Amantes sunt amentes

9 ноября, 14:37 Эл Лоулайт, вот уже несколько часов назад покинув место, ставшее свидетелем пылких страстей двух "любовников", находился в полном замешательстве. Противоречивые чувства разрывали его изнутри: с одной стороны — цель, отчаянное желание победы, объединяющее обоих врагов, и долг, который он обязан выполнить, завершив дело; с другой — тот самый уникальный случай, когда юноша ощущал себя живым, чувствовал, что способен сблизиться с тем, кто близок ему по духу и разуму. Кто, как всё больше убеждался Лоулайт, интересовал его не только как объект расследования, но и как друг, как нечто большее... Если ему суждено скоро умереть, не теряет ли смысл непризнанние их собственных чувств? Почему бы не насладиться, возможно, единственными моментами, помимо раскрытия дел Эл, которые приносят краски в его, казалось, обречённую на одиночество из‑за синдрома Аспергера и аномально высокого интеллекта жизнь. Уже давно детектив понял, что эта битва не завершится для него и для его соперника однозначной победой. Вопрос лишь в том, кто из них отправится в небытие раньше. Этот фактор определит исход конфликта. Вряд ли кто‑то останется полностью удовлетворён своим выигрышем и сумеет, невзирая ни на что, вернуть жизнь в прежнее русло, обыденно отметив ещё одно раскрытое дело галочкой в списке; или же, в случае Ягами, беспрепятственно продолжить стремление к созданию идеального мира, о котором тот грезил. Они, так или иначе, произвели друг на друга неизгладимое впечатление и на продолжительное время стали смыслом существования друг для друга. Появится ли в мире ещё один гениальный школьник с Божественной тетрадью, с помощью которой он решит изменить мир? Будет ли ещё один чудаковатый сыщик, готовый противостоять тому, кого не все считают "преступником"? Брюнет, пребывавший после произошедшего в ещё более отрешённом, чем обычно, состоянии и глядя в одну точку, лежал, покусывая подушечку большого пальца в позе свёрнутого клубка, и лишь изредка моргал, напоминая собой человека, не в своём уме. Впрочем, немудрено: из‑за ноши, которую обязан нести лидер наисложнейшего расследования, у кого угодно мозги встанут набекрень. Тем более когда от твоих решений зависит не только судьба расследования, но и судьбы всего человечества, а также самого близкого и единственного близкого человека в твоей жизни. До конца срока, по истечении которого станет однозначно известно, правдивы ли два последних правила в Тетради Смерти, оставалось ещё 13 дней, и, полагая, что именно в один из этих дней детектив умрёт, он подготовил для Ягами ловушку, дабы не сбить расследование с толку даже в случае смерти главы, о чём младший "коллега" не догадывался. Поэтому стратег, немного придя в себя, посчитал, что долг будет выполнен пусть не им, а помощниками, и решил, пока дата второго эксперимента не назначена, прогуляться в тихом месте и вернуть душевное спокойствие, утраченное, как ему казалось, давным давно. Замкнутый и нелюдимый детектив редко испытывал такое желание. Дышать свежим воздухом ему не очень-то и хотелось, но как‑будто прощаясь с миром в меланхоличном порыве, он всё же захотел выйти, увидев за окном пасмурную и дождливую погоду. Парадоксально для обычного человека, но никак не для англичанина и без того отнюдь не загорелого, которого не иначе как патологически бледным и не назвать. Оповестив удивлённого Ватари о своём уходе, Лоулайт накинул лёгкое чёрное пальто и нехотя надел носки и обувь: умирать от простуды прежде, чем твоё имя будет записано в Тетрадь молодому детективу совсем не хотелось. Спустя пару минут чудак покинул огромное здание штаба и вышел на прогулку в ближайший парк, где людей из‑за погоды было мало, что не могло не радовать. Он двигался медленно, словно медитируя и прислушиваясь к звукам дождя, одновременно печально оглядываясь вокруг, будто что‑то или кого‑то потерял. Вскоре Рьюзаки увидел перед собой небольшую церквушку, на удивление непохожую на католическую — об этом можно было судить по форме креста, строгому и лаконичному облику здания и отсутствию витражных окон. Недалеко от храма находилась звонница, в которой виднелся мужчина в чёрном одеянии; похоже, он с помощью колоколов, звуки которых складывались в мелодию, зазывал прихожан на служение Господу даже в такую погоду. На самом деле Лоулайт верующим не был, но и существование высших сил не отрицал — в общем, он был агностиком. Однако ему уже не нужны были доказательства Божественного промысла: детектив лично убедился в существовании Богов, но от этого трактовки религий людьми не стали точнее. Всё же он не был столь категоричен в своих взглядах; церковь он считал местом уединения со своими мыслями и возможностью послушать хор, который, несмотря ни на что, завораживал многих, а также источником наставлений от тех, кто несёт волю Божью на земле, для тех, кому это нужно, и для кого богослужители были авторитетом. Как понял Рьюзаки, начиналась дневная служба по обычаю в 3 часа дня. Не медля, агностик вошёл в тесноватую для бо́льшего количества людей церквушку, забыв перекреститься, как это было положено; но вокруг никого не было, а потому оплошность не имела значения. Войдя, он увидел лишь несколько немолодых людей — вероятно, самых преданных Богу постоянных прихожан в современном мире. С непривычки англичанин, не обнаружив скамеек, подобных располагаемым в католических церквях, немного растерялся, выбирая часть храма, в которой бы чувствовал себя комфортнее всего. Остановившись в средней части храма, он встал в самом дальнем углу, чтобы иметь возможность рассмотреть иконостас и некоторую часть алтаря. Поскольку место богослужения внушительными размерами не обладало, иконостас имел лишь три основных ряда вместо пяти — местный, двунадесятый и деисусный. Детектив был знаком с некоторыми религиозными праздниками и традициями, но лишь поверхностно; ценности для него они, в конце концов, не несли. Осмотрев иконостас, он таким же, как обычно, глубоким и пронзительным взглядом выцепил одну из икон, посвящённых двунадесятым праздникам — икону «Вознесение Господне». Почему‑то именно она привлекла изучающий взгляд недавно прибывшего прихожанина. На ней было изображено что‑то, что сейчас в нём откликнулось. Рьюзаки вспомнил отрывок из Евангелия от Иоанна, который около года назад попадался ему на глаза, когда тот ещё только начал расследование относительно Ягами. Получив информацию о том, что преступник способен не только убивать на расстоянии и задавать время смерти, но ещё и выбирать причину смерти, и исходя из предположения, что будущий подозреваемый может быть религиозен, а знания религиозных текстов могли бы в чём‑то ему помочь, детектив ненадолго углубился в изучение соответствующих текстов: «Что ж, если увидите Сына Человеческого восходящего туда, где был прежде?» Таким образом Иисус предупредил верных ему учеников о своём вознесении; это в своё время навело одарённого сыщика на мысль о преемниках, которые, как он догадался, возможно могли бы ему понадобиться в будущем — поэтому именно эта икона теперь поймала его взор. Богослужение тем временем начиналось характерным запевающим хором, как чутко услышал музыкант; состоял он примерно из десяти женщин, мужчин, похоже, в нём не было, поэтому пели в два, а не в три голоса. Кто бы что ни говорил, церковные песнопения — настоящая ласка для слуха, поэтому детектив, решив, что не пришёл зря, стал вслушиваться, чтобы понять, о чём распевают ангельские голоса, исполнявшие «Херувимскую песнь». Заслушавшись, брюнет не сразу понял, что исповедь сегодня, несмотря на небольшое количество прихожан, общая; не так хорошо разбирающийся в правилах литургии, он время от времени оглядывался по сторонам, чтобы понять, когда нужно креститься и кланяться. Не то чтобы первая часть литургии оказалась увлекательной, однако проповедь, прочитанная священнослужителем ближе к концу, показалась ему всё же немного любопытной. Возможно, она была бы таковой и до, если бы юноша, уже уставший стоять и потому несосредоточенный, вслушивался с самого начала. Тем не менее то, что он услышал, наводило на размышления. Кто вступает в брань и желает одержать победу, тот пусть, как в броню, облечётся в славные доспехи — смирение. Оружие лукавого — гордость; ею умертвил он отца нашего Адама; ею умерщвляет и всех чад его. А оружие Господа нашего — смирение; это оружие уготовил Он на лукавого, им низверг сатану с высоты самоуправного владычества. Смирением вооружились апостолы, им побеждали истинно верующие; оно доставляло победу и древним, и новым. Препояшьтесь же этим оружием, ученики Христовы, потому что им приобретёте победу и сделаетесь наследниками Царствия. Кто любит победу, тот вооружайся этим оружием; кто желает войти в Царство, входи этими вратами. Смирение — путь к Царствию. Это дверь небесная, это лествица, по которой человек восходит на небо. Им Бог сошёл с высоты до обители земнородных, им потомки Адамовы восходят из глубины до обители горних. Им приобретается всякое благо, им преодолевается всякая напасть. «Что ж, в этом есть доля правды», — проанализировал услышанное юноша, лишь чуть менее гордый и надменный, чем его оппонент. Пару часов спустя служба была окончена, и возвращавшийся обратно чувствовал себя лучше, чем прежде, сделав вывод, что поступил правильно. «Неудивительно, что ранее религия оказывала на людей такое сильное не только духовное, но и политическое влияние. Вкупе с самовнушением — это мощное оружие», — продолжал размышлять глава расследования, отходя от нового места. От поглощаемой пищи для размышлений сейчас лишь простой странноватый прохожий, которому, судя по внешнему виду окружающей его улицы, удалось избежать "Божьей кары" в виде сильного ливня, под которым он бы точно промок до нитки, — англичанин — был оторван чрезмерно вальяжно проходящей мимо чёрной кошкой, что, видимо, тоже благополучно избежала проливного дождя. Хитрые лисы эти кошки — вот они кто. Завидев редкого прохожего, что не выглядел неопрятно, та всё так же вальяжно двинулась уже в его сторону, повернув на него лишь из вежливости и большого кошачьего благородства голову. Внимательный детектив, конечно, не оставил этого незамеченным и, стараясь не спугнуть животное, пошёл медленнее. Подойдя на достаточное и одновременно безопасное расстояние, хозяйка жизни блеснула своими выразительными жёлтыми глазами и, сев, слегка наклонила голову в сторону, ожидая следующего шага человека. Похоже, дикая кошка была не из пугливых, понятно почему — тощей не выглядела. Словно любопытный ребёнок, парень подошёл к пушистому созданию и, будто Маугли, что всю жизнь жил в окружении животных, попытался скопировать положение кошки:, сев в свою привычную позу и широко открыв в какой-то мере кошачьи глаза, наклонил голову набок. Милое создание, доверившись, снизошло принюхаться к человеку и поласниться в надежде получить заветные вкусности. Очарованный похититель кошачьих сердец тоже, как бы "принюхавшись", понял, что создание не против того, чтобы сейчас он её погладил. — Какая ты пушистая красавица, — мягко заговорил Лоулайт, видя, что кошка определённо не страшится. Ласково проводя рукой по подобной его на голове шелковистой и иссиня-чёрной шерсти уличной кошки, прохожий плавно переместился, почесав хитрое создание за ушком, отчего та сощурилась, вначале разлепляя по одному глазу, а затем прикрывая их и мурча от удовольствия. И эти ничтожные людишки бывают не так плохи. Заканчивая вежливое вступление, уже не милое, а расчётливое, создание отдалилось и смерило привычным пронзительным взглядом ей подобного, как бы говоря: "Ну а теперь я жду вознаграждений за свои старания, человек" Поняв, чего ждёт хитрица, Лоулайт засунул руки в карманы пальто — не в надежде найти что-то съедобное, ведь подобного там точно не было, но хотя бы немного денег на молоко или кошачий корм. Увы и ах: карманы были пусты, и расстроенный кошатник, разочарованно пожимая плечами, показал, что, к сожалению, у него ничего нет, зная, чем заканчивается подобное поведение в отношении таких корыстных, но оттого не менее прекрасных созданий, Лоулайт уже поднялся, чтобы отправиться обратно в путь. Но кошки, хоть и корыстные, — никак не неотёсанные звери! Будто почувствовав искреннее разочарование прохожего, та подошла ещё раз, приласкалась, обвиваясь вокруг его ног и мурча: "На этот раз я тебя прощаю, хороший человек, но если встретимся в следующий раз — держи корм наготове, понял?" И, взглянув на него вопросительно, дождалась ответа. — Доживу до следующего раза — обязательно накормлю тебя, пушистая, — весело, но с ноткой печали тихо сказал детектив. Продолжая путь к базе, Рьюзаки вспомнил, что, будучи совсем маленьким, мечтал о кошке, которую бы ласкал и гладил, когда она уютно устраивалась у него на руках, засыпая и тихо мурлыкая. Невообразимая печаль сжала его сердце, но, превозмогая её, лучший в мире детектив решил, что когда победит, то обязательно заведёт себе один такой пушистый комок счастья. Или если победит...