадуется? Или, быть может, воспримет это как обязанность, но без радости, без того света, который должен сопровождать такое известие? Или вовсе схватится за голову и сбежит к Чарли в Румынию — ухаживать за драконами, лишь бы не смотреть ей в глаза? Она не знала. И эта неизвестность пугала больше всего. Десять. Будет ли он хорошим отцом? Она представляла его с ребёнком — неловким и милым. Но это были лишь фантазии, не более. Реальность могла оказаться куда суровее. Пять. Аборт? Она никогда не считала это вариантом. Но сейчас… сейчас это выглядело как выход из сложной ситуации, способ скрыть свою ошибку и избежать последствий. Никто не узнает. Ни Рон с его вспышками гнева, ни родители с их разочарованием. Ни Фред… Особенно Фред. Три. Она впилась ногтями в ладони. Зажмурилась. Две. Дрожащей рукой потянулась к тесту. Одна. Две полоски. Яркие и чёткие. Воздух вылетел из лёгких. Комната поплыла. — О нет, — прошептала она. — О нет, нет, нет… Гермиона медленно опустилась на кровать, не выпуская из рук теста. Две полоски. Две полоски, которые только что перечеркнули её прошлое и нарисовали будущее, пугающее и… внезапное. Дверь распахнулась, и она увидела Рона, который неотрывно смотрел на тест в её руках. Несколько раз он моргнул, а потом его лицо озарила яркая улыбка. — Гермиона… Это же… — Он стремительно выхватил тест из её оцепеневших пальцев. — Это же прекрасно! Проклятье! Надо было закрыть дверь, сделать тест в ванной, подождать, пока никого не будет дома… Но нет — она ждала именно здесь и именно сейчас, сама того не желая, подложив себе мину. Она не успела ему сказать. Даже не успела подумать, что ей делать. Не успела ничего. Рон резко развернулся и рванул из комнаты прямо с тестом. — Рон, стой! — вырвалось у неё, и она бросилась вслед, уже зная, что он хочет сделать. Девушка спускалась по лестнице, почти спотыкаясь о ступеньки, но было поздно — приподнятый голос её мужа уже громко звучал на кухне внизу: — Все! Все, слушайте! У нас новость! Гермиона застыла в дверном проёме. Вся семья Уизли была в сборе. Билл что-то шептал на ухо Флёр. Перси с Одри аккуратно вешали на ёлку хрупкие стеклянные шары. Анджелина, присев на корточки, помогала маленькой Мари-Виктуар повязать бант на её игрушечного единорога. Гарри и Джинни расставляли на столе тарелки с рождественскими угощениями. — Что такое, дорогой? — спросила Молли, передавая Артуру огромную тарелку с румяными пирожками. — Гермиона беременна! У нас будет ребёнок! — О, боже мой! — женщина бросилась к ним, сжимая в объятиях сначала сына, а затем и невестку, прижимая её голову к своему плечу. — Какое счастье! Волна поздравлений накрыла Гермиону. Её обнимали, хлопали по плечу, целовали в щёку, говорили тёплые слова — а она стояла, как парализованная, с деревянной улыбкой на лице, понимая, что Рон только что совершил непоправимое. — У меня будет кузина? — Мари-Виктуар обняла её за ноги. — Я буду с ней играть? Гермиона механически погладила девочку по светлым волосам. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Сбежать. Спрятаться от этих горящих глаз, которые не знали, что празднуют катастрофу. С заснеженного двора ввалились близнецы, держа в руках стопки подарков. — Что тут у вас? Крики слышны аж у ворот! Кто-то выиграл годовой запас взрывающихся конфет? — прокричал Джордж, сгружая свою ношу на свободный стул. — Гермиона беременна! — радостно протараторила Джинни, подбегая к братьям. — У нас будет племянник или племянница! Джордж широко улыбнулся: — Поздравляю! Лучший рождественский сюрприз! Но Фред застыл на месте. Слова, казалось, никак не хотели доходить до его сознания. Он перевёл взгляд с сияющего Рона на потерянную Гермиону. Его улыбка исчезла без следа, а из внезапно ослабевших пальцев выскользнула небольшая коробочка в синей упаковке и упала на пол с приглушённым стуком. Этот звук был совершенно заглушен всеобщим весельем. Его не услышал никто. Кроме Гермионы. Её глаза прилипли к коробке на полу, а затем — к его бледному лицу, на котором стали ярко выделяться веснушки. Он думал, что это ребёнок Рона. Ребёнок его брата. И этот ребёнок навсегда хоронил всё то, что могло бы быть между ними. И ещё один человек заметил это. Артур. Секунду назад он радовался будущему внуку, но теперь видел, как резко потух взгляд Фреда. И сердце отца заныло. Он вспомнил тот танец на свадьбе, когда удерживал Гермиону от признания Фреду, и теперь понимал — своим вмешательством он лишь отсрочил неизбежное.

***

— Ещё один внук! — восторженно восклицала миссис Уизли, суетливо распределяя тарелки и то и дело обнимая то Рона, то вздрагивавшую от каждого прикосновения Гермиону. — Представляешь, Артур? Маленькие ручки, первые слова… О, мы купим ему целый магазин игрушек! Мужчина улыбался, кивал, подливал себе сок. Но его глаза незаметно следили за Гермионой — за её безучастным лицом и за дрожью в руках, когда она пыталась взять стакан. Затем его взгляд перемещался к Фреду и к его неестественной скованности. — Конечно-конечно… — откликнулся он рассеянно. — А мы с Джорджем тоже подумываем, — встряла Анджелина, энергично перемешивая салат. — Но сначала хотим переехать. Наша квартира сейчас больше похожа на склад «Вредилок» и моей квиддичной амуниции, чем на место для ребёнка. Джордж, обняв её за талию, одобрительно кивнул: — Да, нужно пространство, чтобы было где развернуться маленькому разрушителю. И чтобы соседи не вызывали мракоборцев при каждом хлопке или крике насчёт того, кто круче: Оливер или Кэти Вуд. — Естественно, Кэти, — толкнула его локтем Анджелина. — Уж точно, — фыркнула Джинни, с аппетитом откусывая пирожок. — Я пока даже не думаю. Сезон в разгаре, тренер сказал, что материнство — это как получить бладжер в живот: выбивает из игры надолго. Но ты, Гермиона, молодец. Решилась. Это же так… ответственно. Она посмотрела на подругу с неподдельным восхищением. В этот момент Одри, чьи соблазнительные формы и томный взгляд заставляли мужчин спотыкаться даже на ровном месте, медленно провела алым ноготком по рукаву Перси. Её губы тронула игривая улыбка. — А мы с Перси практикуемся для двух принцесс, — промурлыкала она, намеренно опустив голос до бархатного придыхания и обливая порцию пюре мужа подливкой. — Хотим, чтобы они были неразлучными, как Фред и Джордж. Только, надеюсь, менее склонными к взрывам и более склонными слушаться папу. Особенно когда мама его… отвлекает. Перси поперхнулся соком и начал лихорадочно поправлять галстук, избегая взглядов семьи. — Лучше погодки, чем близнецы, поверь… — вздохнула Молли, стараясь не обращать внимания на смущение сына. — С этими двумя я намаялась всерьёз… Артур тогда вечно пропадал на работе, так что спасибо Биллу — в свои восемь лет он был готов хоть пелёнки менять, хоть молоко разогревать! — Ах, mon amour, — с гордостью сказала Флёр, прислоняясь к мужу. — Наверное, именно поэтому после рождения Мари-Виктуар он не давал мне даже ложку в руках держать. Говорил: «Ты паришь, а я забочусь». — Гермиона, ты как? — тихо спросил Гарри, наклонившись к подруге и заметив, как она бесцельно водит вилкой по тарелке. — Всё прекрасно… — выдохнула она, мазнув взглядом по Фреду, который уже минут пятнадцать безжизненно пережёвывал один и тот же лист салата. — А Чарли! Ему почти тридцать пять, а он до сих пор не женился! Я уж думала, сразу после тебя, Билл, он обрадует меня внуками, а на деле… Присылает мне колдографии с новорождёнными дракончиками! Вот уж точно не ожидала — стать бабушкой целому выводку венгерских хвосторог! — Миссис Уизли покачала головой, размашисто помешивая тушёные овощи на плите. — И ты, Фред, тоже хорош! Вот встречался же с Джейн! Такая милая, весёлая девушка, а вы расстались… — Она внезапно повернулась к нему, указывая ложкой. — А сейчас хоть кто-то есть? Все взгляды разом устремились на Фреда. Тот, стараясь не смотреть в сторону Гермионы, с усилием проглотил свой безвкусный салат и громко выпалил: — Нет! — Печально… Очень печально… Ну а ты, Гарри, уговори мою упрямицу, — женщина ткнула пальцем в сторону Джинни, — объясни ей, что квиддич — это ещё не вся жизнь. Гарри лишь усмехнулся, а под столом его пальцы сплелись с пальцами жены. — Обещаю, миссис Уизли, как только она выиграет ещё один кубок — мы всерьёз займёмся планами на будущее. Молли, наконец удовлетворившись, расставила на столе большую кастрюлю с рагу и уселась рядом с Артуром. Тот поднял бокал. — Дорогие мои! В этот праздник я хочу пожелать нам не только радости и уюта, но и смелости быть честными. Сначала с собой, а уж потом — с теми, кого мы любим. Иногда самое сложное — это признаться в том, что сделало бы нас по-настоящему счастливыми. — Он мягко улыбнулся, и его взгляд на мгновение задержался на Гермионе. — Выпьем же за нашу семью! За любовь, что нас объединяет, и за тех, кто только готовится к нам присоединиться! — За семью! — хором откликнулись все, чокаясь бокалами. Рон поднялся с места с улыбкой. — А я предлагаю тост отдельно за Гермиону! — провозгласил он, приобнимая её. — Не каждому так повезёт — создать семью с самой блестящей волшебницей поколения! Он наклонился для поцелуя, но Гермиона в тот же миг отвернулась, делая вид, что поправляет салфетку. Рон только рассмеялся и чмокнул её в щёку. За общим шумом и смехом этого почти никто не заметил. — С Рождеством! — крикнул Джордж, и все снова принялись за еду, болтая и смеясь. Беседа плавно перетекла к планам на выходные, к обсуждению, кого бы подыскать Чарли («Может, девушку-драконолога? Чтобы было о чём поговорить!» — предложил кто-то за столом) и к новостям с работы Перси. Гермиона всё сильнее чувствовала, как стены сжимаются. Она лишь изредка кивала, пережёвывая индейку, которая казалась на вкус как бумага, в то время как её мысли кружились вокруг одной проблемы: как выбраться из этой ловушки. Она могла бы сказать Рону наедине, пережить его гнев, развестись, растить ребёнка одной и тихо надеяться, что Фред не испугается и захочет быть с ней — пусть даже под неодобрительными взглядами всей семьи Уизли. Но теперь, когда Рон всё выболтал, ситуация превратилась в кошмар. Как сообщить всем, что её ребёнок на самом деле от другого рыжего Уизли? Мари-Виктуар спасла положение — потянула девушку за рукав в гостиную, где под пышной ёлкой громоздилась гора пёстрых подарков. Девочка устроилась на ковре и с азартом принялась расковыривать банты. — Смотри, тётя Гермиона! — Она сунула ей небольшую коробочку в серебристой бумаге. — Открой скорее! Гермиона взяла подарок. Пальцы плохо слушались, разрывая упаковку. Внутри лежал вязаный розовый свитерок с вышитыми буквами «М» и «В» — подарок Молли внучке. — О, это очаровательно, — прозвучал лёгкий голос с порога. К ним присоединились Флёр и Билл. Флёр присела рядом с дочерью, поправляя её разметавшиеся волосы. — Мари, не утомляй Гермиону. Она должна сейчас беречь силы. Для маленького волшебника. Билл прислонился к дверному косяку, и шрамы на его лице казались менее заметными в мягком свете гирлянд. Он с улыбкой наблюдал, как дочь с восторгом трясёт очередную коробку. — Кажется, сегодня рекорд по потреблению сахара будет побит, — заметил он с лёгкой усмешкой. Гермиона пыталась улыбаться в ответ, но её взгляд снова и снова непроизвольно уплывал в другой угол комнаты. Она ловила обрывки смеха, радостные возгласы. И среди них — гнетущее молчание Фреда, которое она чувствовала даже отсюда. — Вот, — Мари-Виктуар протянула ей ещё один свёрток, на этот раз побольше. — Это тебе! Волшебница разорвала бумагу. Внутри была изящная шкатулка для украшений из светлого дерева. Она провела пальцами по гладкой поверхности. — Спасибо, милая… Флёр, заметив её отсутствующий вид, мягко коснулась её руки. — Может, тебе отдохнуть? Ты выглядишь бледной. Такие новости… Они ошеломляют… — Да, — прошептала Гермиона, сжимая в руке подарок. — Очень… Раздался смех Рона — его развеселила очередная шутка Гарри. Гермиона вздохнула и направилась на кухню, где Молли, напевая рождественскую песенку, вытирала остатки соуса с тарелок. — О, дорогая, не надо! — воскликнула она, увидев невестку. — Тебе бы отдыхать, думать о малыше! — Всё в порядке, миссис Уизли. Мне просто нужно чем-то занять руки. Она взяла со стола полотенце и принялась вытирать тарелки, в то время как женщина, не умолкая, делилась планами. — …и, конечно, мы перекрасим комнату! Нежно-голубой — хотя кто знает, правда?.. О, Артур уже наверняка думает, как сделать колыбельку, которая сама качается… Гермиона кивала, не вслушиваясь. Убирая кружки в шкаф, она бросила взгляд в оконное стекло, за которым темнел сад. И там увидела его. Фред. Он стоял спиной к дому, его плечи были напряжены. Рылся в карманах, потом поднёс руку ко рту. В свете уличного фонаря она разглядела сигарету в его пальцах. Другая рука сжимала зажигалку. Он щёлкал ею раз, другой, но ветер или дрожь в пальцах гасили слабый огонёк каждый раз, прежде чем он успевал коснуться кончика. — …А имя? О, имён так много! — продолжала Молли, протирая кастрюлю. Девушка положила тарелку на стопку. — Я… выйду на секунду. Подышу, — бросила она быстро, не глядя на свекровь. Не дожидаясь ответа, Гермиона двинулась к чёрному ходу, ведущему во двор. Она не взяла пальто, накинутое на вешалку у двери. Лёгкий свитер был слабой защитой от декабрьского холода, но она его почти не чувствовала. Она сделала несколько шагов по хрустящему снегу, её следы легли рядом с его следами, которые вели от крыльца к одинокой скамье под голым деревом. Морозный воздух стал кусать щёки. Она остановилась в нескольких шагах от него. Фред не обернулся, целиком сосредоточенный на своей неудачной попытке закурить. Щелчок зажигалки. Вспышка. Тихое ругательство, заглушаемое ветром. Снова щелчок. — Фред, ты что, куришь? Он дёрнулся, и сигарета едва не улетела в сугроб. — Нет, это… стратегический запас Билла! Прячет от Флёр и мамы. Представляешь? Женат, ребёнок, а всё ещё как школьник тайком курит у теплицы. — Он фыркнул, но звук вышел сдавленным. Зажигалка снова щёлкнула впустую. — Тогда что ты делаешь? — Практикуюсь! — выпалил волшебник, наконец подняв на неё взгляд. Его глаза были такими же беспокойными, как и его пальцы. — Хочу добиться рекорда — десять неудачных попыток подряд. И нервничаю… — Почему? — Потому что! Потому что ты, Гермиона, стоишь здесь в одном свитере, а я тут с этой дурацкой штукой… — Он потряс зажигалкой. — И потому что я думаю о тебе. Постоянно. Даже когда не надо. Губы Гермионы дрогнули в слабой улыбке. — Только не говори, что всё это время тайно вздыхал по мне у библиотеки в Хогвартсе. — Пф-ф! Я? Тайно вздыхать? Я же не какой-то подросток, который влюблён и молчит об этом несколько лет! Я бы сразу организовал под твоим окном фейерверк с надписью «Гермиона, ты мне нравишься». Правда, скорее всего, он бы взорвался и спалил бы пол гриффиндорской башни. Но намерения были бы чисты, и мы бы умчались с тобой в закат на единорогах, что так любит Мари-Виктуар! — Фред снова яростно щёлкнул зажигалкой, на этот раз так сильно, что она выскользнула у него из пальцев и упала в снег. Он проворчал что-то неразборчивое. — Так ты влюблён в меня? — Ты мне нравишься, и я… Да, я в тебя влюблён. — Он выдохнул это одним махом, сбрасывая с плеч тяжёлый груз. — Идиотски, безнадёжно и совершенно невовремя. — Фред, я замужем… — В курсе! — отрезал он, снова щёлкая зажигалкой. — И беременна… — Тоже в курсе! Гермиона сделала паузу, наблюдая, как дрожат его пальцы. — Фред? — Что ещё?! — Я беременна не от Рона. — Что? — прошептал парень. — Но брачная ночь, ваш медовый месяц… Вы же… — Мы уже давно не… — она мягко прервала его. — Не спим вместе. Он сглотнул, прочищая горло. — И… Что это значит? Девушка сделала шаг вперёд и посмотрела ему прямо в глаза: — Это значит, что ребёнок — твой, Фред. Сигарета выпала у него изо рта и утонула в снегу. — Драконье дерьмо… — пробормотал он, наклонившись, чтобы поднять её. — Просто… Вау. — Фред? Он щёлкнул зажигалкой ещё раз, уже чисто автоматически. — Фред? Зажигалка выскользнула из пальцев и упала рядом с сигаретой. — Фред! — Да что?! — Он выпрямился, кинув зажигалку на землю. — Ты ничего не говоришь! Фред глубоко вздохнул и нервно провёл пятернёй по волосам. — Понимаешь, я планировал всё иначе. Ну там… Ты разводишься с Роном, я весь при параде приглашаю тебя на ужин, мы смеёмся, я дарю тебе букет… А потом, через год-два, может, и о ребёнке задумались бы. А тут сразу прыжок с обрыва прямо в мир подгузников и бессонных ночей! Он замолчал, уставившись на неё, и вдруг спросил: — Рон… не в курсе? — Нет, я… не сказала ему… — И когда собираешься? — отчеканил Фред, сжимая челюсть. — Я… ещё не решила… — Гермиона замялась и стала водить носком по снегу. — В смысле не решила?! — А что я ему должна сказать? Что переспала с тобой накануне свадьбы? — Да! Именно это и должна! — Ничего я никому не должна! — она отвернулась, но Фред уже увидел, как слёзы блестят на её ресницах, а губы дрожат. Он шагнул ближе, и голос его смягчился, потеряв прежнюю резкость: — И что же ты предлагаешь? Чтобы я смотрел со стороны, как растёт мой ребёнок, довольствуясь ролью «забавного дядюшки Фреда»? — Может, и так! — огрызнулась она, всё ещё не глядя на него. — Нет, Гермиона, — он коснулся её подбородка, заставляя поднять глаза. — Не может! И тогда она разрыдалась. — Чёрт… Прости… Прости, пожалуйста. Фред бросился к ней, сгребая её в объятия и укрывая полами своего пальто от холода. Она прижалась к его груди, всхлипывая и дрожа, а он гладил её по спине, чувствуя, как каждое её нервное вздрагивание отзывается в нём самом. — Я просто испугался, — признался он, касаясь губами каштановых завитков. — За тебя. За нас. За это безумие, в которое мы ввязались. — Мне тоже страшно, Фред… Я не думала, что всё так обернётся… Рон просто вылетел из комнаты, даже не спросил, хочу ли я вообще оставить ребёнка… Парень мягко отстранился, чтобы заглянуть в её большие печальные глаза с длинными мокрыми ресницами. В вечернем свете её карие глаза казались ещё глубже и беззащитнее, напоминая ему испуганного оленёнка, застигнутого в свете фонарей. Он невольно усмехнулся, и его сердце забилось ещё сильнее. — А ты хочешь сделать аборт? Речь не о том, чтобы уговаривать или отговаривать. Просто… интересуюсь. — Нет, не собираюсь! — она вытерла глаза тыльной стороной ладони, и в её взгляде вдруг вспыхнула решимость, которую Фред все годы, что знал её, не замечал. А сейчас она впечатляла. — Мы с Роном годами жили «удобной» жизнью, притворялись, будто всё идеально… А это… это ребёнок, Фред. Возможно, единственное настоящее, что у меня сейчас есть. Да, это очень безответственно с моей стороны. Да, страшно. Но я не хочу сбегать. И вообще… если что, я смогу вырастить ребёнка сама! Без каких-то там рыжих мужчин по фамилии Уизли. Фред рассмеялся. — Ладно-ладно, бунтарка. Очень вдохновляюще. Но… — он взял её лицо в ладони, большие пальцы осторожно провели по мокрым от слёз щекам. — Как я и обещал — половина вины на мне… Половина заботы, половина вонючих подгузников и половина бессонных ночей… Всё пополам. И… — он наклонился чуть ближе, — я готов переписать долю в «Вредилах» этому малышу. Пусть растёт с рыжими кудрями, твоим умным взглядом и моей хитрой улыбкой. — Будешь приходить по выходным? — спросила она, расплываясь в улыбке и прикрывая глаза от прикосновения его тёплых рук. — Папа по выходным? — Фред примерил это слово, и оно прозвучало непривычно, но тепло. — Папа… — повторил он тише, целуя её в макушку. — Вот это, конечно, шалость удалась… — Фред! — Гермиона усмехнулась сквозь слёзы, но вместо того, чтобы игриво ущипнуть его, она обвила его шею, притягивая к себе и соприкасаясь лбами. — Папа… Надо же… — снова произнёс он, уже серьёзнее. Фред коснулся губами её носа, затем щёк, согревая холодную кожу нежными поцелуями. — Знаешь что? Теперь пустая комната Джорджа в моей квартире… она обретёт смысл. Гермиона прижалась к нему, чувствуя сквозь тонкий свитер тепло его тела, и захотела, чтобы время остановилось. Забыть обо всём — о браке с Роном, об условностях, о последствиях. Просто взять Фреда за руку и трансгрессировать в его квартиру, чтобы сейчас же думать над цветом обоев, перебирать имена и, закутавшись в плед, слушать, как он разговаривает с её ещё плоским животом. А на экране пусть идут «Звёздные войны» — история о том, как двое наплевали на правила ради любви. — Фред? — М-м? — отозвался он, не открывая глаз, играя с её каштановыми волнами и слегка покачивая волшебницу в такт вальсирующих снежинок. — Я бы хотела рассказать своему отцу, что… что ребёнок не от Рона. Я не могу скрывать это от него, — она прижалась лбом к его груди, слушая ровный стук его сердца. — Мне нужен хотя бы один родной человек, который будет в курсе… Мама слишком обожает Рона и точно будет в шоке, а Джинни… точно проболтается Гарри. — Она вцепилась в его рубашку. — Пойдёшь со мной? Завтра. Пока Рон не успел «обрадовать» и его. Фред замер, и она почувствовала, как его тело напряглось, а пальцы непроизвольно сжали складки её свитера. — Что? — встревожилась Гермиона, слегка отстраняясь, чтобы лучше видеть его лицо. — Просто… — он нервно провёл рукой по затылку. — Ты уверена, что он не прикончит меня прямо на месте? — Перестань, — она нежно коснулась его щеки. — Помнишь, на моём дне рождения вы с ним весь вечер хохотали над твоими шутками про маглов? — Ага… Одно дело — смешить дантиста, а совсем другое — признаться, что я влюбился в его замужнюю дочь и что у неё будет ребёнок… наш ребёнок. — Мы вместе в этой истории, Фред. Помнишь? И папа… он добрый и понимающий, как и твой. — Добрый… — Фред усмехнулся и мотнул головой. — Который при случае может показать приём из каратэ. Он мне сам хвастался! Гермиона рассмеялась: — Фредерик Гидеон Уизли, да вы трясётесь от страха! — она встала на цыпочки и коснулась губами уголка его рта. — Ты такой милый, когда паникуешь. — А ты, Гермиона Джин Грейнджер, милая, когда плачешь — вся похожа на испуганного оленёнка, — произнёс он, целуя её в ответ, и они снова слились в объятия. — Родители ждут нас с Роном на обед, — прошептала она ему в грудь. — Так что с утра — прямо в клинику к отцу. — Мерлиновы панталоны! Прямо в логово к человеку со скальпелями и чёрным поясом? — парень притворно вздохнул. — Надень свой лучший костюм, Уизли. Умрёшь — так с достоинством. — Обязательно, — он ухмыльнулся, прижимая её крепче. И тут за спиной раздался вежливый кашель. Они резко отпрянули друг от друга, почувствовав себя подростками, застигнутыми врасплох. У чёрного входа стоял Артур, держа за руку Мари-Виктуар, которая смотрела на них с любопытством, ёжась от холода. — Фред? Гермиона? — произнёс он, приподнимая бровь. — Тут эта непоседа захотела слепить снеговика со мной, но, думаю, вам стоит составить ей компанию, а я… я пойду обсужу с Роном… что-нибудь… Девочка, не дожидаясь приглашения, подбежала и схватила их за руки, таща к самому пушистому сугробу, сверкающему под лунным светом. — Спасибо, пап… — кивнул Фред отцу. — Только слишком не увлекайтесь, ладно, а то… — Артур кивнул в сторону кухонного окна, где угадывались силуэты Молли и Гарри. — Ну… Мари замёрзнет. — Конечно, мистер Уизли, — благодарно улыбнулась Гермиона. Как только мужчина вернулся в дом, они погрузились в игру. Руки Фреда и Гермионы то и дело соприкасались, когда они утрамбовывали снег для снеговика, а Мари-Виктуар весело кружилась вокруг, пытаясь поймать снежинки на ладошки. — Держи, — Фред внезапно протянул Гермионе идеально ровный снежок в форме сердца. — Слишком романтично для такого проказника, — она рассмеялась, принимая подарок, и её пальцы ненадолго задержались на его руке. — На свадьбе, когда в небе взорвалось сердце из фейерверков, ты тоже был романтичным и ткнул себя в грудь. Было очень трогательно… Особенно когда ты после этого сбежал… — Вы с Роном выглядели как… надо, — он поймал её руку, и его большой палец нежно провёл по костяшкам. — А я стоял и думал, что это последнее, что я могу для тебя сделать — просто уйти. — Он просто напился и уже мало что соображал… Да и, честно сказать, я весь праздник думала о том, как бы сбежать оттуда и желательно… с тобой… — Надо было украсть тебя до клятв, — прошептал он, наклоняясь ближе и обдавая её лицо тёплым дыханием. — Надо было… — тихо выдохнула она и выпрямилась, оглядывая небольшого снеговика, которому Мари-Виктуар старательно прилепляла глаза-угольки. — Мы выкрутимся из этого, Гермиона, обязательно и… — Фред встал рядом и незаметно сжал её руку. — Как насчёт того, чтобы назвать нашего сына Джорджем? — Ни за что! Это глупо! — Гермиона надула губы. — И вообще, вдруг это девочка! — Тогда Джорджина, — невозмутимо отозвался он. — Кажется, я поторопилась с признанием насчёт отцовства. — Эй! Просто первое, что в голову пришло! — Ладно, у тебя есть ещё месяцев восемь, чтобы придумать что-то получше. Фред, не удержавшись, всё же притянул Гермиону к себе, игнорируя холод и всё вокруг. — Нет, я придумаю что-то более нелепое, лишь бы видеть, как ты смеёшься или недовольно морщишься. — Фред… — она сделала слабую попытку отстраниться, кивая в сторону их племянницы. — Брось. Она в восторге от этого чудища… — прошептал он, проводя носом по её виску. — Я думал об этом с того момента, когда ты ушла от меня в тот лучший день в моей жизни. Каждую секунду… Тёплый и беззастенчиво весёлый поцелуй застал Гермиону врасплох. Фред и не пытался скрывать свою улыбку в тот миг, когда их губы встретились. От него пахло всё теми же мармеладками и зимней свежестью, а когда он прикоснулся к её щеке рукой в мокрой перчатке, она вздрогнула — от того, как трепетно его пальцы провели по её коже. Он целовал её, смеясь в промежутках между прикосновениями и смешивая нежность с шалостью — то чуть покусывая её губу, то отстраняясь на мгновение, чтобы посмотреть в глаза, и снова возвращаясь к поцелую, словно боялся упустить что-то важное. Она отвечала ему с той же лёгкостью, забыв о Роне, о времени, обо всём на свете. А когда она фыркнула от смеха прямо в поцелуй, он не остановился — сильнее прижал её к себе, и его грудь задрожала в ответ беззвучным смехом. И Гермиона, которая всего несколько часов назад тряслась над тестом на беременность и готова была провалиться сквозь землю от слов Рона, наконец-то расслабилась. Она была счастлива стоять в одном свитере по колено в снегу, целуя мужчину, от которого пахнет конфетами и взрывами, пока где-то там, далеко, бурлит её прежняя жизнь. — Фред, — выдохнула она, пытаясь сохранить серьёзность, но её губы растягивались в счастливой улыбке. — Мы же на глазах у семилетней девочки и потенциально твоего отца за занавеской. — Она увлечена снеговиком, а папа… — он сдул снежинку с её носа, — мастерски изображает, что не видит нас. Наследственный талант Уизли — делать вид, что не замечаешь очевидного. Особенно одну вредину, которая была рядом с тобой всю жизнь. Гермиона рассмеялась, и на этот смех обернулась Мари-Виктуар: — А вы тоже ловите снежинки? — В какой-то степени, — крикнул в ответ Фред, не отпуская девушку. — Только наши снежинки отчего-то так и норовят попасть в рот. И он снова поцеловал её, уже точно зная, что даже если его отец сейчас выйдет с метлой — оно того стоило.

***

Гермиона закуталась в пёстрое одеяло, до боли знакомое с тех пор, как она впервые переступила порог Норы. Комната, которую она делила с Роном, пахла хвоей, имбирным печеньем и лёгким дымком от камина — классический аромат рождественского вечера в семье Уизли. Но сегодня всё изменилось. Из-за двери доносились приглушённые голоса с чердака — Рона, Билла и, кажется, Гарри — они всё ещё доедали остатки пирога и спорили о чём-то, связанном с квиддичем. А она лежала здесь, прижав ладони к горящим щекам, и пыталась не хихикать слишком громко. Неловко — в двадцать семь лет ворочаться в кровати, как девочка-подросток после первого свидания. Но как не смеяться, когда губы до сих пор помнят прикосновение его улыбки? Она провела кончиками пальцев по ним. Фред. Рыжий проказник, который вместо побега в Румынию (ей же казалось, он именно так и поступит — сбежит к Чарли, к драконам, куда угодно, лишь бы избежать разговора) остался. Остался, чтобы слепить снеговика, назвать будущего ребёнка Джорджиной и поцеловать её так, будто они одни во всём мире. Она перевернулась набок, уткнувшись лицом в подушку, и глупо заулыбалась в ткань. А потом её рука сама потянулась к животу — пока ещё плоскому. Но там уже жила тайна. Их тайна. И Фред знал. И не сбежал. «Мы выкрутимся», — сказал он ей перед тем, как вернуться в дом, и она поверила. Не потому, что проблема исчезла — Рон всё ещё думал, что это его ребёнок, Молли с Артуром строили планы на будущего внука, а мир всё так же висел на волоске. Но потому, что Фред смотрел на неё так, будто у них уже всё хорошо. Гермиона тихо рассмеялась, представив, как завтра утром он подмигнёт ей за столом, пока Рон будет наливать апельсиновый сок. Как незаметно протянет ей мармеладного медвежонка вместо салфетки и как их ноги соприкоснутся под столом. Она прижала ладонь к животу снова. — Твой папа — сумасшедший, — прошептала она туда, маленькой горошине. — Но, кажется, именно таким он и должен быть. За дверью послышались шаги. Рон. Гермиона быстро зажмурила глаза, изображая, что уже давно спит. В уголках губ всё ещё пряталась улыбка.