Уроки нежности для Москвы

Российская Империя, 1727-1728 г. Санкт-Петербург был для Московского Михаила Юрьевича живым воплощением самой горькой обиды, украденного титула, оттеснения на второй план. И всё это олицетворял в себе его подопечный — Александр Романов. Мальчишка с каштановыми кудрями и серыми, слишком взрослыми для его возраста глазами, который вечно носился где не следовало и разбивал в кровь коленки о сырые булыжники Невского проспекта. Михаил встречал каждое утро в своем самом пафосном красном кафтане, с лицом, на котором навеки поселилось недовольство. Он ворчал, заставлял часами выводить пером вензеля и с отвращением смотрел на затянутое тучами небо новой столицы. Всё изменила одна глубокая ночь. Его разбудил тихий, неуверенный стук. На пороге, бледный как полотно, стоял Саша в длинной ночной рубашке, мелко дрожа.  — Михаил Юрьевич… мне страшно, — прошептал он, и голос его предательски дрогнул — Приснилось… что все утонули. И корабли, и люди… и папа… один… в воде… Весь гнев Михаила растаял перед этим детским, искренним страхом. Он молча отступил от двери, пропуская мальчика в комнату. Приглушенный свет свечи отбрасывал трепещущие тени на стены.  — Иди сюда, — его голос прозвучал неожиданно мягко. Почему-то сейчас он не мог позволить себе говорить с привычным раздражением, что-то внутри протестовало, стоило лишь мысли об этом просочиться в мозг. Он отвел Сашу к своей широкой кровати, поправил подушки и откинул краешек одеяла — Ложись. Здесь теплее. Саша робко устроился на краю, стараясь занять как можно меньше места, лишь бы не мешать учителю, но Михаил, тяжко вздохнув, лег рядом, оставив между ними почтительное расстояние. Он не знал, как утешать, но его большая рука сама нашла его маленькую головку, запутавшись в мягких каштановых кудрях. Его пальцы невольно начали медленно расчесывать спутанные пряди, и он почувствовал, как дрожь в тонком теле под рукой постепенно стихает.  — Спи. Это всего лишь сон, — пробормотал он глухо, удивляясь собственной несвойственной нежности. — Он мне снится часто, — тихо признался Саша, уже почти убаюканный этим нечаянным ласковым жестом — А еще… что я один.  — Глупости, — Михаил не отнимал руки, продолжая гладить его волосы. Это успокаивало и его самого — Я твой наставник. Моя обязанность, чтобы с тобой все было в порядке. И я никуда не денусь. Он пролежал так всю ночь, не шелохнувшись, охраняя сон ребенка, который был ему как заноза в одном месте. А под утро, глядя на его спокойное, безмятежное лицо, с удивлением обнаружил, что заноза эта… болеть перестала. Осталось лишь странное щемящее чувство нежности и желания защитить. С тех пор их странное сосуществование стало потихоньку превращаться во что-то иное. Михаил по-прежнему ворчал, но теперь, когда Саша, запыхавшийся, являлся с очередной разбитой коленкой, он не просто отчитывал его, а осторожно брал за руку, усаживал на скамью, доставал из кармана чистый платок, смачивал его из походной фляги водкой и, аккуратно прижимая к ссадине, бормотал: «Будешь знать, как не смотреть куда бежишь». Его большие, обычно грубые руки были удивительно ловкими и бережными в обращении с ранками. Саша, шипя от боли, смотрел на него уже не со страхом, а с затаенным любопытством и растущим доверием. Лето 1728 года они провели в поездке по Уралу. Остановившись в Екатеринбурге, Михаил ушел на совещание с управляющими заводами, наказав Саше «сидеть смирно». Вернувшись под вечер, он обнаружил, что мальчишки нет. Его нашли только через час. Возвращался не Саша, а некое чумазое существо в изодранном камзоле, с сияющими от восторга глазами и невесть откуда взявшимися ветками в спутанных кудрях. За ним, такого же цвета, семенил его лучший друг — Екатеринбург, мальчишка чуть помладше.  — Мы с Костей в тоннеле под заводом лазили! — радостно выпалил Саша, предвкушая похвалу — Там такой клад! Михаил, увидев это зрелище, побледнел, а затем побагровел.  — Ты… в каком руднике ты копался?! Иди сюда! Немедленно! Он взял Сашу за руку и почти потащил в покои, срывая с него испорченную одежду. Ворча и грозясь, он велел принести тазы с горячей водой и мягкие губки. Слуги хотели помочь, но он отстранил их.  — Это я сам. Чтобы неповадно было! И чтобы знал, какого это — отмывать последствия своих глупостей. Он усадил Сашу на табурет и с энергией, достойной лучшего применения, принялся его отмывать. Но по мере того как грязь сходила, обнажая чистую, детскую кожу, его движения становились менее резкими. Он аккуратно, почти нежно, промыл ему уши, тщательно прошелся губкой по каждому пальчику на его маленьких руках, вытер шею, ворча уже больше по привычке, чем от злости. Саша, видя, что буря миновала, расслабился и начал взахлеб рассказывать про подземные ходы и таинственный клад, который они искали с Костей. — Косте бы твоему по шее дать хорошенько, — бурчал Михаил, заворачивая его в большое мягкое полотенце и начиная вытирать с такой тщательностью, будто оттирал драгоценность — И тебе тоже. Чтоб неповадно было. Вон смотри, камзол новый испортил. Но когда чистый, переодетый в свежую рубашку Саша сияюще улыбнулся ему, Михаил не удержался и потрепал его по уже почти сухим кудрям, а затем неожиданно для себя легонько щелкнул его по носу. Сил ругаться на него не было, да и не хотелось особо. Саша очень Мише напоминал себя в детстве. Такой же непоседа, которому интересно все вокруг. Московский мягко улыбнулся и сказал:  — Иди ужинать, сорванец. Их дни текли размеренно, наполняясь тихим взаимопониманием. Михаил стал замечать, что Саша, увлекшись рисованием чертежей нового моста, мог забыть поесть. И вместо гневной тирады он стал молча ставить рядом с его бумагами кусок еще теплого пряника или кружку с горячим сбитнем. Саша в ответ начал оставлять на столе наставника подобранные на улице причудливые и красивые камушки или засушенные листья, молчаливые дары, которые Михаил аккуратно складывал в ящик стола. Однажды за уроком географии Саша сидел необычно тихим. Он не слушал о сибирских реках, а постоянно трогал пальцем губу, и на лице его читалась растерянность.  — Ты чего рот себе пальцы тянешь? — смягчив обычную нетерпеливость, спросил Михаил - Неужто проголодался?   — Зуб… он шатается, — с испугом признался Саша. В его глазах читался ужас перед чем-то непонятным и необратимым. Михаил отложил перо, подошел и опустился на одно колено перед ним, чтобы быть на одном уровне.  — Дай посмотреть, — Он аккуратно взял мальчика за подбородок, и Саша послушно открыл рот, языком показывая на зуб — Ничего страшного. Это молочный, на его месте новый, крепкий вырастет. Ты же растешь.  — Вырастет? — с надеждой переспросил Саша, доверчиво глядя в глаза напротив.  — Конечно. Но этот уже свое отслужил. Мешает. Надо помочь. Держись смелее. Ловким, точным и на удивление мягким движением пальцы Михаила обхватили шатающийся зуб. Саша зажмурился от страха, его рука инстинктивно вцепилась в рукав наставника.  — Раз! — сказал Михаил, и легкий щелчок возвестил о победе. Саша ахнул, и на глаза навернулись слезы больше от неожиданности и вида капельки крови, чем от боли. Михаил тут же подал ему заранее приготовленный мокрый платок, а его свободная рука легла на его вздрагивающую спину, совершая успокаивающие круговые движения.  — Прикуси. Молодец, смелый. Вон он, твой первый трофей, — он показал мальчику маленький белый зуб. Саша с благоговением смотрел на него на своей ладошке, уже забыв о слезах.  — А что с ним делать?  — Под подушку положишь. Ночью мышка прибежит, заберет его и оставит тебе грошик на новый, — неожиданно мягко сказал Михаил, все еще не убирая руки с его спины. На следующее утро под подушкой Саша действительно нашел блестящую новенькую монетку. Он так и не узнал, что мышь, принесшая ее, была высокая, строгая и носила красный кафтан. Но самыми трудными были петербургские белые ночи. Солнечный свет едва скрывался за линией горизонта, и уснуть было невозможно. В одну такую ночь Саша, измученный бессонницей, снова пришел к Михаилу, робко постучав.  — Не спится, — просто сказал он, стоя в дверях, потирая кулачком глаз. Михаил отложил книгу, потерев переносицу.   — Ну, иди сюда. Места хватит, — он откинул тяжелое одеяло. Михаил уложил его, поправил подушку и сел на край кровати. Глядя в окно на светлое небо, он неожиданно начал рассказывать. Не поучения, не латынь, а сказку. Старую московскую сказку, которую ему самого в детстве рассказывала нянька. — Жил да был в далеком царстве, за тридевять земель, Кот Баюн. Не простой кот, а волшебный. Сидел он на высоком-высоком железном столбе и песни пел...  — А почему на столбе? — тут же послышался вопрос от Саши, устроившегося поудобнее и уже с интересом смотрящего на наставника.  — Чтобы дальше было слышно. И чтобы его самого никто не достал. Так вот, пел он песни. И если кто добрый и уставший его песню услышит, тот засыпает сном крепким-крепким, и снятся ему добрые сны. А если кто со злым сердцем идет, того кот своими сказками усыпляет навеки.  — А он страшный? — прошептал Саша, глаза которого уже начали слипаться. Его рука потянулась и легла поверх руки Михаила, лежавшей на одеяле.  — Нет. Он мудрый. У него глаза как зеленые огоньки в темноте светятся, а шерсть серая, как петербургский туман. И мурлычет он так громко, что по всему лесу разносится, будто колокол... — голос Михаила, непривычно тихий и глуховатый, был похож на то самое мурлыканье. Он не стал убирать руку, позволив маленьким пальцам сжимать его большой палец. Саша хотел спросить, бывал ли Михаил в том лесу, но не успел. Дыхание его выровнялось, веки сомкнулись. Рука, сжимавшая палец наставника, постепенно разжалась, оставаясь лежать на его ладони. Михаил сидел с ним еще долго, даже после того, как сказка закончилась. Он смотрел, как спит этот вечный непоседа, этот символ всего нового, что так раздражало его, старого московского боярина. Он осторожно, чтобы не разбудить, поправил сбившиеся кудри на его лбу, и его пальцы на мгновение задержались на его щеке, ощущая детскую мягкость кожи. В его сердце не осталось и следа от былой ненависти. Была только странная, глубокая, всепоглощающая нежность и чувство ответственности. Он охранял не столицу. Он охранял своего мальчика. Кажется, Михаил за эти несколько лет получил самый важный урок за всю свою долгую жизнь.