Искаженный фатум, ERROR3001

Самое страшное одиночество — это одиночество вдвоем.

Но даже в нем можно найти щель,

сквозь которую пробивается свет.

Солнечный свет, падающий в окно кафе «Синтезис», казался Чимину поддельным. Слишком ярким, слишком навязчивым. Он уставился в свою чашку с кофе, который остыл, так и не сделав ни глотка. Напротив него мигало красное сияние — Хосок беспокойно двигался, его аватар выдавал нервное возбуждение, которое не мог скрыть даже голосовой вокодер. Прошла неделя. Неделя с того дня, когда мир перевернулся. Тэхен исчез. Бесследно. После того хаоса в кафе, после сирен и появившихся охранников, его словно стерли с лица города. Чимин звонил ему сотни раз. Система каждый раз выдавала один и тот же безжизненный ответ: «АБОНЕНТ НЕДОСТУПЕН. ВОЗМОЖНО, ПРОВОДИТСЯ ПЛАНОВАЯ ДИАГНОСТИКА ИМПЛАНТА». Но Чимин знал. Это была не диагностика. Он видел, как Тэхен смотрел на того незнакомца. Видел ужас на его лице — том самом, которое он, Чимин, никогда не видел, но которое чувствовал всеми фибрами души. Это было похищение. Ликвидация. Что-то ужасное. Он поднял взгляд на красное сияние Хосока. — Ничего? — его собственный голос прозвучал хрипло, как у давно не говорившего человека. Красное сияние нервно дёрнулось. — Ничего. Чонгук тоже. Словно сквозь землю провалился. На работе говорят, что он уволился по собственному желанию. — Хосок фыркнул, и в его голосе прозвучала несвойственная ему горечь. — По собственному! Он бы скорее удалил себе имплант, чем уволился. Его там боготворили. Что-то случилось. Что-то... плохое. Они помолчали. Между ними висела невысказанная, страшная догадка. Их лучшие друзья, два самых «стабильных» человека из всех, кого они знали, исчезли в один день. После «сбоя». После того, как их увидели вместе. — Ты думаешь, они... — начал Хосок и замолк, не в силах договорить. — Не знаю, — честно ответил Чимин. Он боялся думать об этом. Боялся представлять, что могли сделать с Тэхеном те люди в форме. Лаборатории. Калибровки. Стирание. Хуже смерти. — Система врёт, — вдруг тихо, но с неожиданной твердостью сказал Хосок. Его красное сияние замерло. — Она врёт про диагностику. Врёт про увольнение. Она всё врёт. Чимин кивнул своему аватару. Впервые за всю их начавшуюся дружбу он чувствовал не просто общую грусть, а общую ярость. Бессильную, пока что, но ярость. — Мы должны их найти, — прошептал он. — Как? — в голосе Хосока прозвучало отчаяние. — Мы же никто. Мы просто... красное и золотое сияние. Нас заблокируют при первом же подозрительном запросе. Они снова замолкли, осознавая всю глубину своего бессилия. Они были пешками в огромной, бездушной игре, правила которой не понимали.

***

На следующий день Чимин пошел в сервисный центр, где проходила «диагностика» Тэхена. Его аватар, помеченный как «ДРУГ», вызвал у сотрудника лишь вежливую, отстраненную улыбку. — Данные о процедурах граждан являются конфиденциальными. Могу лишь подтвердить, что гражданин Тэхен прошел все необходимые корректирующие мероприятия и был выписан в стабильном состоянии. — Но где он сейчас? — не сдавался Чимин, чувствуя, как паника подступает к горлу. — Это информация недоступна для вашего уровня доступа. Хорошего дня. Дверь закрылась перед его носом. Хосок тем временем решил провести собственное «расследование». Он отправился в тот самый район, где жил Чонгук. Он бродил по улицам, всматриваясь в безликие аватары прохожих, надеясь увидеть знакомую походку, уловить обрывок фразы. Возле подъезда Чонгука он заметил двух людей в темной, неформенной одежде. Они не суетились, просто стояли и курили, но их позы были слишком внимательными, слишком наблюдающими. Хосок инстинктивно отвернулся и сделал вид, что проверяет что-то на своем комнике. Краем глаза он видел, как один из людей что-то сказал другому, и их взгляды скользнули по нему. Холодный пот выступил у него на спине. За ним следили. За всеми, кто интересовался Чонгуком. Он ретировался, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это было хуже, чем он думал. Вечером они снова встретились в том же кафе. Их сияния — золотое и красное — казались потускневшими, прибитыми. — За нами следят, — без предисловий выпалил Хосок, его голос дрожал. — Возле его дома. Люди в штатском. Они смотрят на всех кто входит и выходит... Чимин почувствовал, как у него похолодели руки. — Значит... они живы? Иначе зачем следить? — Или Система просто подчищает следы, — мрачно предположил Хосок. — Убирает всех, кто может задавать вопросы. Внезапно комник Хосока издал тихий, несистемный звук — напоминание о каком-то его личном, глупом приложении. Он вздрогнул и полез в карман, чтобы выключить его. И вдруг замер. — Чимин... — его голос стал приглушенным, полным внезапной надежды. — А что, если... что, если они не в Системе? — Что? — Чимин не понял. — Данные. Всё, что мы ищем — это данные Системы. А что, если они... вне её? Что, если они сбежали? Чимин смотрел на него, стараясь осмыслить эту безумную идею. Сбежать от Системы? Это было невозможно. Как дышать вне атмосферы. — Но куда? — выдохнул он. — Я не знаю! — Хосок понизил голос до страстного шепота. — Но мы ищем не там! Мы ищем в её архивах, у её служащих. Мы ищем их среди призраков. А что, если они... живые? Настоящие? Где-то там, в слепых зонах? Там, где нет камер, нет сканеров... Он говорил, и его слова казались безумием. Но в этом безумии была единственная крупица надежды, что у них появилась за все эти дни. — Слепые зоны, — медленно повторил Чимин, прокручивая информацию — Но как их искать? Мы же их не знаем. — Узнаем, — с неожиданной решимостью сказал Хосок. Его красный аватар выглядел почти героическим. — Будем искать тихо. Спрашивать не о них. Спрашивать о... о старых сетях. О заброшенных метротоннелях. О местах, где плохой сигнал. Мы будем искать дыры в их собственной броне. Это была сумасшедшая, опасная идея. Но это был план. Действие. Вместо парализующего страха. Они молча смотрели друг на друга через стол, и их воображаемые взгляды, сквозь сияния аватаров, впервые за неделю встретились с пониманием. Их друзья, возможно, были в беде. Возможно, их уже нет. Но они не могли просто сидеть и ждать. Они должны были искать. Даже если это будет последнее, что они сделают. Золотое и красное сияние встали из-за стола и вышли в безликий город, неся в себе новую, опасную тайну. Они больше не были просто друзьями или знакомыми. Они стали сообщниками. И в этом мире это было самым страшным преступлением.

***

Неделя в подполье превратила их жизнь в подобие странного, гротескного ритуала. Утро начиналось с ледяной воды из раковины и сухого питательного батончика, который Юнги выдавал им с таким видом, будто это был пир изысканный. Потом — работа. Их миром стала мастерская безумного гения. Пыль въелась в поры, запах олова и горящего пластика стал их постоянным спутником. Они чинили то, что приносил Юнги: старые терминалы, сломанные сканеры, украденные импланты первого поколения. Физический труд, немыслимый для них раньше, стал рутиной. Ладони покрылись мозолями, пальцы стали ловчее обращаться с отверткой и паяльником, нежели с голографическими интерфейсами. Они работали молча. Слова были редкими и только по делу. — Подай паяльник. — Держи плату. — Контакты зачисти. Их диалог напоминал обмен кодами между двумя дроидами. Но под этим молчаливым слоем кипела своя, невидимая жизнь. Тэхен научился читать настроение Чонгука по спине. Когда тот был напряжен и зол, его лопатки сходились чуть ближе, образуя жесткую, неприступную линию. Когда он был поглощен сложной задачей, его поза становилась собранной, сконцентрированной, и Тэхен невольно замирал, наблюдая, как длинные, точные пальцы совершают почти магические действия с микросхемами. Чонгук, в свою очередь, начал улавливать ритм Тэхена. Он знал, когда тот вот-вот уронит мелкую деталь от усталости, и молча протягивал руку, чтобы подстраховать. Он заметил, что Тэхен левша, и стал невольно класть инструменты слева от него. Они выработали свой немой танец в тесноте мастерской, двигаясь друг вокруг друга, избегая прикосновений, но идеально чувствуя пространство друг друга. Юнги наблюдал за ними, как за подопытными крысами, и постоянно комментировал. — Эй, Гамма-уровень, — он тыкал паяльником в сторону Чонгука. — Ты не на работе. Расслабь бровки. А то сейчас треснешь, как орех. Или, обращаясь к Тэхену: — Творческий тип, а паяешь, как слон в посудной лавке. Дай-ка сюда, покажу еще раз, как люди это делают. — Он был грубым, язвительным и бесконечно надоедливым. Но в его едких замечаниях иногда проскальзывало что-то похожее на… интерес. Как будто их странное сосуществование было для него самым увлекательным спектаклем за последние годы. Однажды днем Чонгук пытался оживить старый серверный блок. Плата была сильно повреждена, и он уже несколько часов бился над ней; его лицо стало мрачным от концентрации и неудачи. Тэхен, закончив со своей работой, сидел в углу и наблюдал. Он видел, как дрогнула рука Чонгука, и крошечный чип выскользнул из пинцета и упал в ящик с мелкими деталями. Чонгук сдавленно выругался и с силой швырнул пинцет на стол. Это была первая настоящая вспышка эмоции за несколько дней. Он был в шаге от того, чтобы разнести все к чертям. Тэхен, не говоря ни слова, встал, подошел к ящику и начал методично перебирать детали. Он знал, как выглядит тот чип. Он видел его полчаса назад. Чонгук смотрел на него сначала с раздражением, потом с молчаливым недоумением. Он не просил о помощи. Он не хотел ее. Тэхен игнорировал его взгляд. Через пару минут его пальцы нащупали нужную деталь. Он молча протянул ее Чонгуку на раскрытой ладони. Они замерли. Чип лежал на его ладони, как маленькое, хрупкое предложение о перемирии. Не словами. Делом. Чонгук смотрел то на чип, то на лицо Тэхена. В его глазах боролись гордость, злость и усталость. Усталость от борьбы с самим собой. Он медленно, почти нехотя, протянул руку и взял чип. Его пальцы слегка коснулись ладони Тэхена. Мимолетно. Случайно. Но на этот раз ни один из них не отпрянул, как от огня. — Спасибо, — тихо, почти неслышно выдохнул Чонгук, отводя взгляд. Тэхен просто кивнул и отошел на свое место. Его сердце бешено колотилось. Это было не «не прикасайся ко мне». Это было что-то новое. Вечером Юнги выдал им по миске с какой-то густой похлебкой. Это был первый раз, когда они ели что-то горячее за неделю. — Не облизывайтесь, — буркнул он. — Это отходы с пищевого комбината. Но для вас сойдет. Они сидели на ящиках друг напротив друга и ели. Было неловко. Было тихо. Но это уже не была враждебная тишина. Это было усталое, тяжелое, но общее молчание двух людей, которые прошли через ад и вынуждены делить одну миску на двоих. — Завтра, — сказал Юнги, ломая тишину, — будет задание посложнее. Нужно будет выйти в город. Ненадолго. Они оба подняли на него взгляд, насторожившись. — Не бойтесь, вас не узнают, — усмехнулся мужчина. — Я кое-что для вас приготовил. Костыли для ваших имплантов. На пару часов хватит. — Он посмотрел на них поочередно, и в его взгляде появился знакомый хищный блеск. — Будете как все. Снова станете никем. Нравится идея? Они молча смотрели на него, и один и тот же страх сковал их сердца. Страх снова надеть маски. Страх снова стать призраками. После недели настоящей, хоть и грязной, хоть и тяжелой, но — жизни. Но и другой страх был сильнее — страх быть пойманными. Так что они молча кивнули, и похлебка внезапно потеряла свой вкус. Завтра их ждало новое испытание. Возвращение в ту самую Систему, которую они начали потихоньку ненавидеть всем своим существом. Но теперь — вместе. Две ржавые шестеренки, которые, скрипя и протестуя, все же начали поворачиваться в унисон.

***

Утро началось не с ледяной воды, а с нервного ожидания. Юнги возился у своего главного терминала, подключив к нему два странных устройства, похожих на сплющенные металлические короны с паутиной проводов. — Подходите, невесты, примерка, — бросил он им, не отрываясь от экрана. Чонгук подошел первым, его лицо было бесстрастной маской, но Тэхен видел, как напряжены мышцы на его шее. Юнги с силой нахлобучил устройство ему на голову. Металл холодно прижался к вискам. — Держись, Гамма-уровень, будет немного щекотно. На экране поплыли строки кода. Чонгук вздрогнул, его глаза закатились, по телу пробежала судорога. Он издал сдавленный звук, похожий на стон, и схватился за край стола, чтобы не упасть. Тэхен сделал непроизвольный шаг вперед, но Юнги остановил его жестом. — Не мешай. Перепрошиваю его имплант. На время. Чтобы Система видела в нем милого, безобидного Бету-сотрудника офиса. Скучного, как пробка. Судороги прекратились. Чонгук выпрямился, тяжело дыша. Его взгляд был мутным, отрешенным. Он медленно поднес руки к лицу, как будто видя их впервые. — Ты... что ты сделал? — его голос звучал странно приглушенно, лишенно привычных интонаций. — Сделал тебя никем, — усмехнулся Юнги. — Поздравляю. Теперь твое лицо — это серая масса. Добро пожаловать в клуб. Теперь ты. Он проделал ту же процедуру с Тэхеном. Боль была острой и короткой, словно в мозг воткнули раскаленную спицу. А потом... потом мир изменился. Мысли стали вязкими, медленными. Острые углы реальности сгладились. Тревога, постоянно сидевшая в нем комом, куда-то отползла, превратившись в легкий фоновый шум. Ему было... все равно. Он посмотрел на Чонгука и увидел не его, а размытый, серый аватар. Безликий, как у всех. И он понял, что сам для Чонгука теперь выглядит так же. — Костыли работают часов пять, не больше, — голос Юнги доносился сквозь вату. — Потом ваши мозги взбунтуются и вернут все как было. Так что не задерживайтесь. Задание простое. Он сунул Чонгуку смятый бумажный пакет. — Отнести это в пункт выдачи на Коммунальной, 42. Отдать человеку с желтым шарфом. Получить ответку. И назад. Любые отклонения — и вас вырвет начинкой этих костылей прямиком в объятия СБ. Вопросы? Вопросов не было. Мыслей, по сути, тоже. Город встретил их серым, размытым полотном. Они шли по улице, и Тэхен чувствовал себя призраком. Безликие аватары прохожих не вызывали ни страха, ни интереса. Он был частью стада. Безопасен. Невидим. Он посмотрел на Чонгука. Тот шел ровным, механическим шагом, его поза была расслабленной, какой Тэхен никогда не видел. На его лице (вернее, на том размытом пятне, что его заменяло) не было ни привычной собранности, ни напряжения. Была пустота. И в этой пустоте было что-то пугающее. Хуже, чем его лед и его гнев. Они дошли до пункта выдачи — маленького магазинчика с безликим аватаром за прилавком. Чонгук молча протянул пакет. Человек с желтым шарфом, такой же размытый, как они, принял его и передал взамен маленькую коробочку. Все произошло быстро, безмолвно, эффективно. И вот они уже шли обратно. Задание было выполнено. Оставалось только вернуться в нору. И тогда Тэхен увидел его. В витрине кафе, того самого, сидел Чимин. Его золотистое сияние было тусклым, почти угасшим. Он сидел, уставившись в стакан, и его поза кричала о таком отчаянии, что оно пробилось даже сквозь химическую апатию костылей. Тэхен замер. Что-то дрогнуло в глубине его сознания, старая, знакомая боль. Друг. Рядом с Чимином мигало красное сияние — Хосок. Он что-то оживленно говорил, жестикулируя, но по тому, как он нервно постукивал пальцами по столу, было видно: он тоже на грани. Они искали их. Они не сдались. Тэхен почувствовал, как что-то горячее и острое кольнуло его в груди. Костыли не выдержали всплеска настоящей, живой эмоции. Мир на мгновение поплыл, и сквозь серую пелену он на долю секунды увидел не аватар, а настоящее лицо Чонгука. Оно было бледным, а глаза... В глазах было то же самое смятение, та же боль. Чонгук тоже увидел их. Его механическая походка сбилась. Он замедлил шаг, его рука с коробочкой дрогнула. Они стояли в двух шагах от витрины, за стеклом, которого сидели их лучшие друзья. Между ними была всего лишь тонкая преграда. И пропасть из страха, технологий и собственного выбора. Тэхен почувствовал, как его рука сама тянется к стеклу. Чтобы постучать. Чтобы дать знак. Но железная хватка сомкнулась на его запястье. Чонгук держал его так сильно, что кости затрещали. Его лицо снова стало маской, но на этот раз — маской ужаса. — Нет, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. Это был не приказ системы. Это был животный страх. — Ты убьешь их. И себя. Он рванул Тэхена за собой, оттаскивая от витрины, от друзей, от прошлой жизни. Тэхен не сопротивлялся. Он понимал. Он видел то же самое. Любое их действие, любой знак бросил бы тень на Чимина и Хосока. Привел бы к ним СБ. Они бежали по улице, и теперь их шаги были не размеренными и безликими, а сбивчивыми, полными паники. Костыли трещали по швам, в висках стучало, предвещая скорую мучительную расплату за эту вспышку реальности. Они добежали до темного переулка, ведущего к мастерской, и остановились, прислонившись к стенам, тяжело дыша. Серые аватары плыли вокруг, не обращая на них внимания. Чонгук все еще сжимал его запястье. Его пальцы дрожали. — Они... они ищут нас, — прошептал Тэхен, и голос его был чужим, сорванным. — Молчи, — резко оборвал его Чонгук, но в его голосе не было прежней злобы. Был тот же ужас, то же осознание. — Просто... молчи. — Он отпустил его руку, и они молча пошли к своей норе, неся в себе не только коробочку для Юнги, но и тяжелое, невыносимое знание. Их друзья были там, снаружи. И они не могли к ним обратиться. Их свобода была куплена ценой полного одиночества. И этот груз был почти неподъемным.

***

Юнги выхватил коробку из дрожащих рук, его взгляд, острый и насмешливый, скользнул по их бледным, залитым холодным потом лицам. — Привидений увидели? — хмыкнул он, и в его голосе звенела ядовитая усмешка, скрывающая едва уловимое любопытство. Они не ответили. Не потому, что не хотели, а потому, что не могли. Слова застряли где-то глубоко в горле, перекрытые комом нахлынувших чувств. Они просто смотрели в пустоту перед собой, ощущая, как подкашиваются ноги. Исчезала искусственная легкость, которую давали костыли-импланты, и на её место возвращалась старая, знакомая боль — ноющая, глубокая, напоминающая о каждом пережитом ударе. Возвращались страх, отчаяние и самое главное — их настоящие лица, которые они так отчаянно пытались скрыть. Возвращались они сами. И в этот миг это возвращение чувствовалось не как освобождение, а как жестокая кара. Вернувшись в мастерскую, они молча, почти механически, сняли с головы устройства. Эффект отключился не мгновенно. Сознание прояснялось медленно, словно густой, непроглядный туман понемногу рассеивался, уступая место мучительной ясности. С каждой секундой мир становился четче, ярче, острее — и вместе с этой остротой возвращалась вся палитра эмоций, которые им так старательно удавалось подавлять. Головная боль накатила внезапной, сокрушительной волной, заставив Тэхена сжаться и с глухим стоном прикрыть глаза. Юнги, не удостоив их и взглядом, уткнулся в мониторы, бормоча себе под нос что-то бессвязное про «дешевую начинку» и «непредвиденные побочные эффекты». Тэхен прислонился спиной к прохладной металлической стойке, пытаясь унять дрожь в коленях и выровнять прерывистое дыхание. Перед глазами, словно выжженные на сетчатке, стояли образы: теплое, доброе, но теперь потухшее золотое сияние Чимина и тревожное, нервное, красное мигание Хосока. Они искали их. Эта мысль пронзила его насквозь, как раскаленный клинок. Она была одновременно и незаживающей раной, и единственным бальзамом на душу. Было невыносимо больно осознавать, что они причиняют им такие страдания, заставляя рыться в руинах и надеяться против всякой надежды. Но в то же время от этой мысли наворачивались на глаза предательские слезы — потому что они не сдались. Не забыли. Не оставили их в этой тьме. Он поднял взгляд на Чонгука. Тот стоял у раковины, вцепившись белыми от напряжения пальцами в ее край, и смотрел на свою собственную дрожащую ладонь, словно видел ее впервые. Его спина была неестественно прямой, напряженной до предела; это было уже не то бронированное спокойствие, за которым он привык прятаться, а скорее напряжение тетивы, готовой лопнуть в любой миг от невыносимого натяжения. Он тоже всё видел. И для него, человека, мыслящего категориями логики и алгоритмов, разлученного с единственным другом, это, должно быть, было в тысячу раз больнее. — Они... Хосок, — тихо, без всяких предисловий, произнес Чонгук. Его голос сорвался, стал низким и хриплым, абсолютно голым, лишенным привычной защитной скорлупы. — Он ненавидит долгие совещания. Терпеть не может эту показную важность. А он сидел там. В этом кафе. Добровольно. Это было первое за всю неделю по-настоящему личное, человеческое замечание, обращенное непосредственно к Тэхену. Не о работе, не о выживании. О друге. О маленькой, никому не заметной детали, которая значила всё. Тэхен молча кивнул, сжав зубы. Он не мог вымолвить ни слова — ком в горле стоял непроходимым барьером, грозя превратиться в рыдание. — Мы не можем к ним выйти, — продолжил Чонгук, всё так же не отрывая взгляда от своих рук. Он говорил это не как приговор, вынесенный самому себе, а как констатацию горького, неоспоримого, чудовищного по своей несправедливости факта. — Любой наш шаг в их сторону... любая попытка связаться, любой знак, что мы живы... это будет для них смертельным приговором. Система... она не прощает связей. Она их выжигает. — Я знаю, — наконец выдавил из себя Тэхен, и его собственный голос прозвучал глухо и сипло. Они замолчали. Тишина, повисшая в мастерской, была теперь совершенно иной: не враждебной, не неловкой, не тягостной. Она была наполнена общим горем — тяжелым, липким, как смола, и таким огромным, что его почти невозможно было вместить в груди. Но впервые за всё это время это горе было разделенным. Они стояли по разные стороны комнаты, не смотря друг на друга, но их теперь связывало одно и то же — острая, съедающая изнутри боль за тех, кого им пришлось оставить в прошлой жизни. Юнги, закончив возиться с коробкой, резко обернулся к ним. Его цепкий, проницательный взгляд скользнул по их лицам, выискивая и считывая каждую эмоцию, каждую морщинку боли. — Нагляделись на старую жизнь, птенчики? — бросил он, и его слова прозвучали как пощечина. — Понравилось? Ну что, стало легче? — Он не ждал ответа, сразу отводя взгляд. — Забудьте. Они — призраки. Вы — призраки. Ваши миры больше не пересекутся. Таковы правила игры. Лучше смиритесь с этим, а то с ума сойдете. Он швырнул им два новых задания — на этот раз починить пару сломанных портативных сканеров. Рутинная, монотонная работа. Возможно, именно то, что им было нужно сейчас. Они сели на пол, спиной к спине, опираясь друг о друга для равновесия. Между ними не было ни сантиметра контакта, лишь тепло спины через тонкую ткань одежды. Но это уже было больше, чем ничего. Работали молча: винтики, платы, припой. Тишину нарушал только скрежет откручиваемых винтов. Чонгук не выдержал первым. — Не шевелись, — его голос прозвучал сдавленно, — Мешаешь сосредоточиться. — Пол неровный, — буркнул Тэхен, но замер, — Или это ты нервничаешь. — Я не нервничаю. — Врешь. Наступила пауза, напряженная, густая. Снова только звуки работы: шипение паяльника, щелчки отсоединяемых контактов. Эта работа успокаивала разум, все дальше и дальше унося их от навязчивых образов из кафе. И вдруг резкий запах горелого пластика. Чонгук резко замер, его пальцы застыли над платой. Дым поднимался от микросхемы тонкой струйкой. — Сука, — тихо выругался он, откладывая паяльник. Это была не ярость, а чистое отчаяние. Усталость. Бессилие. Тэхен, не поворачиваясь, протянул руку назад. — Дай сюда. — Чонгук замер. Тэхен чувствовал, как напряглась его спина. — Я сам, — прозвучал почти автоматический ответ. — Ты сделаешь еще хуже, — сказал Тэхен мягко, но доходчиво, так, как Чонгук точно понял бы. — Дай сюда. Я видел, как Юнги чинил такую же поломку. Минуту длилась тишина. Потом Тэхен почувствовал, как в его протянутую ладонь грузно опускается плата. Пальцы Чонгука слегка задели его кожу — быстрый, нервный, почти извиняющийся жест. Он решил подсесть ближе к Тэхену, решаясь понаблюдать за его работой, уложив подбородок на кулак, упираясь локтем в колено. — Откуда знаешь, как чинить? — наконец сорвалось у Чонгука, сдавленно. — Смотрел, как Юнги делает, — Тэхен не поднял головы, осматривая плату. — Пока ты тут со своими «гениальными» поломками возился. Короткая усмешка тронула губы Чонгука. — Гениальными... Да. Именно такими они и были. Тэхен, найдя нужные инструменты, принялся аккуратно, слой за слоем, убирать лишний припой. Он чувствовал на себе взгляд Чонгука. Не тяжелый и осуждающий, а... наблюдающий. Устало-заинтересованный. Плавно скользящий по нему, от рук и выше, поднимаясь к подбородку, глазам и снова спускаясь к рукам и плате. Тэхен провозился с ней не слишком долго, быстренько отчищая от ненужного припоя, наконец откладывая паяльник и с короткой, но яркой, квадратной улыбкой, протягивает руку, возвращая плату её хозяину. — Спасибо, — снова прозвучало тихое, невольное спасибо, когда Тэхен вернул ему исправленную плату. — Не за что, — ответил Тэхен. Это был не прорыв, не объятие и не откровенный разговор. Это была крошечная, почти невидимая трещинка в той стене, что он сам же и возвел. Но в мастерской, пропахшей озоном и тоской, она значила больше, чем любая речь. Вечером они снова ели свою безвкусную похлебку, но на этот раз они сидели не по разные стороны комнаты, а на своих ящиках, бок о бок. Они не смотрели друг на друга, они смотрели в одну точку на стене, видя там не трещины в штукатурке, а отражение своего общего горя. Их друзья были там, а они были здесь. И моста между этими мирами не существовало. Но в тот вечер, впервые за долгое время, они чувствовали тяжесть этого моста не поодиночке. Они несли ее вдвоем, молча, плечом к плечу. И в этом молчаливом разделении ноши была странная, горькая надежда на то, что все в этом мире можно исправить. И они постараются.

***

Их мир сузился до размеров экрана комника Чимина. Воздух в его маленькой квартире был спертым, пахшим перегоревшим кофе и страхом. Занавески были плотно задёрнуты, отсекая безликий мир снаружи, но не могшие заглушить его навязчивый гул. Чимин и Хосок сидели на полу, уставившись в голографическую карту города, которая мерцала между ними. Она была испещрена десятками отметок — крестиками, кружками, восклицательными знаками. Слепые зоны. Старые технические тоннели. Заброшенные строительные объекты. Все, что они смогли найти за неделю отчаянных, тихих поисков. — Здесь ничего, — Хосок ткнул пальцем в район старой ТЭЦ. — Я проверял. Там теперь склад медицинских отходов. Охрана, камеры, дроиды. Никто не мог бы там спрятаться. Чимин молча стёр отметку. Каждый провал, каждый тупик отзывался в нем новой болью. Он представлял себе Тэхена — замкнутого, ранимого, ненавидящего хаос — в каком-нибудь холодном, грязном подвале. Или того хуже. — Остается канализационный коллектор под старым городом, — тихо сказал он, голос сорвался на шепот. — Но сигнал там полностью отсутствует. Если они там... мы их не найдем. — Надо искать не сигнал, — упрямо сказал Хосок. Он встал и начал расхаживать по комнате, его движения были резкими, нервическими. — Надо искать людей. Таких, как мы. Тех, кто... знает. Чимин поднял на него взгляд. — Каких «таких как мы»? — Тех, кто задает вопросы! — Хосок остановился и обернулся к нему. Его голос дрожал от подавленной ярости и бессилия. — Ты думаешь, мы первые? Кто-то же должен был пытаться... уйти. Искать правду. Должны быть слухи. Шепотки в темных углах. Он говорил как безумец. Но за неделю отчаяния безумие стало их новой нормальностью. — Мы не знаем таких людей, — устало ответил Чимин. — Мы знаем только друг друга. — Значит, будем узнавать! — Хосок снова подошел к экрану и с яростью стал листать карту. — Будем ходить. Смотреть. Слушать. В бары, куда ходят те, у кого импланты похуже. На рынки, где торгуют старым железом. Мы будем искать тех, у кого в глазах есть жизнь. А не эта стеклянная пустота. Он говорил с такой страстью, что Чимин невольно поднялся с пола. В этом была доля правды. Сидеть и ждать они больше не могли. Это сводило с ума. Они выработали план. Притворяться. Притворяться обычными, ничего не подозревающими гражданами. Хосок — своим обычным, чуть более навязчивым, самоуверенным «я». Чимин — тихим, незаметным другом. И вглядываться. Вслушиваться. Их первой вылазкой стал дешёвый бар на окраине их сектора. Воздух там был густым от табака и перегара. Безликие аватары кучковались у стойки, их голоса сливались в монотонный гул. Хосок громко смеялся, рассказывая какую-то нелепую историю о своем начальнике, но его глаза, скрытые за красным сиянием, метались по залу, выискивая хоть что-то: намёк, жест, случайное слово. Чимин сидел рядом, сжимая в руке стакан с холодным коктейлем. Он чувствовал себя уязвимым, как слизняк без раковины. Каждый взгляд в их сторону заставлял его внутренне сжиматься. Они знают. Они смотрят на нас. — ...И тогда он говорит: а у вас там контакты окислились, не иначе! — закончил Хосок свою байку и громко хлопнул по стойке, заставляя пару соседних аватаров обернуться. Он окинул их оценивающим взглядом и наклонился к одному, чей аватар выглядел чуть более потрёпанным, с шумом в статике. — Эй, дружище, а у тебя не бывало такого, чтобы система глючила так, что аж лица... ну, ты понял. Аватар повернулся к нему. Оттуда, из-под помех, донёсся хриплый, равнодушный голос: — Иди к официальным, пусть починят. Не отсвечивай. Слишком много болтаешь. Хосок отшатнулся, словно его ударили. Его красное сияние на миг погасло, выдавая шок. Он ожидал всего чего угодно: подозрения, страха, — но не этого ледяного, роботизированного безразличия. Они сменили ещё несколько мест: рынок, общественный транспорт в час пик, парк. Везде была одна и та же картина — безликая масса, погруженная в себя, в свои мелкие заботы, в свои цифровые миры. Никто не хотел говорить о «сбоях». Никто не хотел ничего замечать. Возвращались они затемно, подавленные и опустошённые. Их сияния — золотое и красное — казались угасшими в вечерних сумерках. — Они... они просто не хотят видеть, — прошептал Чимин, останавливаясь у своего подъезда. В его голосе звучало отчаяние, граничащее с прозрением. — Они боятся. Или... или им всё равно. Хосок молчал. Его обычно громкая, уверенная поза была сломленной. — Может, мы и правда сходим с ума, — тихо сказал он. — Может, всё это нам только кажется. Они стояли друг напротив друга, два ярких пятна в мире серых теней, и чувствовали себя абсолютно одинокими. Их надежда, такая хрупкая, таяла на глазах. И вдруг Хосок поднял голову. Его сияние вспыхнуло ярко, почти ослепительно. — Нет. Нет, мы не сходим с ума. — Он шагнул к Чимину, его голос стал тихим и острым, как лезвие. — Они боятся. Значит, есть чего бояться. Значит, мы на правильном пути. Мы ищем не в тех местах. Мы ищем не тех людей. — Кого? О ком ты говоришь, Хосок? — спросил Чимин, чувствуя, как в груди снова загорается крошечная искра. Совсем маленькая, но её было достаточно, чтобы не опустить руки. — Не тех, кто боится, — сказал Хосок, и в его голосе зазвучала новая, опасная решимость, — А тех, кто пользуется их страхом.       Их новой тактикой стало наблюдение: молчаливое, терпеливое, как охота. Они отказались от прямых вопросов, от громких историй. Вместо этого они стали тенью, двумя призраками, сливающимися с серой массой, но видящими чуть больше. Они дежурили у входа на заброшенную станцию метро, которую нашли в архивах — того самого «старого города», куда не доходили сигналы. Они часами сидели в дешёвых забегаловках, где еда была чуть менее синтетической, а аватары клиентов — чуть более шумными, с помехами и сбоями, которые никто не спешил чинить. Чимин, с его тихой, незаметной натурой, оказался прекрасным слушателем. Он улавливал обрывки фраз, улавливал нюансы в голосах, которые другие бы пропустили мимо ушей. Он заметил, что один из поваров в закусочной, чей аватар постоянно глючил, всегда замолкал и отворачивался, когда мимо проходили патрули СБ. Хосок, в свою очередь, был лицом. Он заводил пустые, ни к чему не обязывающие разговоры, жаловался на начальство, на скучную работу, на дороговизну нового вкусного сыра. Он был идеальной маской — обычным, немножко надоедливым парнем, который ищет простого человеческого общения. Их прорыв случился там, где они меньше всего его ожидали — в общественной бане. Том самом месте, где люди, лишенные лиц, хоть как-то пытались восстановить связь с телесностью, с простыми удовольствиями. Воздух был влажным и густым, пах запахом мыла и пара, что витали по небольшому полуподвальному помещению. Безликие аватары неспешно двигались в облаках пара, их голоса звучали приглушенно. Хосок, распаренный и расслабленный, болтал о чем-то с таким же безликим посетителем о достоинствах разных моделей гидромассажных ванн. Чимин сидел на скамейке поодаль, закрыв глаза, но всеми фибрами прислушиваясь к окружающему гулу. И тогда он услышал это. Два тихих голоса в углу, за большой кадкой с холодной водой. — Снова подняли тарифы на энергосети. Говорят, из-за перегрузок. Опять эти «сбои», их чертовы... — Тс-с-с, помолчи ты. Стены имеют уши. — Да какие уши? У всех тут уши ватой заложены. А я тебе говорю — кто-то их систему щемит. И щемит конкретно. Слышал, в седьмом секторе на целых пятнадцать минут свет вырубило? Ни камер, ни сканеров... — Сказки. И меньше болтай. Хочешь на калибровку загреметь? Чимин замер, не в силах пошевелиться. Его собственное сердце застучало так громко, что ему показалось, его слышно во всем зале. Щемят систему. Пятнадцать минут. Это не могло быть совпадением. Он где-то под кожей ощущал, что это не просто так, будто кто-то свыше послал ему знак. Интуиция? Неважно, кто и что, но эту информацию он мимо ушей не пропустит. Он встретился взглядом с Хосоком, который, кажется, уловил его напряжение даже сквозь пар и аватары. Хосок вежливо попрощался со своим собеседником и направился к нему, стараясь выглядеть расслабленно. — Что? — прошептал он, садясь рядом. — Угол. За кадкой, — едва слышно выдохнул Чимин. — Говорили о сбоях. О том, что кто-то «щемит» систему. Упоминали седьмой сектор. Пятнадцать минут Глаза Хосока загорелись. Он резко встал. — Идем за ними. Они выскочили из парилки, едва успев накинуть халаты, и помчались к выходу, стараясь не выделяться. Двое незнакомцев, два размытых аватара, уже одевались в предбаннике. — Эй, друзья! — Хосок постарался, чтобы его голос звучал максимально непринужденно. — Вы не из седьмого сектора, часом? А то я как раз туда делаю заказ, слышал, там проблемы со связью были... Один из аватаров резко обернулся. Его сияние было нестабильным, нервным. — Отстань. Не знаем мы никакого седьмого сектора. Но второй, тот, что помолче, замер. Его взгляд, невидимый, но ощутимый, скользнул по их сияниям — по настойчивому красному и тихому золотому. И в его позе было что-то... оценивающее. — Вам что надо? — спросил он, и его голос был низким, без эмоций. — Мы ищем... информацию, — тихо сказал Чимин, выступая вперед. Он понял, что грубая напористость Хосока здесь не сработает. — Наших друзей забрала СБ после сбоя. Мы просто хотим знать, что с ними. Незнакомец молчал, будто взвешивая риски. Его напарник нервно теребил завязку халата. — Брось, Юджин, пошли... — СБ никого не «забирает», — наконец произнес тот, кого назвали Юджином. — Они... исправляют. Советую вам забыть. Или вас тоже отправят на... исправление. Но в его голосе, в едва уловимой паузе, прозвучала непроизвольная жалость. Он что-то знал. Что-то, что может помочь парням. В конце концов, им от этого не убудет. — Мы не забудем, — твёрдо сказал Хосок. — Его сияние горело решимостью. — Мы будем искать, пока не найдем. И если есть кто-то, кто... «щемит» систему, мы хотим с ним поговорить. Юджин снова замер. Пауза затянулась. Потом он резко мотнул головой в сторону выхода. — Идите за нами. На расстоянии. И если увидите хоть один патруль — сливайтесь. Сердца Чимина и Хосока забились в едином ритме, словно почувствовав долгожданное приближение чего-то важного. Это было оно — то самое, что они искали, первая, едва уловимая ниточка, ведущая к разгадке. Осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания, они двинулись вперед, погружаясь в лабиринт темных, узких переулков. Их шаги были бесшумны, они словно растворялись в окружающей их ночной мгле, становясь частью теней. Два призрачных силуэта, которые вели их, двигались уверенно, будто знали каждый закоулок этого забытого богом места. Они вели Чимина и Хосока все глубже и глубже в спальный район, туда, где время, казалось, остановилось. Вокруг возвышались громады старых, обветшалых домов, многие из которых выглядели почти заброшенными, храня в себе истории давно ушедших дней. Наконец, их проводники остановились. Перед ними была самая обычная, ничем не примечательная дверь, ничем не отличающаяся от сотен других, которые они видели по пути. Казалось, она могла принадлежать любому из этих домов, скрывая в себе обычную жизнь или, возможно, нечто совершенно иное. В этот момент Юджин, их невидимый спутник, обернулся. Его аватар, словно сотканный из самой темноты, начал медленно сливаться с окружающим мраком, становясь почти неразличимым, оставляя Чимина и Хосока наедине с этой загадочной дверью и нарастающим чувством предвкушения. — Ждите здесь. Пять минут. Если я не выйду — бегите. Он скрылся за дверью. Его напарник остался снаружи, нервно переминаясь с ноги на ногу, не глядя на них. Чимин и Хосок стояли, прижавшись к холодной стене, и слушали, как бьются их сердца. Они боялись. Боялись ловушки, предательства. Но больше всего они боялись надежды, которая, казалось, вот-вот должна была обрести форму. Прошло пять самых долгих минут в их жизни. Дверь скрипнула. Вышел не Юджин. Вышла женщина. Её аватар был стабильным, но простым, без всяких украшений. Её голос, когда она заговорила, был тихим и твёрдым. — Говорите быстро. Что вы знаете о своих друзьях? И почему я должна вам верить? Они стояли перед ней, два ярких пятна в ночи, и понимали — это их шанс. Возможно, единственный. И им нужно было выбрать: рассказать всё и рискнуть или отступить и потерять всё. И затем Хосок сделал шаг вперёд. — Они видели лица друг друга, — тихо сказал он. — И Система стёрла им память. А потом они исчезли.

***

Мастерская погрузилась в привычный гул, но напряжение в воздухе висело плотное, осязаемое. После их вылазки в город, после увиденных лиц друзей, стены их убежища словно сдвинулись, стали теснее. Каждый скрип металла, каждый вздох Юнги отзывался в них тревожным эхом. Юнги, казалось, наслаждался их подавленным состоянием. Он швырнул им новое задание — не мелкий ремонт, а нечто монументальное и опасное. — Видите этот генератор? — он пнул ботинком ржавый, покрытый копотью агрегат в углу. — Нужно его оживить. Разобрать, почистить, перепаять кой-чего. Без него у нас света не будет, если решат отключить наш сектор. Так что, — он язвительно ухмыльнулся, — от этого зависит ваш дневной паёк и ваше здесь пребывание. Ибо что вы будете делать здесь без света? Работа была адской. Генератор весил несколько сотен килограммов. Его нужно было разбирать по частям, и каждая деталь была покрыта слоем грязи и масла, которое разъедало кожу. Они работали молча, как всегда. Но на этот раз молчание было иным. Оно было наполнено не неловкостью, а сосредоточенной, почти злой энергией. Они вымещали на железке всю свою ярость, всё своё отчаяние. Чонгук откручивал упрямые болты с таким ожесточением, что ключ срывался и царапал ему руки до крови. Тэхен с силой скоблил лопатой застывшую грязь, словно пытался выскрести ею память о Чимине. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели на врага — этот ржавый, бездушный кусок металла, который стал воплощением всей их безысходности. Юнги наблюдал за ними, периодически бросая едкие замечания. — Эй, Гамма-уровень, он не на допросе. Сломаешь — починить будет нечем. Или: — Творческий тип, а мажешь как сапожник. Аккуратнее с обмоткой, она старше твоей бабки. Но в его взгляде, сквозь маску цинизма, иногда проскальзывало что-то похожее на одобрение. Они работали. Не сдавались. И в этом был какой-то дикий, первобытный смысл. Наступил момент, когда потребовалось залезть внутрь корпуса генератора, в узкое, темное пространство, где едва мог поместиться один человек. Нужно было заварить трещину изнутри. — Я, — почти одновременно сказали они оба и замерли, удивленные своим собственным порывом. Первым опомнился Чонгук. Он отвернулся, сжав окровавленные пальцы. — Лезь ты. Ты мельче. Тэхен кивнул, не в силах вымолвить слова. Он взял маску сварщика и забрался внутрь. Пространство было тесным, душным. Пахло озоном, металлом и страхом. Снаружи доносились мерные, уверенные шаги Чонгука. Он не ушел. Он остался рядом. Тэхен зажег горелку. Ослепительно-белый свет резанул по глазам, даже сквозь темное стекло маски. Искры разлетались, как фейерверк, обжигая кожу через одежду. Жар был невыносимым. Каждая мышечная фибра кричала от напряжения. И в этом аду, в огне и грохоте, его сознание вдруг пронзила четкая, безумная мысль: Он там. Снаружи. Он не ушел. Эта мысль была якорем. Единственной реальной и надежной вещью в этом хаосе. Он закончил шов, выключил горелку и сидел несколько секунд в гробовой тишине внутри корпуса, слушая, как остывает металл и собственное бешеное сердцебиение. Потом выполз наружу, снимая маску. Он был мокрый от пота, черный от сажи, дрожащий. Чонгук стоял в паре шагов, спиной к нему, наблюдая за дверью. Но когда Тэхен выбрался, он обернулся. Его взгляд скользнул по его лицу, по дрожащим рукам, и что-то дрогнуло в его каменном выражении. — Жив? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Была констатация. Почти забота. — Пока да, — хрипло выдохнул Тэхен. Чонгук молча протянул ему бутылку с водой. Их пальцы снова встретились — грязные, в царапинах и ожогах. На этот раз ни один не отдернул руку. Это был не жест нежности. Это был жест выживания. Солдат, передающий другому солдату флягу после боя. Они допили воду молча, стоя в полумраке мастерской, покрытые одинаковой грязью и усталостью. Стена между ними все еще была высокой, но они, казалось, научились перекидывать через нее что-то важное, не произнося ни слова. Вечером, после того как генератор наконец заурчал, выдыхая струйку дыма, Юнги молча кивнул — высшая форма похвалы. Он бросил им два чистых полотенца и указал на раковину. Они мылись молча, смывая с себя день боли и грязи. Вода была ледяной, но она ощущалась теплой и освобождающей. Ощущение чистоты было почти роскошью. Потом они сели на свои ящики, и Тэхен неожиданно для себя заговорил. Слова вырвались сами, тихо, без предисловий. — Он ненавидел грязь. Всегда носил с собой антисептик для рук. — Он не смотрел на Чонгука. Он смотрел на свои теперь чистые, но исцарапанные пальцы. Чонгук замер. Понял, о ком он. Помолчал, а потом так же тихо, глядя в стену, ответил: — А он перед важными совещаниями всегда терял свои записи. Говорил, что это его «творческий беспорядок». — Они снова замолчали. Но в тишине теперь висели два воспоминания. Два обрывка прошлой жизни, двух других людей, которых они любили. Они вынесли их наружу, поделились ими, как самым дорогим, что у них осталось. Это не было примирением. Это было перемирие, заключенное на нейтральной полосе, заваленной обломками их старой жизни. Они все еще были по разные стороны баррикады, но теперь они знали, что у каждого за спиной есть кто-то, о ком можно вспомнить в тишине. И этого, как ни странно, было достаточно, по крайней мере, на эту ночь.

***

Их следующим заданием от Юнги была проверка старого, допотопного 3D-принтера, который должен был печатать запчасти для их же убежища. Аппарат был капризным, настроенным на какую-то забытую систему мер, и постоянно выдавал брак. Чонгук, с его аналитическим умом, уже третий час бился над калибровкой, вводя бесконечные поправки в ручной режим. Тэхен стоял рядом, подавая инструменты и пытаясь угадать, какая деталь понадобится следующей. Воздух был наполнен терпким запахом перегретого пластика и напряженной концентрацией. — Еще на 0.3 микрона по оси Z, — сквозь зубы процедил Чонгук, его пальцы летали над клавишами. Тэхен послушно повернул винт. Принтер заурчал, печатающая головка дрогнула и снова поехала по заданной траектории. — И... сейчас, — выдохнул Чонгук. Они замерли, наблюдая, как тонкая нить расплавленного пластика аккуратно укладывается слой за слоем. Это был самый сложный элемент — шестеренка с мельчайшими зубцами. Все предыдущие попытки заканчивались клубком ниток или уродливым наплывом. И поначалу все шло идеально. Форма вырисовывалась четкая, ровная. Чонгук даже позволил себе расслабить плечи. Тэхен невольно улыбнулся — редкое чувство победы в их убогом мире. И в этот самый момент где-то в недрах принтера что-то щелкнуло. Печатающая головка дернулась, сделала резкое, абсурдное движение в сторону и выдавила на почти идеальную деталь огромную, бесформенную каплю пластика. Затем она замерла и замигала красным светом, издавая довольное похрюкивание. Наступила секунда ошеломленной тишины. Они смотрели на это творение, на этот идеальный механизм, увенчанный уродливым пластиковым грибом. И первым сдавленный звук вырвался у Тэхена. Это было нечто среднее между всхлипом и удушьем. Он зажал рот рукой, но плечи его предательски тряслись. Чонгук обернулся к нему, его лицо было искажено гримасой чистого, нефильтрованного недовольства судьбой. Он посмотрел на Тэхена, на его трясущиеся плечи, на слезы, выступившие на глазах от попыток сдержаться, потом на принтер, на этот дурацкий гриб... И это случилось. Тихий, неуверенный хохоток вырвался из его губ. Он прозвучал хрипло, непривычно, будто механизм, который давно не смазывали. Это было подобно прорыву плотины. Тэхен больше не мог сдерживаться. Он расхохотался, громко, истерично, почти беззвучно, потому что воздух перехватывало. Он схватился за живот, сгибаясь пополам. Слезы ручьем текли по его грязным щекам, но это были слезы не боли, а какого-то дикого, животного, освобождающего веселья. Чонгук прислонился к принтеру, его тело тоже сотрясали конвульсии смеха. Он смеялся над абсурдом всей ситуации. Над тем, что он, гамма-уровень, лучший аналитик, проиграл войну куску пластика. Над тем, что они, два изгоя, чьи жизни разрушены, стоят тут и умирают со смеху из-за кривой шестеренки. Это был смех отчаяния, усталости и накопившегося за все недели безумия. Они смеялись так, будто никогда не смеялись раньше. Громко, некрасиво, задыхаясь. Их смех эхом разносился по мастерской, заглушая гул серверов. Они держались друг за друга — Тэхен за плечо Чонгука, Чонгук за предплечье Тэхена, — просто чтобы не рухнуть на пол. Это было попыткой удержаться в реальности, которая уплывала из-под ног вместе с этим истерическим хохотом. И в этом совместном падении в бездну абсурда было что-то невероятно, пронзительно близкое. Они видели друг друга — не через призму страха или влечения, а через призму общего, обезумевшего веселья. Красные, заплаканные лица, искривленные гримасой смеха, сломанные, уязвимые, настоящие. Смех постепенно пошел на убыль, сменившись прерывистым, тяжелым дыханием. Они все еще держались друг за друга, обессиленные, опустошенные, но странно... легкие. Как будто гнойник страха и напряжения наконец лопнул. — Черт... — выдохнул Чонгук, вытирая ладонью слезы. — Это было... ужасно. — Идеально, — поправил его Тэхен, его голос все еще дрожал от остаточных конвульсий. — Он... он похож на гриб. Ядовитый. — И это снова вызвало у них приступ смеха, уже тихого, изможденного. Их взгляды встретились. В глазах Чонгука не было ни льда, ни страха. Была усталость. И смирение. И что-то похожее на теплоту. Тэхен улыбнулся ему — настоящей, невынужденной улыбкой, которая коснулась и его глаз. В этот момент из-за своих мониторов появился Юнги. Он смотрел на них своим острым, птичьим взглядом, но на сей раз без насмешки. — Наконец-то, — хрипло произнес он. — А то я уж думал, вы оба роботы. — Он подошел к принтеру, отломил тот самый «гриб», осмотрел его и швырнул в мусорное ведро. — Следующую партию печатайте. И поменьше клоунады. Смех тут еще никого до добра не доводил. После он ушел, оставив их одних, и в его тоне не было осуждения. Они стояли среди разбросанных инструментов и запаха пластика, и воздух между ними больше не был ледяным. Он был теплым, дрожащим, наполненным эхом их общего безумия. Этот смех ничего не изменил. Не снес стену. Не отменил запретов. Но он проделал в ней брешь. Маленькую, едва заметную. И сквозь нее теперь было видно не ошибку, а человека. Такого же сломленного, такого же уставшего. И так же отчаянно нуждающегося в том, чтобы хоть иногда смеяться над уродливыми пластиковыми грибами.

***

Их мир снова сжался до размеров мастерской, но теперь в нём витало новое, щемящее чувство — временности. Смех, прорвавшийся сквозь отчаяние, словно прожег дыру в их привычной рутине. Они по-прежнему чинили железо, ели безвкусную похлёбку и ловили на себе цепкие взгляды Юнги, но теперь каждый день felt like отсчет. Обратный отсчет до чего-то неминуемого. Юнги стал молчаливее. Он меньше язвил, больше времени проводил у своих мониторов, сквозь которые, как он утверждал, мог видеть «пульс» Системы. Его лицо, обычно искаженное саркастической гримасой, теперь было серьезным, почти суровым. Однажды утром он не выдал им нового задания. Вместо этого он молча указал на два собранных рюкзака, стоявших у выхода. — Собирайтесь, — бросил он, его голос был хриплым и лишённым всяких интонаций. — Сегодня ночью вас не будет.