Люблю тебя такой

      Гермиона, как и любая девочка, выросшая на сказках и романтических историях, с детства грезила о свадьбе. Да, она мастерски прятала эти мечты за стопками учебников, свитками с домашними заданиями и важным видом, но в глубине души всё равно представляла себя в ослепительно белом, до неприличия пышном платье, с дрожащим голосом у алтаря и счастливым смехом, когда она пытается скормить жениху торт, а он отвечает ей тем же. И конечно, все эти картинки много лет неизменно включали Рона — того самого рыжего мальчишку, от взгляда которого когда-то трепетало сердце и который дразнил её до слёз просто потому, что не умел иначе проявлять симпатию. Но когда мечта начала обретать реальные очертания… что-то пошло не так. Вернее, всё пошло не так гораздо раньше. Особенно отчётливо это стало видно на свадьбах друзей. Она наблюдала, как Гарри смотрит на Джинни — будто она его личное солнце, как Джордж не может оторвать глаз от Анджелины, даже когда та просто поправляет причёску, как Перси ловит каждый вздох Одри, и понимала: того же самого между ней и Роном нет и никогда не было. Она не видела в его глазах того огня, той безудержной, почти безумной влюблённости. Как, впрочем, и в своих собственных, обращённых к нему. Они давно стали друг для друга… удобными. Привычными, как растоптанные домашние тапочки, которые уже выцвели, потеряли форму, но ты их не выбрасываешь, потому что жалко и лень искать новые. Они улыбались, обнимались, целовались, занимались любовью — делали всё правильно, по инструкции «идеальной пары». Но за этим не стояло ничего, кроме многолетней дружбы, растянутой на десятилетия и приправленной смутным ощущением «надо же на ком-то жениться». Они ссорились. Ссорились часто, громко и, что самое обидное, — чаще всего из-за ерунды, которая лишь маскировала настоящую проблему: они перестали понимать друг друга. Вот Рон честно пытается выслушать её полуторачасовой анализ новой законодательной инициативы в Министерстве, но в какой-то момент взрывается: «Гермиона, может, хватит? Я уже трижды кивал, а ты всё продолжаешь!». Вот она от всей души пытается помочь ему с заклинанием для сложного вызова в Аврорате, а он огрызается: «Я сам знаю, как лучше! Ты всегда лезешь со своими советами, будто я совсем дурак!». Она из последних сил пытается проникнуться квиддичем и спрашивает, почему нельзя просто поймать снитч в первые пять минут, а он смотрит на неё, будто она предложила варить зелье в носке. Он пытается прочесть её любимого магловского автора и хохочет над пафосными сценами признаний в любви, а она закатывает глаза: «Рон, это же поэзия, а не комикс!». Пик всего этого абсурда пришёлся на четвёртый год их отношений. Тяжёлый период на работе — у Рона были провалы в расследованиях, и он всерьёз подумывал об увольнении, а Гермиону за её принципиальность и резкие высказывания в адрес начальства поставили на испытательный срок. Они возвращались домой, два выжатых лимона, и выливали накопившуюся злость друг на друга. Доходило до того, что Рон вторую неделю спал на диване, ворча что-то про «стервозность», а она гордо возлежала с Живоглотом на кровати, бормоча про «невоспитанного подростка». Они даже говорили о расставании. Но нет — Гермиона, как обычно, смягчала углы. Чёрная полоса прошла, а вот осадок остался. Все эти ссоры знали разве что Гарри с Джинни, да родители смутно догадывались. Но зачем огорчать семью? Да и, честно говоря, после каждой такой бури всегда следовал страстный примирительный секс, букеты цветов, извинения и обнимашки на диване под какой-нибудь скучный квиддичный матч. Все пары ссорятся. Это же нормально?.. Полгода назад, когда Рон изменил ей с Дафной Гринграсс, их расставание продлилось ровно месяц. Жалкий месяц, за который она успела ощутить странное, но такое желанное спокойствие. Никаких ссор, никаких оправданий, никаких попыток друг друга «исправить». Но, увы, они снова сошлись. И почти сразу, словно пытаясь доказать что-то самим себе, назначили дату, забронировали шикарный зал и выбрали платье. Вернее, платье выбрала Флёр — воздушное, кружевное, с изящными рукавами и слоями тончайшей ткани. — Идеально! — рыдали тогда в салоне миссис Уизли и её мама, а Гермиона молча улыбалась, чувствуя себя актрисой в чужой пьесе. Всё в этом платье было безупречно. Кроме невесты, которая должна была его надеть. Невесты, которая до сих пор не знала, чего хотела. Невесты, которая всего сутки назад изменила жениху… с его же братом. И не жалела об этом. Ни капли. — Ну почему! — прошипела она, яростно сверкая глазами в сторону невинного платья, висевшего на позолоченной вешалке. — Почему ты, Фред, такой же безумец, как и я? Поддался этой запутавшейся дуре! Место для свадьбы Рон выбрал действительно роскошное — именно такое, о каком он всегда говорил. Помпезное поместье с отдельными апартаментами для жениха и невесты, бесконечными зонами для фото и залом для церемонии, больше напоминавшим тронный зал дворца. Драко Малфой и Астория уже расхваливали выбор, Пэнси вежливо улыбалась, а коллеги Рона из Аврората определённо кусали локти от зависти. Рон добился своего — всё должно было быть идеально. И теперь, сидя перед зеркалом в ожидании, когда в комнату ворвутся Флёр (взявшая на себя роль главного свадебного координатора), Джинни и её мама, Гермионе отчаянно хотелось сбежать. Так же позорно, как она сбежала с собственного девичника позавчера. — Но нельзя… — тихо выдохнула она, поправляя шёлковый халат, под которым скрывалось кружевное бельё. Взгляд прошёлся по отражению: каштановые волосы, которые вскоре уложат в идеальную причёску, и бледное лицо, которое замаскируют румянами и тональным кремом. Кончики её пальцев медленно провели по шее, опускаясь ниже, к ключице, едва оттягивая край халата. Три засоса. Уже слегка поблёкшие, но всё ещё заметные. Она думала о том, чтобы выпить маскирующее зелье, но передумала. Словно тайно надеялась, что кто-нибудь спросит — и она сможет выдохнуть: «Это Фред». Хотя все, конечно, решат, что это Рон, и просто замажут косметикой погуще. Она коснулась одного из следов, и по телу пробежала дрожь — губы Фреда, его руки, сжимающие её бёдра, его смех, смешанный с её собственным прерывистым дыханием… — О, ma chérie! — пропела Флёр, влетая в комнату. — Ты просто ослепительна! Настоящая невеста! За ней ввалились Джинни и миссис Грейнджер — сияющие, готовые к битве за красоту и абсолютно не подозревающие, что виновница торжества уже прикидывает, как незаметно вылезти в окно. — Вы посмотрите на неё! — подмигнула Джинни. — Рон потеряет дар речи. Гермиона заставила себя улыбнуться в ответ. — Мы с папой так за тебя рады, милая. Наконец-то этот день настал, — миссис Грейнджер нежно обняла дочь за плечи, и Гермиона почувствовала, как ком подступает к горлу. — Вы с Роном столько лет шли к этому… — Честно говоря, я думала, что вы поженитесь сразу после нас с Гарри, — Джинни тем временем ловко взмахивала палочкой, расправляя складки на пышной юбке платья. — Но нет — дождались, пока и Перси, и Джордж отыграют свои свадьбы. Я уж начала волноваться, что вы передумали. — С любовью нельзя торопиться! — с лёгким упрёком провозгласила Флёр, укладывая прядь каштановых волос невесты в изящную волну. — Она как хорошее вино — должна настояться. — Говорит женщина, которая выскочила за моего брата быстрее, чем я успела купить новую метлу, — не удержалась Джинни. — Это совершенно другое! — Флёр всплеснула руками, чуть не уронив шпильку. — Тогда была война, мы с Биллом не знали, что ждёт впереди… А сейчас… сейчас всё спокойно и можно наслаждаться каждым моментом подготовки. Я права, Гермиона? Девушка тихо вздохнула, нервно теребя шёлковый рукав халата. — А Рон уже в костюме? — оживлённо спросила Джинни, подходя к столу с косметикой. — Бьюсь об заклад, он сейчас там пыхтит, пока Гарри пытается завязать ему галстук. — Билл им помогает, — успокоила Флёр, растушёвывая румяна на щеках Гермионы. — Мой муж единственный, кто способен укротить эти строптивые шёлковые удавки… Ну, кроме меня, конечно. Миссис Грейнджер вдруг ахнула, посмотрев на часы: — Боже мой, я совсем забыла! Мы же договорились снимать каждый момент на камеру! Твой отец просто умрёт от расстройства, если пропустит хоть одну деталь! — Она ринулась к двери, но на пороге обернулась: — Скоро увидимся, родная! Как только дверь закрылась, Джинни с хитрой ухмылкой подсела к Гермионе поближе. — Ну что, будущая миссис Уизли, готова к единственной ночи, когда общество официально разрешает тебе вести себя неподобающе? — она игриво подтолкнула подругу локтем. — Может, пора освоить пару трюков из репертуара «Забавы волшебников повышенного уровня»? Джордж вроде как раз разработал новую линейку товаров для… э-э-э… улучшения взаимопонимания. Флёр фыркнула, подводя девушке глаза: — Не слушай её. Первая брачная ночь не про трюки, а про… новый уровень близости. Как переиздание любимой книги — вроде то же самое, но с новыми главами! — Особенно если «книгу» ты уже знаешь наизусть, включая опечатки, — не унималась Джинни. — Так что расслабься и получай удовольствие. Рон-то уж постарается, это точно! Гермиона сделала вид, что изучает свои ногти, скрывая внезапную волну жара. Если бы они только знали, что её мысли заняты совсем другой «книгой»… — Voilà! Готово! — сказала Флёр, откладывая кисть. — Осталось только надеть платье — и ты сразишь всех наповал! Они помогли Гермионе облачиться в сложное сооружение из кружева и шёлка, застегнули бесчисленные пуговицы на спине — и отступили на шаг, чтобы полюбоваться. — Ох, — прошептала Джинни. — Рон точно упадёт в обморок. — Идеально, — удовлетворённо кивнула Флёр. — Теперь ты готова! Мы пошли к остальным, а ты… — она чмокнула невесту в щёку. — Не волнуйся сильно! И подруги скрылись за дверью. Гермиона подошла к большому зеркалу в полный рост. Отражение смотрело на неё глазами незнакомки. Белое кружево, безупречные локоны, румянец на щеках — готовая обложка для «Ведьминого досуга». Она сделала шаг назад, пытаясь представить рядом Рона в его парадном костюме. Но вместо этого перед ней возник Фред — в смокинге ядовито-фиолетового цвета, с зелёными лацканами и галстуком-хамелеоном, который то и дело подмигивал ей смущёнными смайликами. Уголок его губ был дерзко приподнят, а в глазах плясали озорные огоньки. Он протянул ей руку не для того, чтобы вести к алтарю, а чтобы крутануть её в безумном танце прямо здесь, среди пудры и шпилек. — Ну что, Грейнджер, — будто бы сказал он ей, — готова к самому эпическому побегу в твоей жизни? Сердце её сделало сальто, но в этот момент в дверь вежливо постучали. — Гермиона? Малышка, можно войти? — раздался тёплый голос отца. Она вздрогнула, и образ Фреда растаял. — Конечно, папа, заходи! — крикнула она. Дверь открылась, и на пороге появился Роберт Грейнджер в своём лучшем костюме. Его глаза мгновенно наполнились слезами, когда он увидел дочь. — О боже… Ты выглядишь… как настоящая принцесса. Твоя мама там уже рыдает в три ручья — говорит, ты самая прекрасная невеста на свете. Волшебница почувствовала, как по щекам у неё сами собой покатились слёзы, угрожая испортить безупречный макияж Флёр. — Эй, эй, не надо! — засуетился мистер Грейнджер, доставая носовой платок. — А то сейчас и я разревусь. А потом Рон, а потом и все гости… Получится не свадьба, а соревнование по плачу. Она усмехнулась сквозь слёзы. — Ну что, — выдохнул он, предлагая ей руку. — Готова? Все ждут. Твой жених там, наверное, уже протоптал дорожку к дверям — выглядывает каждые две секунды. Жених. Что за слово-то такое! — Да, папа, — прошептала Гермиона, принимая его руку. «Лгунья» — ехидно прошипел у неё в голове голос, до жути похожий на Фреда. Они вышли в пустой коридор. Где-то впереди, за дверями, уже слышался приглушённый гул голосов, смех, переливы музыки. — Пап? — тихо протянула Гермиона, чтобы заглушить тревожную дробь в груди. — Да, солнышко? — Как ты… Как ты понял, что мама — та самая? Не та, с кем просто удобно и правильно… Роберт замедлил шаг. — Знаешь, любовь — она редко приходит как удар молнии, — начал он задумчиво. — Чаще она похожа на рассвет. Сначала просто чуть светлеет за окном, потом появляются первые краски… А потом ты просыпаешься и понимаешь, что уже не можешь дышать без этого света. Я, например, понял, что безнадёжно влюблён, когда заметил, что сохраняю для твоей мамы самые нелепые мелочи. Рассказывал ей о том, как голубь устроил мне воздушную атаку у почтового отделения, или как кассирша в магазине перепутала мою сдачу и назвала меня «милым растяпой». Мне было всё равно, рассмеётся она или просто улыбнётся — главное, что её улыбка будет последним, что я увижу перед сном. Они прошли ещё несколько шагов в такт далёкой музыке. — А потом был тот самый лифт… Мы застряли. На десять долгих минут. Я уже мысленно прощался с карьерой, семьёй и котом, а твоя мама… Твоя мама вместо того, чтобы нервничать, достала из сумочки два мандарина и сказала: «Ну что, доктор Грейнджер, похоже, судьба дарит нам внеплановое свидание». И мы их съели. И смеялись так, что у меня заболели щёки. И я подумал: «Чёрт возьми, я хочу застревать с тобой везде. В лифтах, в пробках, в очередях…». Потому что с ней любая яма на дороге превращается в приключение. Гермиона слушала, и каждое его слово ложилось на её душу то тёплым одеялом, то тяжёлым грузом. Она пыталась представить себя и Рона в застрявшем лифте. Он бы, наверное, нервно тыкал палочкой в двери и ворчал о «проклятых магловских штуках». И мандаринов у них с собой не оказалось бы. — Так что нет, — подытожил отец, мягко сжимая её руку, — нет одного универсального признака. Есть лишь непоколебимое знание где-то здесь, — он слегка коснулся груди поверх костюма. — Что с этим человеком тебе не страшно быть смешным, нелепым, уставшим, неидеальным. Что вы можете спорить до хрипоты о политике, а через пять минут вместе корчить рожицы котёнку в витрине. Что его глупости вызывают у тебя не раздражение, а нежность. Что вы можете молчать часами — и это будет самое громкое молчание в мире. Тишина, в которой нет места одиночеству. Он улыбнулся ей, и Гермиона почувствовала, как у неё задрожала нижняя губа. Она потупила взгляд, боясь, что отец прочитает в её глазах всё: и смятение, и сомнения, и образ мужчины в нелепом смокинге, с которым ей вчера понравилось общаться, делиться чем-то личным, и странности которого запали ей в душу, и то самое горькое осознание, что с Роном они никогда не молчали громко. — Я так рад, что и ты нашла своего человека, Гермиона, — тихо сказал Роберт, когда они остановились у самых дверей. — Того, с кем тебе не страшно застрять на всю жизнь. Двери распахнулись. На них обрушился мир, состоящий из водопада света. Высокий зал с тысячами свечей, которые плясали в высоких канделябрах, отражаясь в позолоте и хрустале. Она сделала шаг вперёд, чувствуя, как земля уплывает из-под ног, а улыбка застывает на лице маской. Пальцы впились в рукав отца, и он мягко провёл большим пальцем по её костяшкам. Гермиона прошлась взглядом по рядам гостей. Вот скучающие, надменные лица слизеринцев, с которыми она когда-то ругалась в школе. Вот коллеги Рона из Аврората, подбадривающе подмигивающие. И вот впереди, у самой арки, увитой белыми розами и жемчужными лентами, стоял он. Рон. В идеально сидящем чёрном смокинге, с аккуратно уложенными волосами, но с той самой знакомой, немного растерянной улыбкой, от которой когда-то щемило под ложечкой. Слева от него выстроились подружки невесты — сияющая Флёр, вся в бледно-голубом, Джинни в изумрудном, мечтательная Полумна в солнечно-жёлтом, уверенная Анджелина в рубиновом и роковая Одри в ярко-розовом. Они улыбались ей, и их улыбки казались такими искренними, такими полными счастья за неё, что Гермионе стало мучительно стыдно. Вот свита жениха. Гарри, шафер, уже смотрел на неё, дёргал за галстук и слегка подталкивал Рона локтем. Рядом стояли Невилл, братья Уизли — Билл, Чарли, Перси… и Джордж. А у самого края, чуть в стороне, почти скрытый тенью от колонны, стоял… Фред. В тёмно-фиолетовом смокинге он выделялся даже среди своих братьев. И пока все смотрели на невесту с умилением или радостью, он смотрел на неё с неприлично широкой ухмылкой. И он подмигнул. Одно-единственное, быстрое движение, предназначенное только для неё. Послание, которое никто другой не видел и не понял бы. И вот они дошли. Музыка смолкла. Её отец бережно взял её руку и положил её на протянутую ладонь Рона. — Береги её, сынок, — с лёгкой дрожью в голосе сказал мужчина и смахнул непокорную слезинку. — Как самую большую ценность. Рон кивнул и сжал её пальцы. Министерский чиновник в расшитых золотом мантиях шагнул вперёд, раскрыл старый потрёпанный фолиант и громким, торжественным голосом начал речь: — Дорогие друзья, семья, мы собрались здесь сегодня, в этот радостный день, чтобы стать свидетелями союза двух сердец, двух судеб, двух душ… Слова чиновника не могли пробить вату в ушах Гермионы. Изменщица. Лгунья. Невеста. Эти слова крутились в голове, смешиваясь с торжественными фразами о вечной любви и верности. Она смотрела на Рона, стараясь улыбаться, но краем глаза всё ещё ловила фигуру в фиолетовом смокинге. Она чувствовала на себе его взгляд. Рон сжал её руку чуть сильнее, привлекая внимание. Он смотрел на неё с такой нежностью и надеждой, что её охватил очередной приступ стыда. — …и связать свои жизни узами, которые не разорвать ни временем, ни обстоятельствами… Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она стояла в центре роскошного зала, в ослепительном платье, держа за руку человека, который любил её, а сама думала о другом. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Свадьба только начиналась.

***

Спустя несколько часов столы в огромном зале ломились от еды. Гермиона сидела рядом с Роном, а застывшая улыбка начинала отдавать болью в скулах. — …и за это тоже надо выпить! — Гарри, заметно навеселе после нескольких бокалов огневиски, опирался на Джинни и зачитывал свою речь. — Рон… Ты всегда был… э-э… самым ненадёжным другом на свете. Помнишь, когда мы летели на «Фордике»? Я думал, мы умрём. Но сегодня… сегодня ты выглядишь так, будто наконец-то знаешь, куда летишь. За тебя, брат! И за Гермиону — единственную, кто смог тебя вытерпеть! Зал взорвался смехом. Рон с кривоватой ухмылкой чокнулся с едва державшимся на ногах Гарри. Гермиона пригубила шампанское, едва смочив губы. Миссис Уизли рыдала так громко, что её тост превратился в набор трогательных всхлипов про «моего мальчика» и «нашу умницу Гермиону». Мистер Уизли, принялся рассказывать, как Рон в пять лет решил «улучшить» магловское радио и едва не отправил полкухни в другое измерение. Гости смеялись до слёз. Затем последовал изысканно-романтичный тост от Флёр и Билла и двойной тост от Перси с Одри. — Ну, малыш, — встал Чарли, посылая выразительный взгляд младшему брату. — У нас говорят, что семейная жизнь — это как приручение дракона: главное — не показывать страха, вовремя подкидывать лакомства и знать, куда нажимать. Желаю тебе… э-э-э, чтобы твоё «дрессировочное искусство» приносило плоды, твой «огненный шар» всегда попадал в цель, а твоя «волшебная палочка» никогда не давала осечек в самый ответственный момент! Рон ярко покраснел, а Гермиона опустила глаза, яростно изучая узор на кружевной салфетке. Гости дружно загоготали. Не успели новобрачные опомниться, как Джинни и Анджелина с озорными улыбками взобрались на стулья и лихо затянули на мотив «Рональд Уизли — наш король» переиначенную песенку, в которой прозрачно намекалось, что молодожёнам предстоит провести ночь куда интереснее, чем за сном, и что Гермионе стоит покрепче держать бразды правления в своих руках, дабы её супруг не вздумал «искать приключений на стороне». «Знали бы они, что приключения уже найдены — причём обоими» — усмехнулась Гермиона, продолжая теребить салфетку. — Рон, братишка, — еле выдавил из себя Джордж, всё ещё подрагивая от смеха после песни. — Женитьба — это как сунуть руку в наш «Мешочек сюрпризов»: никогда не знаешь, вытащишь ли ты оттуда горсть конфетти или очень обиженного краба. — Он покосился на свою жену Анджелину, которая пригрозила ему кулачком. — Но, кажется, тебе выпал джекпот! — Он подмигнул Гермионе. — Хотя, если что, заходи в магазин. У нас как раз скидка на «Антикризисные наборы для новобрачных»! Смех стал громче. Гермиона почувствовала, как Рон нервно ёрзает рядом. И вот пришла очередь Фреда. В его руке блестел полный бокал шампанского. — Ну что, Ронни, — начал он, и в зале наступила тишина. Все ждали шутки, подкола, взрыва чего-нибудь. — Смотри-ка, вымахал. Женился на самой умной, самой блистательной и, не побоюсь этого слова, самой опасной ведьме нашего времени. Честно, я думал, ты до ста лет будешь бояться к ней подойти, не то что сделать предложение. Рон фыркнул, но смотрел на брата с лёгкой улыбкой. Фред сделал паузу, обвёл взглядом зал, и его глаза на мгновение встретились с Гермионой. — Но раз уж ты всё-таки рискнул, то вот моё пожелание. — Он поднял бокал выше. — Желаю вам… чтобы вы были друг для друга не просто мужем и женой, а самым надёжным укрытием. Таким местом, куда можно вернуться после самой тяжёлой битвы и где тебя примут — не героем, а просто человеком. Со всеми его шрамами и закидонами. Он сделал ещё одну паузу, и в тишине было слышно, как трепещет пламя свечей. — Чтобы твоя рука всегда знала, как найти её руку в самой густой толпе. Чтобы её ум всегда видел в тебе не оппонента, а самого верного союзника. И чтобы ваше взаимопонимание стало вашей сильнейшей магией. Фред посмотрел прямо на Гермиону, и тепло улыбнулся: — А ещё… чтобы вы дарили друг другу ту тишину, в которой не бывает одиноко и которую захочет поймать каждый художник на свете. Он чокнулся с Джорджем, который сидел рядом, и осушил бокал под наступившей тишиной, которая через секунду взорвалась аплодисментами. Рон обнял Гермиону за плечи, притянул к себе и прошептал на ухо, всё ещё поглядывая на брата с лёгким недоумением и гордостью: — Я никогда не слышал, чтобы он говорил такое. Серьёзно. Кажется, я даже готов разрыдаться. Она молча кивнула, прижавшись к его плечу, и сделала вид, что отпивает из бокала, чтобы скрыть дрожь в руках. Праздник продолжился с новыми силами. Рон вскоре увлёкся оживлённым спором о квиддиче с Гарри и коллегами, оставив её одну за столиком. Гермиона отодвинула почти нетронутую тарелку, подперла щёку рукой и принялась бесцельно водить вилкой по изысканной скатерти, мысленно уносясь далеко от этого веселья, улыбок и собственного пышного платья. Её погружение в тягостные размышления прервал добродушный голос: — Знаешь, на собственном празднике грустить — это, кажется, нарушение какого-то очень важного правила. Уверен, где-то в министерских архивах есть соответствующий устав. Хочешь, спросим у Перси? Он точно знает нужный параграф. Она дёрнулась и подняла глаза. Над ней склонился Чарли Уизли — весь такой солнечно-рыжий, растрёпанный и пахнущий горным ветром. Его рубашка была закатана до локтей, открывая крепкие загорелые руки и татуировку с дракончиком, который как будто подмигивал ей с его предплечья. Он протягивал руку с такой открытой улыбкой, что стало чуть легче дышать. — Ну что, вырвемся из этого царства тоски? Выделишь мне один танец, миссис Уизли? Гермиона растерянно улыбнулась, откладывая вилку. — О, Чарли… Я не уверена, что сейчас в настроении танцевать. — Именно поэтому и нужно, — мягко настоял он. — Лучшее средство от затянувшихся раздумий — это немного бессмысленного движения. Обещаю, что не буду подбрасывать тебя к потолку. Хотя… — он лукаво прищурился, — если очень попросишь, могу и сделать исключение. У меня есть опыт с непослушными драконами. Что-то в его добродушной настойчивости заставило её сдаться. С чувством облегчения она приняла его руку. — Только без резких движений, хорошо? Мне и так хватило на сегодня головокружения. — Идёт, — Чарли рассмеялся и повёл её к танцполу, лавируя между столами. — Обычный старый добрый вальс. Или как там он называется… Я, честно говоря, в этих танцах не силён. Больше с драконами привык иметь дело — те хоть попредсказуемей. И правда, его движения были немного неуклюжими, но твёрдыми и надёжными. Он не пытался заполнять тишину пустыми фразами, просто вёл её в такт музыке, давая возможность закрыть глаза и перестать на мгновение быть центром всеобщего внимания. Они медленно кружились, и Гермиона почувствовала, как каменеющие от напряжения плечи понемногу расслабляются. — Знаешь, — спустя какое-то время сказал Чарли, — я до сих пор немного удивлён. — Чему? — спросила она, глядя куда-то мимо его плеча. — Тому, что Рон устроил всё это, — он кивнул в сторону сияющего зала, нарядной толпы и обилия позолоты.  — Он всегда был… как бы это сказать… парнем, который предпочёл бы пивную с друзьями любому балу. А тут — весь этот блеск, министерские чины, смокинги… Неожиданно. — Я тоже немного… удивлена. Честно говоря, я всегда мечтала о чём-то… совсем другом. Небольшая церемония в саду у родителей. Только самые близкие. Без всей этой помпезности. — Понятно. А что сказал Рон, когда ты предложила такой вариант? Гермиона на мгновение отвела глаза. — Он сказал, что мы должны сделать всё «как положено». Что его мама ждала этой свадьбы всю жизнь. И что… что все ожидают от нас настоящего праздника. — Ага, — Чарли покачал головой с понимающей улыбкой. — Значит, это для мамы и для зрелища. Классика — старается угодить всем, только забывает спросить, чего хочет тот, кто рядом. Гермиона промолчала. — Он не со зла, — добавил он немного позже, явно догадываясь, о чём она думает. — Он просто иногда так хочет сделать всё «как лучше», что не видит, что «лучше» для каждого — своё. Она кивнула, и они ещё немного помолчали, слушая, как музыка перетекает из одной мелодии в другую. — А ты? — спросила она вдруг, желая перевести тему. — Никогда не думал о чём-то подобном? Твоя мама, уверена, мечтает и о твоей свадьбе. Чарли громко рассмеялся, привлекая внимание гостей. Особенно женского пола. — О нет. Я дракона приручить могу, а вот выдержать вздохи матери по поводу моей холостяцкой жизни и внуков — это выше моих сил. Пожалуй, я пока останусь при своих румынских горах и летающих компаньонах. Это хоть и не так романтично, зато спокойно. Он провернул её под рукой и неожиданно наклонился чуть ближе: — Я ещё тут кое-что заметил, — прошептал он. — Мой другой рыжий брат, тот самый, что щеголяет в фиолетовом и строит из себя загадочного меланхолика, вот уже третий танец не сводит с тебя глаз. А ты… А ты, кажется, отвечаешь ему тем же. Очень занимательное зрелище, должен сказать. Гермиона резко покраснела и слишком громко рассмеялась. — О, Чарли, перестань! Это всего лишь… рефлекс. Ты знаешь Фреда — он всегда смотрит на всех так, будто что-то подложил в твой десерт. А я просто… слежу за обстановкой. На всякий случай. Чарли ухмыльнулся и помотал головой. — Конечно, конечно. Просто «следишь за обстановкой». Понятное дело. — Он сделал ещё один поворот, уводя её от центра зала. — Мне определённо стоит почаще наведываться в Лондон. Здесь, оказывается, куда интереснее, чем в горах. Даже драконы не могут похвастаться таким… напряжённым визуальным контактом. Гермиона попыталась найти подходящий ответ, но к счастью, музыка стала затихать, плавно подходя к концу. Чарли остановился, всё ещё держа её за руку, и сделал небольшой поклон. — Спасибо за танец, сестрёнка. Надеюсь, я хоть немного развеял твою тоску. — Спасибо, Чарли, — выдохнула она. — Это было… неожиданно мило. Он кивнул и, всё так же галантно предложив ей руку, повёл её обратно к главному столу. Следующий час Гермиона механически поддерживала светскую беседу с каким-то важным чиновником из Министерства, чьё имя мгновенно вылетело у неё из головы. Ноги гудели от усталости, а лицо болело от постоянной улыбки. Когда музыка сменилась и её партнёр с формальным поклоном отпустил её руку, она почувствовала почти физическое облегчение. Отступив к краю танцпола, она закрыла глаза на мгновение, переводя дух, а когда открыла — её взгляд сам собой поплыл по залу, выхватывая знакомые лица. И остановился. У стола со сладостями, чуть в стороне от общего веселья, стоял Фред. Он не смеялся, не участвовал в общих разговорах. Он просто… ел. Абсолютно безэмоционально он накалывал на вилку кусок многоярусного свадебного торта, украшенного сахарными жемчужинами, и отправлял его в рот. Без лишних раздумий, подчиняясь внутреннему порыву, Гермиона направилась к нему. — Надеюсь, ты оставишь хоть кусочек нам, простым смертным, — попыталась пошутить она. Фред вздрогнул и медленно повернул к ней голову. В его глазах мелькнуло удивление, мгновенная вспышка чего-то тёплого, а затем всё сменилось на привычную иронию. — Грейнджер, — вздохнул он и улыбнулся. — Я как раз выяснял, не подмешали ли кондитеры в крем чего-нибудь усыпляющего. Надо же быть начеку. — И каков вердикт? — Признаться, немного приторно, — он отставил тарелку. — Слишком много пафоса, даже для сахара. Они замолчали. Шум праздника обтекал их, создавая иллюзию уединения. Гермиона перевела взгляд на его полупустую тарелку, потом снова на него. — Ты сегодня… удивил, — тихо сказала она. — Обещал держаться от Рона подальше, а в итоге произнёс самый искренний тост, перекрыв даже слёзы миссис Уизли. — Да уж, — он горько усмехнулся. — Всегда стараюсь превзойти ожидания. Она хотела что-то добавить, спросить, но слова не шли. Она просто стояла рядом, наблюдая, как он снова берётся за вилку и водит ею по краю тарелки, оставляя следы из крема. — Не спасёшь ли ты меня, Фред? — лукаво подмигнула ему Гермиона, поправляя прядь волос, выбившуюся из сложной причёски. — Я в отчаянном положении. Фред медленно пережевал кусок торта, изучающе глядя на неё. — Если ты, как и в тот вечер, попросишь поцеловать тебя, потому что ни с кем, кроме Рона, не целовалась, то я, пожалуй, вежливо откажусь. Моё самолюбие до сих пор не оправилось. Девушка возмущённо фыркнула, слегка толкнув его в плечо: — Нет! Я не об этом! Я устала от танцев с этими незнакомцами. Рон забыл о моём существовании, а вот Малфой — нет. Смотри, уже направляется сюда с видом следователя, готового к допросу. — Она протянула руку с преувеличенно трагическим вздохом. — Только ты можешь меня спасти! Парень бросил взгляд через её плечо, где и правда маячила высокая фигура Драко, и с готовностью поставил тарелку. — Что ж, жертвую своим комфортом ради благого дела. Но знай, я ужасный танцор! — предупредил он с напускной серьёзностью. — Не выношу скучных па, поэтому могу закружить до беспамятства. И если наступим друг другу на ноги — виновата будешь ты, ведь это твоя авантюрная идея. Фред принял её руку и повёл к паркету. — И кстати, — добавил он уже на танцполе, — если Малфой осмелится приблизиться, я придумаю для него специальное конфетти. С перцем чили. Или с мелкими, очень обидными надписями. Музыка сменилась на что-то медленное, томное, со звуками саксофона. Фред, не отпуская её руки, развернул Гермиону к себе, и его ладонь легла на её талию. Сначала это было просто необходимостью танца. Но затем… Затем его большой палец начал едва заметное движение. Плавные круги чуть выше линии бедра, каждый из которых отзывался током по коже. Она почувствовала, как по её спине пробежали мурашки, а дыхание стало чуть глубже. Он притянул её ещё ближе. И их тела сами собой нашли нужное расстояние, при котором ещё было хоть какое-то приличное пространство. — Ну что, миссис Уизли, — шепнул Фред. — Твой идеальный день. Всё так, как ты хотела? Она не смогла отвести взгляд от его губ, от того, как они шевелятся, от тени улыбки в уголках. — Торт... приторный, — выдохнула Гермиона. Жар разливался по всему участку тела от каждого кружочка, что выводил его большой палец на её талии. — А музыка... слишком громкая. Где-то там, в гуще праздника, был Рон, её муж, но сейчас она могла думать только о том, как бы почувствовать губы Фреда на своих. Он тихо рассмеялся, и его смешок коснулся её кожи, вызывая новую волну мурашек. — А гость... самый назойливый из всех Уизли окончательно довёл бедную невесту до головокружения? — Самый... безумный, — поправила Гермиона, и её руки поднялись выше, обвивая его шею, впиваясь в рыжие волосы у затылка. Фред наклонился чуть ближе и прохрипел в ответ, касаясь губами уха: — Он просто знает, что у идеального дня должен быть хоть один идеально безумный момент. Иначе какой смысл во всём этом пафосе? И тогда, не меняя ритма, он внезапно раскрутил её, заставив подол платья взметнуться вокруг ног, а сердце — бешено заколотиться. Гермиона инстинктивно вцепилась в него, и Фред поймал её, притянув ещё ближе, чем было до этого. Он повел её в вихрь. Фред отпустил всю свою сдержанность, раскрутил её так, что мир слился в рыжую и золотую полосу огней, улыбок и удивлённых лиц. Ближайшие пары испуганно отпрянули, давая им пространство, но они уже не видели никого. Гермиона чувствовала, как воздух свистит в ушах, как шёлк платья обвивается вокруг её ног, а сердце колотится в такт их безумному танцу. И она смеялась сквозь головокружение, сквозь попытку протестовать, сквозь опьяняющую свободу этого момента. — Фред, остановись! — радостно проговорила она. — Я сейчас упаду! — Ни за что! — крикнул он в ответ. Его рука крепче сжала её талию, а другая подхватила за спину, и он закрутил девушку ещё сильнее, почти отрывая от пола. — Я же предупреждал! Ты сама этого хотела! — Лжец! Я просила спасения от Малфоя, а не полёта на метле без метлы! — она вцепилась в его плечи. — Это лучше! — счастливо возразил Фред. — И я не отпущу. Ни за что не отпущу. Он сказал это с такой внезапной серьёзностью, что у Гермионы остановилось сердце на секунду и забилось в неистовом ритме снова. И в этот самый момент музыка стала затихать, растворяясь в последних нотах саксофона. Фред замедлился, но не остановился сразу, а сделал ещё один медленный, красивый оборот, крепко прижимая волшебницу к себе. И вот… тишина, их тяжёлое, учащённое дыхание, смешанное воедино. Фред не думал отпускать её и пристально смотрел на неё, и Гермиона, больше не в силах скрывая того, что зародилось на сердце вчера. — Фред, я, кажется, влю… — начала она, но в этот миг чья-то рука легла Фреду на плечо. — Сынок, — раздался голос Артура Уизли. — Прости, что вторгаюсь. Но я давно хотел потанцевать со своей новой дочкой. — Он встал между ними, и в его добрых глазах мелькнула непреклонная серьёзность. Его взгляд скользнул по их разгорячённым лицам и пальцам, всё ещё цепляющимся друг за друга. — И, пожалуй, дам вам передохнуть от чего-то такого... что пока, к счастью, осталось между нами троими. Руки Фреда медленно разжались, отпуская Гермиону, но его взгляд не отрывался от неё. Он хотел что-то сказать, сжал челюсть, но лишь молча отступил, уступая место отцу. Гермиона машинально приняла руку Артура. Слова, едва сорвавшиеся с губ, теперь жгли её изнутри. Она бросила последний взгляд на Фреда, который стоял, засунув руки в карманы. Артур мягко повёл её в танце. — Знаешь, дорогая, — проговорил он, пока они медленно кружились, — иногда самые важные слова лучше произносить там, где их не услышит даже ветер. Особенно когда все вокруг танцуют на твоей свадьбе. И она поняла. Он всё видел. И дал им шанс отступить — пока не стало поздно. — Мистер Уизли, то, что вы увидели, это… Фред просто… он умеет удивлять! — смущённо выдохнула Гермиона. — Я знала его годами, но никогда по-настоящему не замечала. — О, поверь, я знаю. Самые яркие звёзды светят прямо над головой, а мы, слепцы такие, смотрим под ноги. — Артур тепло улыбнулся. — Фред… он всегда был таким — штормом в теле человека. Притягивает, ошеломляет, переворачивает всё с ног на голову. Даже торт ест так, будто это последнее приключение в его жизни. Гермиона рассмеялась. — Именно! В этом есть что-то… заразительное. — В том, чтобы есть торт с полной самоотдачей? — Артур игриво поднял бровь. — Или в том, чтобы закрутить жену своего брата посреди танца так, что у всех гостей закружилась голова? — В том, чтобы быть… совершенно безумным и настоящим. Таким, какой он есть. — Это дар и проклятие одновременно. Таким, как он, сложно идти по прямой дороге. Они освещают всё вокруг, но иногда могут и ослепить. Ты всегда была из тех, кто выбирает прямые дороги, Гермиона. И это тоже твоя сила. Она молчала, переваривая его слова, а он мягко закончил: — Просто помни, что некоторыми огнями лучше любоваться на расстоянии. Чтобы не обжечься и… чтобы не задуть их случайно своим ветром. — Но что, если этот огонь уже поселился в твоём сердце? Совершенно стремительно и без спроса? — растерянно выговорила Гермиона. Мужчина замер и удивлённо уставился на свою невестку. — Боюсь, что на этот вопрос, дорогая, я ответа не знаю, — произнёс он с сожалением. Его рука сжала её ладонь. — Единственное, что я могу сказать… дай этому времени. Не прячь, но и не выпускай на волю сломя голову. Пусть оно отлежится. Яркие вспышки иногда гаснут, а тихие угли… могут годами согревать душу. Решай, что тебе нужно — яркий пожар, который может всё испепелить, или домашний очаг, у которого можно греться долгие годы. Он посмотрел на неё с безмерной нежностью и болью в глазах, смахнув подушечкой большого пальца единственную слезинку, скатившуюся по её щеке. — Простите, мистер Уизли, я не хотела... Артур покачал головой и увёл в сторону от посторонних глаз, усадив на резную скамью в тени арочного проёма. — Девочка моя, — проговорил он, присаживаясь рядом, — я не судья твоим чувствам. Не знаю, что произошло между тобой и Фредом, но с чувствами спешить не стоит. Особенно сегодня. Гермиона кивнула, с усилием сглатывая слёзы, и сделала глубокий вдох. — Спасибо. Я... Я поняла. — Всё в порядке? Пап? Гермиона? — К ним, спотыкаясь на ровном месте, подбежал раскрасневшийся Рон. — Вы тут так серьёзно о чём-то... — Всё в полном порядке, сынок, — мистер Уизли встал, по-отечески похлопал его по плечу и бросил Гермионе последний ободряющий взгляд. — Просто твоя жена немного устала от всего этого великолепия. Давай, посиди с ней. — Он кивнул и направился к Молли, которая уже махала ему через весь зал. Рон опустился на корточки перед Гермионой. Он взял её руки в свои, и от него пахнуло огневиски. — Эй, что случилось? Ты плачешь? Она заставила себя выдать самую яркую улыбку, на которую сейчас была способна: — Ну знаешь, все невесты плачут на своих свадьбах. Это... традиция, кажется. Обязательный пункт программы. — Фух, — он облегчённо выдохнул и расплылся в улыбке. — А я уж испугался... Думал, Фред тебя своим танцем в истерику вогнал. — Он поднялся, слегка пошатнувшись, но тут же поймал равновесие и бережно приподнял её, притянув к себе в объятия. Гермиона уткнулась носом в его праздничный костюм, пахнущий алкоголем и дорогим табаком. — Вы там с ним так раскрутились, что я на секунду аж приревновал, — он засмеялся, и его рука, лежавшая у неё на пояснице, сползла чуть ниже, легонько шлёпнув её по заднице. — Так что теперь мой супружеский долг — потребовать свой танец и показать всем этим важным шишкам, кто здесь главный весельчак. И главный мужчина, конечно. — Ну разумеется... — ответила Гермиона, позволяя ему вести себя обратно в шум зала. Яркие вспышки, тихие угли... А что, если всё это и было про Фреда? Разве не может искра, вспыхнувшая неожиданно и без спроса, стать именно тем домашним очагом, который будет тебя греть? Разве этого не может быть? Разве это не логично? Разве её внезапные чувства, разгоревшиеся так стремительно, не могут стать самой что ни на есть любовью? Разве один день не может перерасти в долгую счастливую семейную жизнь? — Гермиона... — дыхание Рона обожгло её губы. — А ведь мы столько раз думали, что нам надо расстаться... И Рон поцеловал её. А она, сминая его губы, через его плечо увидела, как у стойки с напитками рядом с Ли Джорданом и Джорджем Фред залпом выпивает бокал шампанского, не сводя с неё глаз.

***

Красный и сияющий Рон уже давно перешёл ту грань опьянения, где каждая шутка кажется гениальной, а каждое движение — верхом изящества. Он хохотал, хлопал всех подряд по спинам и вскакивал на каждый поднятый бокал так резко, что Гермиона уже боялась за устойчивость его стула. — …И он говорит мне: «Подержи моё сливочное пиво!» — и пытается поймать этот квоффл, — гремел он, отвечая на тост Оливера Вуда, — а тот ему прямиком по лбу! Бум! И шлем треснул! А он стоит, улыбается, и у него из носа кровь течёт! Гермиона стиснула зубы. Она уже пятый раз слышала эту историю, и с каждым разом она обрастала всё более нелепыми подробностями. — Рональд, — прошипела она, касаясь его руки, когда он снова потянулся за бокалом, — может, немного притормозишь с огневиски? — Что? Нет, нет, Миона, всё в порядке! Это же наш день! Ли Джордан! Тост! Давай же! Ли, не заставляя себя долго ждать, вскочил на стул. — Друзья! Коллеги! Жертвы любви! Я знал Рона, когда он был ужасным вратарём, а Гермиону — когда она считала, что «превосходно» — это недостаточная оценка! И вот они здесь! И я скажу так: если их отношения пережили ссоры из-за домашних заданий, жизнь с Живоглотом и тот ужасный свитер, что связала миссис Уизли Рону на двадцатилетие, то им вообще ничего не страшно! За любовь! Зал взорвался смехом и одобрительными возгласами. Рон с таким энтузиазмом чокнулся с Ли, что облил шампанским Полумну, сидевшую рядом. Та, не моргнув глазом, стряхнула капли со своего жёлтого платья и решила, что пришло её время говорить речь: — Любовь — это не выбор, а чудесная вспышка, подобная явлению огненного феникса. Её нельзя вызвать по желанию — она возникает сама, внезапным горячим пламенем, когда её не ждёшь, и преображает всё вокруг своим сиянием. И я желаю вам всегда видеть этот свет, даже в самые тёмные дни. Пусть он горит в вас — тихим, но ярким огнём. Полумна замолкла, и в зале на мгновение повисла почти звенящая тишина. Гермиона кивнула, стараясь не смотреть в сторону Фреда, чувствуя, как сердце колотится в груди, готовое вырваться наружу из грудной клетки, чтобы устремиться только к одному человеку в этом огромном зале. Её внимание переключилось на то, как подруга, закончив речь, вернулась на своё место. Теодор Нотт, до этого момента бывший воплощением сдержанности и холодного спокойствия, позволил себе откровенно фамильярный жест. Его рука легла на талию Полумны, а затем спустилась и сжала её мягкую округлость. Он наклонился, что-то прошептал ей на ухо, оставляя на её шее страстный поцелуй. Она рассмеялась — не своим привычным, воздушным смехом, а счастливым и немного смущённым, запрокинув голову. Гермиона резко отвела глаза, сжав пальцы на коленях до белизны. Внутри что-то едко кольнуло. «Нотт? Серьёзно? И они… так открыто?». Это было настолько неожиданно, что даже отвлекло её от Рона. Но ненадолго. — За свет! — радостно прохрипел Рон, поймав лишь последние слова, и снова опрокинул бокал, удерживаясь за скатерть. «И зачем он так надрался?!» — вздохнула Гермиона, когда Драко Малфой поднялся с места. — Уизли, Грейнджер, — произнёс он с ухмылкой. — Желаю, чтобы ваши будущие ссоры были не страшнее, чем моя коллекция запрещённых артефактов, а ваши дети унаследовали ум матери… — он сделал паузу, и его глаза блеснули весёлым огоньком, — и чтобы им никогда не пришлось носить подержанные мантии. Рон, уже совершенно не соображая, но польщённый самим фактом тоста от Малфоя, закричал: «Спасибо, Драко! Ты настоящий друг!» — и чуть не упал, пытаясь через стол пожать ему руку. Гермиона сжала свой нетронутый бокал — хрусталь чуть не треснул. И тут, словно для полного завершения картины, встал Нотт. — От слизеринца обычно ждут яда, — начал он спокойно, его рука всё так же лежала на плече Полумны, притягивая её к себе. — Но сегодня я нарушу традицию. Рон, Гермиона. Желаю вам находить счастье в мелочах. За вашу совместную жизнь. Пусть она будет долгой и… — он бросил долгий, откровенный взгляд на сияющую Полумну, — …невероятно увлекательной. Он произнёс это с явным намёком на источник своего собственного «увлечения», что Гермиона едва сдержала вздох. Рон, естественно, уже ничего не анализируя, радостно заорал: «За печенье! Обниму и тебя, Тео!» — и снова потянулся к бутылке. Гермиона закрыла глаза на секунду. Её идеальная свадьба, свадьба её детских грёз, окончательно и бесповоротно превратилась в шумный, пьяный фарс. Она получила мужа, который не стоял на ногах, гостей, которые произносили тосты с двойным дном, и наглядную демонстрацию страстного романа между двумя людьми, которые, казалось бы, вообще не должны были быть вместе. И прежде чем окончательно отгородиться от всего этого, она невольно бросила последний взгляд через зал — туда, где за соседним столом сидел Фред. И пока Рон что-то невнятно выкрикивал, размахивая бокалом, лёгкое движение воздуха подхватило лепестки белых роз, украшавших арку, и они, кружась в золотистом свете, опустились на рыжую шевелюру Фреда. И её накрыло воспоминанием: вчерашнее утро. Солнечные лучи в её квартире, запах омлета и её собственный смех, когда она швыряла в него кусочки зелёного лука с разделочной доски, и они застряли у него в волосах. «Хулиганка!» — крикнул он и тут же принялся брызгаться водой. И сейчас, глядя на него с этим белым венком, она не смогла сдержать счастливую усмешку. Их взгляды встретились, и он ответил ей точно такой же тёплой улыбкой, полной того самого общего секрета, который теперь навсегда останется с ними где-то на задворках памяти. — А теперь, — голос Флёр прокатился над залом, заставляя смолкнуть даже самых разгорячённых гостей, — слово предоставляется самым дорогим людям для нашей невесты. Месье и мадам Грейнджер! Сара и Роберт подошли к новобрачным, слегка смущённые таким вниманием и тишиной. — Гермиона, наша умная, добрая, решительная девочка, — начала миссис Грейнджер, держа наготове носовой платочек. — Мы всегда знали, что ты добьёшься всего, чего захочешь. И сегодня мы видим, что ты нашла не только своё место в мире, но и человека, который смотрит на тебя так, как мы всегда мечтали. Роберт кивнул, положив руку на плечо жене. — Рон, — обратился он к зятю, — спасибо, что ты рядом с нашей дочерью. Твоя семья приняла её как родную, а преданность, которую мы читаем в твоих глазах — это больше, чем мы могли бы пожелать. — И чтобы вы начали свою семейную жизнь с настоящего приключения, — улыбнулась Сара, доставая из кармана изящный кремовый конверт, — мы дарим вам путешествие. Три недели в Швейцарии, на лучшем лыжном курорте! Горы, снег, чистейший воздух… Рон, тронутый до глубины души, тяжело поднялся и крепко обнял обоих родителей Гермионы. Те невольно рассмеялись, отвечая на его порыв. — Спа-си-бо! — выдохнул он, отступая и разглядывая конверт затуманенным взглядом. — Это же… лыжи! На этих деревянных… магловских штуках… с палками, чтобы… — он повернулся к Гермионе, сияя внезапным озарением, — чтобы отталкиваться, да? Это ж так по-идио… Девушка, заранее предугадавшая направление его пьяной мысли, мгновенно просунула руку ему под пиджак и больно щипнула за бок. — Ой! То есть это прекрасный подарок! Просто замечательный! — тут же поправился он, широко улыбаясь и потирая бок. Флёр снова подняла голос, обращаясь ко всем: — Mesdames et Messieurs! Если все тосты сказаны, а напитки допиты — приглашаю всех на заключительный аккорд этого волшебного вечера! На улице вас ждёт сюрприз от знаменитых братьев Уизли — фейерверк, который останется в памяти навсегда! Гости стали перемещаться к выходу, оживлённо перешёптываясь. Ноябрьская ночь была холодной и ясной, и первый снег тихо хрустел под ногами. Рон, не выпуская руки Гермионы, накинул на её плечи свой пиджак. — Идём, любимая, — прошептал он, притягивая её к себе и целуя в висок. — Посмотрим, что эти безумцы придумали на этот раз. Они вышли на заснеженную лужайку. Гости собрались полукругом, кутаясь в плащи и подняв воротники. На противоположном конце поляны чётко вырисовывались две знакомые рыжие фигуры. Джордж что-то объяснял своему помощнику, тому самому Энтони, а Фред плавными движениями палочки завершал последние приготовления. Первый залп огненным шаром взмыл в небо и рассыпался миллионами искр, окрашивая снег в красный цвет. Следом взвились золотые кольца, переплетаясь в символы вечности, затем — силуэты танцующих пар, и наконец — гигантский гриффиндорский лев, чья грива рассыпалась в ночи рубиновым дождём. Гости замерли, заворожённо глядя вверх, где угасали один за другим всполохи фейерверков. Рон крепко обнял Гермиону сзади, прижимаясь щекой к её виску, его дыхание образовывало в воздухе маленькое облачко. — Ну вот и всё. Теперь мы точно будем счастливы. Но Гермиона не слышала его. Её остекленевший взгляд был прикован к противоположному краю поляны. Туда, где стоял Фред. Он только что передал Джорджу последнюю заготовленную ракету, выпрямился во весь рост — и поднял глаза. Прямо на неё. И в тот самый миг, когда в небе разорвался самый грандиозный залп — гигантское алое сердце, пылающее тысячами огненных искр, — они не смотрели вверх. Они смотрели только друг на друга. Сквозь толпу гостей, сквозь тихо падающий снег, сквозь оглушительный грохот и восторженные крики. И вдруг, как озарение, в её сознании вспыхнули слова Артура. «Решай, что тебе нужно — яркий пожар, который может всё испепелить, или домашний очаг, у которого можно греться долгие годы». Она смотрела на Фреда — на этот шторм в человеческом обличье, на эту хаотичную, ослепительную, всепоглощающую стихию — и с абсолютной ясностью поняла. Она ошиблась. Она всё перепутала. Рон был… тёплым, знакомым пледом, растоптанными тапочками, уютным диваном у камина в общей гостиной. Безопасным. Предсказуемым. Правильным. А Фред… Фред и был тем самым очагом. Не тихими углями, а живым, пылающим, неистовым пламенем. Таким, у которого можно греться всю жизнь, рискуя обжечься, но никогда не замёрзнуть. Таким, который не просто согревает, а заставляет чувствовать себя по-настоящему живой. Он был тем огнём, в свете которого всё обретало настоящий смысл, самые яркие краски, самое жаркое тепло. Их взгляды слились в один долгий, мучительный, прекрасный момент. Он всё понял. И почти незаметно — только для неё — коснулся кончиками пальцев груди — точно над сердцем. Раздались последние, затухающие аплодисменты гостей, а фейерверк окончательно погас. Рон, не замечая ничего, повернул Гермиону к себе. Но едва их губы коснулись друг друга, она почувствовала, как её сердце наконец забилось в том самом, единственно верном ритме. Она поняла, чего хотела. Она нашла ответ. Он был не в выборе между пожаром и очагом. Он был в понимании, что её очаг — это и есть её пожар. Её буря. Её Фред. И на том самом месте, где он стоял, воздух сжался, исказился — и бесшумно схлопнулся с знакомым ей щелчком трансгрессии. Не осталось ничего. Ни вспышки света, ни клубка дыма. Лишь одинокая снежинка, кружащаяся на пустом месте, да лёгкая, почти неощутимая рябь в магическом пространстве, которую могла уловить лишь такая волшебница, как она. Он просто исчез. Сбежал. Как будто его и не было. — Ну и шоу они устроили! — рядом возникла Джинни. — Гарри уже отключился у бара, а твой муженёк вот-вот последует его примеру. Похоже, я тут единственная трезвая и, что важнее, единственная, кто сдал экзамен на магловские права и приехал на этой железной штуковине. — Она кивнула в сторону тёмного силуэта автомобиля. — Так что предлагаю не ждать, пока эти двое проспятся под столом, а отвезти вас домой. Гермиона посмотрела на сияющее лицо Джинни, потом на Рона, который, кажется, уже начал клевать носом, стоя рядом и счастливо улыбаясь в никуда. Глубокий, усталый вздох сам вырвался из её груди. Бежать было некуда. Да и незачем. — Конечно, Джинни. Спасибо. Это… очень кстати. Она обняла мужа за талию, и он безропотно и тяжело опёрся на неё. — Поехали домой, — прошептала она, глядя поверх его рыжей головы на тающую в ночи снежную пыль там, где только что стоял её несостоявшийся очаг.

***

Гермиона, почти неся на себе осевшего Рона, с трудом добралась до дивана в гостиной. — Почти на месте, — выдохнула она, пытаясь аккуратно уложить его на мягкую обивку. Но в последний момент он, полностью потеряв равновесие, резко потянул её за собой. С испуганным вскриком она рухнула на него сверху. Рон глухо рассмеялся где-то у неё над ухом и тут же обвил её руками, крепко прижимая к себе, не давая подняться. — Ты сегодня… нереально красивая, Миона, — прохрипел он, и его губы нашли её шею. Он целовал её почти без разбора, без той осторожности, что была у него всегда. Его торопливые пальцы запутывались в сложных застёжках и шнурках её свадебного платья. Дорогой шёлк с шорохом пополз вниз, обнажая гладкое плечо и хрупкую ключицу. Гермиона зажмурилась, изо всех сил пытаясь утонуть в этом ощущении, в привычном весе его тела, в густом запахе огневиски, табака и его собственной кожи. Она попыталась ответить — провести ладонями по его широкой спине, заставить своё собственное тело отозваться на его прикосновения. Эти прикосновения должны были быть долгожданными. Супружескими. Правильными. Но внутри у неё всё было сжато в один огромный неподвижный камень. Мысли, вопреки её воле, цеплялись за другой взгляд, другую улыбку, за беззвучный щелчок исчезновения. — Рон, подожди… — слабо попыталась она протестовать. Он не услышал. С ловкостью, удивительной для человека в такой степени опьянения, он перевернул её, и теперь она оказалась под ним, прижатая к дивану его тяжёлым весом. Он снова принялся за платье, на этот раз стаскивая его с бёдер. Прохладный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи, и она покрылась мурашками. Его широкая ладонь привычно легла на её плоский живот, а затем скользнула вниз, к краю трусиков. Он надавил пальцами на складки половых губ и запустил пальцы под кружево. — Мерлин, — снова простонал Рон, припав губами к её ключице, и Гермиона содрогнулась от холода и внезапности. Затем, не церемонясь, он большим пальцем отодвинул изящную чашечку лифчика. Её грудь, заострившаяся от холода высвободилась. Рон, не видя её лица, не чувствуя её скованности, прикусил сосок. Гермиона вскрикнула — не от удовольствия, а от неожиданной резкости. Она попыталась выгнуться навстречу, заставить своё тело вспомнить, как это бывает, как должно быть хорошо. Как должно гореть. Но всё было тщетно. Она лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как внутри всё немеет и замирает окончательно. И тогда Рон оторвался от её груди, приблизив своё раскрасневшееся, счастливое лицо к её губам. Он смотрел на неё, но взгляд его был мутным. — Дафна… — прохрипел он и потянулся за поцелуем. Всё внутри девушки оборвалось и застыло. Дафна. Дафна Гринграсс. С её холодной красотой, золотыми кудрями и… его предательством полгода назад. То слабое, насильно вылепленное ею самой сексуальное возбуждение испарилось без следа. Всё её тело разом напряглось в абсолютном отторжении. — Нет! — она с силой, о которой сама не подозревала, оттолкнула парня от себя. Рон, окончательно потерявший связь с реальностью, даже не попытался сопротивляться. Он просто грузно опрокинулся на спину, его веки мгновенно сомкнулись, а через секунду дыхание стало глубоким и ровным. Он заснул моментально, с блаженной улыбкой на запрокинутом лице. Гермиона вскочила с дивана, дрожащими руками пытаясь прикрыть полуобнажённое тело сползшим шёлком. Она стояла над ним, глядя на его безмятежно спящие черты, и чувствовала, как по её щекам катятся горячие, солёные слёзы. Волна тошноты и острого отвращения ко всему — к нему, к себе, к этому дню — подкатила к горлу. Она рванула прочь, в спальню, подальше от его громкого, пьяного храпа. Заперевшись, она стянула с себя платье — этот дорогой кремовый шёлк, символ самого светлого дня в её жизни, а затем и кружевное бельё, купленное специально для этой ночи. Не раздумывая, она швырнула всё в холодный камин. Взмах палочки — и сухие поленья с треском вспыхнули, жадно поглощая ткань. Оранжевые языки пламени лизали кружева, шёлк чернел и скручивался, и ей чудилось, что горит не платье, а её собственная совесть, её наивность, её вера в этот брак. Гермиона опустилась в кресло, обхватив себя за плечи и тщетно пытаясь согреться. Она смотрела на огонь и видела не его, а Фреда. Ту самую искру, что вырвалась наружу всего за одну ночь и превратилась в испепеляющий пожар. Всего одна ночь, которая перечеркнула всё. А теперь Рон… И это имя. Дафна. Оно прозвучало не как окончательный и беспощадный приговор их браку, который с самого первого дня оказался построен на взаимной лжи. Он изменял ей тогда, полгода назад. А она… она отдалась его брату за день до того, как надеть обручальное кольцо. Почти истерическая усмешка вырвалась у неё наружу. Они были квиты. Две половинки одного большого, уродливого обмана, притворяющиеся идеальной парой.