Amantes sunt amentes

19 ноября, 2007 18:24 Прошло вот уже 9 дней с тех пор, как завершился заключительный эксперимент над Тетрадью Смерти. За этот период время казалось, замерло и не двигалось вперёд. Абсолютно все, за исключением одного, помогавшие в расследовании дела Киры, задумывались о будущем, терзались догадками и домыслами: «Каким будет наше будущее и будущее всего человечества? Виновен ли всё же Ягами Лайт или на него воздействовали? Сможем ли мы избавиться от ещё одной Тетради или Тетрадей, что остались в нашем мире? Доживём ли мы до завтра?»... Ягами же, тем временем, хоть и не должен был бы переживать о чём-либо, тревожился больше всех о том, что созидать подобно Богам сейчас он был никак не в состоянии. Непоколебимое спокойствие не являлось одной из его характерных черт, как бы он ни старался подражать в этом своему приятелю-детективу. С одной стороны — именно дела Киры шли в гору: имя преступника записано в Тетрадь Аманэ Мисой на определённую дату с точностью до минут; скоро он избавится от её треклятого Бога Смерти и заодно отведёт от себя все подозрения, наконец, полностью освободив себе путь для полноценного управления миром. А с другой — завтра он избавится от своего приятеля. Впрочем, приходился ли ему Рьюзаки таковым когда-то? Или они всегда выходили за пределы привычного понимания таких слов, как «соперники», «друзья», «возлюбленные»? Лайт с усердием избегал Лоулайта все эти дни, насколько это было возможно, дабы дважды не разрушить свой выверенный план. Абстрагируясь от происходящего, можно было бы предположить, что младший напарник скрывается от Эл, стараясь сохранить свою прекрасную форму, ведь тот являлся соблазном не только в отношении своей необычной наружности, но и в отношении всего сладкого и вкусного, что есть в округе. Нельзя сказать, что чуть больше недели назад это помешало шатену распробовать ванильный шлейф, словно нарочно сейчас всплывший приятным воспоминанием в его памяти, оставшийся тогда во время поцелуя на мягких губах брюнета. Чем-то он напоминал тех дерзких и игривых дьявольских созданий, способных принимать любое обличие, чтобы подталкивать людей к грехопадению и при этом пить столько вина и есть столько пряностей, сколько душа пожелает, оставаясь такими же привлекательными. Это явно не Божий дар, а скорее наоборот. Богатое воображение юноши, изобразившее отнюдь не приличную картину, потакавшую протекающим в голове мыслям, не обрадовало того, кому завтра надо было в срочном порядке избавиться от объекта фантазий, заставив того покинуть разум, вероятно, ослабшего от чувств Бога. Намереваясь вытеснить эти инородные и совершенно неуместные мысли о враге, которого чуть больше недели назад побудил забыть о произошедшем между ними, японец направился в библиотеку, тихо проскользнув мимо Ватари, Эл и кого-то ещё, находившихся в помещении. Закрыв за собой дверь и оставшись с собой наедине, тот предвкушал удовольствие от последних песен, которые сегодня жаждал прочитать. Все эти дни младший детектив избегал главу расследования, но не его книги, а потому с упоением читал обнаруженный им шедевр и с нетерпением ждал кульминации, к счастью припасённой писателем на конец произведения, а не на середину. В то же время Лоулайт, хоть и старавшийся не замечать время от времени мелькающего рядом Ягами из-за разгоравшейся страсти, что не находила выхода, тоже не находил себе места. Разница была в том, что англичанин уже принял свои чувства, осознавая, что дальнейшее отрицание бессмысленно, и осталось ему в любом случае недолго, и это недолго он бы хотел прожить маломальски счастливо. Смирение, в редких случаях всё же служившее спасением человеческой души, к сожалению, пока что было неведомо его младшему коллеге, в котором до сих пор играл юношеский огонь и бушевало пламя, сжигавшее всё на своём пути, включая его самого. Тут Эл вспомнил, что, заходя вчера в свою маленькую уютную библиотеку, увидел на столе оставленную Ягами книгу, где виднелась закладка, аккуратно вложенная в одну из страниц ближе к концу. «Хм, судя по вчерашнему расположению закладки, сегодня он её дочитает... Что ж, в своё время, помимо красоты и мастерского стихосложения, я оценил и поразившую меня концепцию сюжета, а главное — завязку. Полагаю, стоит сегодня попытаться. Времени, кажется, почти не осталось». С этими мыслями музыкант направился на верхний этаж. Войдя в правую третью дверь, где находились музыкальные инструменты, скрипач, ранее превратившийся в пианиста, — сегодня ему показалось, так нужно — открыв клавишный клапан, решил импровизировать. Мягко положив руки на клавиши, как бы пристраиваясь, музыкант сначала отправил не в пляс, а скорее в медленный вальс одну руку, плавно и мерно семенившую по клавишам, закладывавшую почву для меланхоличной и печальной мелодии. Затем присоединилась и вторая рука, будто гармонично вступивший партнёр в танце, придававшая игре больше насыщенности и звука, дополняя чем-то, напротив, не грустным, а властным и созерцающим. Темп менялся: мелодия то зацикливалась, то резко становилась громче, то затихала, а затем снова зацикливалась — снова и снова. Повторяясь уже бессчётное количество раз, с каждым разом всё повышая тона, пьеса, казалось, так и требовала чего-то нового, нового вздоха, чтобы дополнил её и разбавил контрастом, превращающимся в монотонный звук. А Рюзаки всё играл, зная, что обязательно услышит то, что ему нужно, зная, что вступит и другая партия. Вместе с тем послышались не только минор и величие, но и отголоски надежды. Второй участник дуэта, удивлённый звуком рояля, который ему, видимо, из-за плохой шумоизоляции был слышен, сейчас словно слепой, идущий на звук, но на самом деле ведомый не мелодией, а любопытством, покинул обитель знаний. Выйдя из библиотеки, тот почти мгновенно очутился в «концертном зале», увидев пред собою погружённого, на вид в музыку, пианиста, прикрывшего глаза и напоминающего ему выражением лица об их несколько интимном, как обоим из них тогда почудилось, небольшом концерте. Завороженный пронизывающей до глубины души музыкой, Лайт и сам захотел стать её частью — превратиться в одну из нот на 8 октавах, которой из раза в раз касается играющий, воспроизводя замысел композитора, помогая ему в его творчестве, оставляя свой особый звуковой шлейф, отчётливо слышащийся в мелодии. Это мимолётное желание слиться в единое целое с тем предметом, с которым взаимодействует возлюбленный, чтобы никогда не покидать его и быть его частью и отдушиной... — Лайт, здравствуй. Я рад тебе. Уже закончил читать книгу? — не переставая играть, поднял голову с вопросительным взглядом и лёгкой улыбкой, мелькнувшей на губах Рьюзаки, тем самым не сразу оторвав Ягами от пагубных мыслей. — А? — будто пробудившись, переспросил младший Ягами. Рьюзаки же в ответ промолчал, печально ухмыляясь. Ягами же, постаравшись загладить вину и прервать неловкое молчание, спросил первое, что пришло в голову: — Рьюзаки, почему «Воспоминания о дорогом месте»? — да уж, первое, что пришло в голову. — Ах, это... Знаешь, я однажды упомянул, что вырос в приюте. Ничего своего: ни комнаты, ни игрушек, ни любимой посуды, ни сладостей... — последнее с поразительной грустью произнёс уже в настоящем лучший детектив в мире, так будто его именно лишение десертов в его не самом благополучном детстве смущало больше всего. — Однако это единственное место, где кто-то обо мне заботился. Я прожил там больше половины своей жизни, и это единственное место, которое стало мне родным. Человек ведь ко всему привыкает, верно? — Полагаю, что так. — Поражённый откровенностью коллеги, опешил собеседник. Впрочем, вопрос был риторическим, и собеседник продолжил, как ни в чём не бывало, не прерывая игру. — Я вспомнил об этом тогда, потому что был уверен, что скоро умру...Ты должен был меня убить, ведь так, Лайт? — совершенно обыденно и, не изменившись в лице, спросил детектив. Ягами просто потерял дар речи. «Совсем чокнулся»,— подумал он. Но сохраняя хладнокровие, деликатно промолчал, сочтя отпирательства бесполезными. — Не хочешь присоединиться? — кивнув в сторону лежащей рядом скрипки, как ни в чём не бывало продолжил брюнет. — Скрипка? Разве не ты любишь играть на ней больше? — повергнутый всем, что происходит в абсолютный шок отозвался пианист. — Настроение сегодня другое. Так что, берёшь скрипку? — Я владею скрипкой совсем не так хорошо, как фортепиано, Рьюзаки. Это не очень хорошая затея. — растерялся виртуоз. — Нестрашно. Я покажу.