Amantes sunt amentes

9 ноября, 14:37 Ягами Лайт, закрывшись на ключ в своей комнате, что благо позволяло здание штаба расследования, приняв горячий отрезвляющий душ после тренировки и... произошедшего, сидел на кровати. Даже не догадываясь о том, что любовник занимался ровно тем же, Лайт уже довольно продолжительное время пялился в одну точку, собираясь с мыслями. Как он мог допустить подобное? Что толкнуло его на такую глупость? Как бы студент ни старался принять свои чувства к детективу, мозг отчаянно отказывался воспринимать это всерьёз. Решив подключить "холодный рассудок" (как убедил себя сам Ягами), тот понимал — чтобы предотвратить собственную глупость, на пороге которой он явно стоял, предусмотрительно было бы позволить Богу смерти Аманэ Мисы заранее вписать имя Эл в Тетрадь, но это так же был огромный риск. Совершенно неизвестно, чего ожидать от этого непредсказуемого чудака; должно быть, он уже на несколько шагов впереди, с раздражением отмечал его "союзник". Нет. Лучше сделать всё вовремя, нельзя расслабляться. Ягами рассудил, что всё, что происходит сейчас — и не осмеливаясь дать этому "всё" название — это интрижка, что продлится не более отведённых Эл 12 дней и не имеет для него значения в дальнейшем. Стало ли бы обоим любовникам легче, отринь они свои принципы и долг, отказавшись от ноши, которой сами же себя и обременили, веря в свою уникальность и в конце концов усмирив свою гордость? Стало бы. Но они быстро потеряли бы друг к другу интерес, а главное — уважение. Можно провести аналогию с искусством: начав писать картины, ты никогда больше не будешь смотреть на картины других с тем же восхищением; начав всерьёз музицировать, не сможешь, как прежде, удивляться "таланту" большинства; начав писать хорошие произведения — более не сможешь оценить все "гениальные" авторские замыслы и повороты сюжета, о которых многие рассказывают. Жертва, принесённая деятелями искусства, чтобы не просто созерцать, а творить, — привносить свой вклад. Готовы ли привнести полноценный вклад в жизни друг друга заклятые враги? Ягами, едва осознавая, насколько стал ему дорог этот нелюдимый обладатель скорее кошачьих диких, чем щенячьих очаровательных глаз, ещё затруднялся ответить самому себе на этот вопрос; а потому для него это оставалось "прощальной интрижкой". Шатен всё же вытащил себя и свой разум из пучины размышлений и решил отвлечься и провести свободный день с пользой — почитать, ещё не зная, насколько велика здешняя библиотека, но точно зная, что у Рьюзаки она есть, а вкус у него должен быть отменный. Удивительно, что за прошедший год этим вопросом ценитель литературы не задался. Тяжело было утверждать, что Ягами был заядлым книголюбом, несмотря на стереотипы об отличниках и статус лучшего школьника Японии. Он, конечно, читал то, чего требовала школьная программа, тем не менее был более сосредоточен на точных науках и вещах первостепенной важности, необходимых для сдачи экзаменов, к примеру. Однако бывший школьник был уверен, что обязательно наверстает упущенное, когда у него будет время, и вот наконец это время настало. В начале предстояло выяснить у Ватари, где находится обитель знаний и насколько она обширна. Повернув замок двери несколько раз, та поддалась, и намеревающийся грызть гранит науки, словно обычный студент, направился вниз по лестнице на поиски ассистента Эл. К счастью, искать долго не пришлось, и Лайт наткнулся на него практически сразу; пройдясь по комнате взглядом, он сначала ожидал увидеть Рьюзаки, но его не было. – Ватари? – Слушаю, Ягами, — своим обычным абсолютно беспристрастным тоном отозвался мужчина. – Скажите, а есть ли у Эл библиотека, и если да, то где она находится? – Намереваетесь облагораживать не только тело, но и дух, юноша? — с доброй усмешкой задал риторический вопрос Ватари, как бы иронизируя и над Ягами, и над своим возрастом, произнося последнее слово. — Похвально. Библиотека здесь небольшая. Из‑за постоянной смены места Эл перевозит лишь особенные и исключительные, по его мнению, произведения. Находится на вашем этаже, вторая дверь с левой стороны. – Спасибо, — лаконично поблагодарил неболтливый Лайт. Дойдя до нужной двери и открыв её, перед парнем предстала комната размером с ту, где вчера проходил эксперимент над заключёнными. Тесной не была, но и под категорию "просторной" едва ли подходила. Небольшой деревянный стол и стул рыжевато‑коричневого цвета, более проработанная и утончённая, нежели в "допросной", зелёная лампа, подобная тем, что ранее имели богачи у себя в домах, крошечное окно и два стеллажа с книгами. "Что ж, посмотрим..." — заинтересовался вдохновлённый Ягами. Подойдя к первому стеллажу, он пробежался глазами по коркам стоявших там книг, на которых были указаны названия. – Хм... "Сто лет одиночества" Габриэля Маркеса, "Одиссея", "Преступление и наказание" Достоевского... Что ж, образование получше моего. — усмехнулся Лайт, перейдя к книгам, что стояли чуть выше. — Данте Алигьери "Божественная комедия"... — литератор, заметив знакомое ему название и никак не способный вспомнить примерный сюжет, о котором ранее, конечно, слышал, решился взять книгу в руки с целью изучить аннотацию. Помимо некоторых других достоинств Лоулайта, тот ещё и отнюдь не бедствовал, а потому книга, вероятнее всего, была от одного из известных мировых изданий, о чём Ягами посудил по качественному переплёту, плотным страницам и классическому шрифту. Аннотация позволила японцу вспомнить забытый, услышанный им ранее, сюжет и, решив, что такой редкой возможностью нужно пользоваться, он сел за стол, положив перед собой книгу, что открывалась без труда и без надобности преломлять корешок, как бывает с некоторыми. Первая песнь... Поразительно, как быстро затягивают поистине гениальные произведения, несмотря на внушительные объёмы, а ещё поразительнее то, как долго гениальные произведения остаются релевантными. Благодаря адаптированному под современный язык переводу совершенно нельзя было бы догадаться о том, что автор жил на два века раньше Шекспира и, как показалось читателю, был неординарнее и смышлёнее. Вообще-то младший детектив со скептицизмом относился ко многим произведениям в стихах, но тут это ни капельки не стало препятствием дойти аж до 16-й песни. Терцин, нечасто выбираемый авторами в качестве формы стихосложения, в этом случае грамотно обрамлял замысел произведения, что доносил писатель; также поражал японца не менее – новаторский и революционный для того времени посыл. Продолжая увлечённо читать о Данте и Вергилии, остановленных тенями флорентийских грешников перед восьмым кругом Ада, что узнали Данте, тот произносит фразу, над которой Ягами невольно задумывается: «А если стал порочен целый свет, То был тому единственной причиной Сам человек: лишь он — источник бед, Своих скорбей создатель он единый.» И действительно не только город Флоренция, упомянутый в произведении, но и целый мир способен погрузиться в порок и нравственный упадок; но это вина людей, и, как далее продолжает Алигьери в ответ теням на вопрос о нынешней судьбе города: «Флоренция оплакивает ныне Излишества свои и дух гордыни, Которыми наказана она». Очевидно являвшиеся так называемой "повесткой" в любой эпохе, гордыня и духовная пустота, в которых погрязли некоторые люди, позже наказывали этих же людей, но не мгновенной Божьей карой, подобно той, что избрал для них самопровозглашённый Бог, а иным и вправду Божественным путём. Ягами Лайту, конечно, точка зрения рассказчика была понятна, но в его случае благой цели, как он уже сам себе признался, не существовало: скука и желание властвовать превозмогали. А не значит ли это, что он сам символизировал одного из флорентийских грешников, для которых дух гордыни станет собственным наказанием впоследствии? Через пару минут Ягами, будто гоня не укладывающиеся в голове мысли, решил, что пора бы остановиться и продолжить чуть позднее. Закрыв невероятной толщины книгу, читатель оставил её на столе, обозначив для себя, что вскоре обязательно сюда вернётся. И, отходя от потока информации, вспомнил основной нарратив поэмы: Свет во тьме — возлюбленная Данте Беатриче, ради которой он согласился пройти все круги Ада и встретить любые препятствия; олицетворение мудрости и преображения человека с помощью силы божественной любви, что ведёт и наставляет, указывая верный путь и раскрывая тайну священных знаний — истину мироздания...