sub rosa

      Каин заходит в исповедальню, зная заранее — по ту сторону решетки его ждут двое. Он делает вид, что все происходит по правилам — будто он не знает того, кто за ширмой, и будто бы он — обычный священник, готовый помочь очередному грешнику искупить все дурное — перед Господом. Между делом вспоминает слова почившего наставника: «душа должна быть чистой, а плоть — сдержанной. Умерщвляй желание, чтобы помыслы твои были светлыми». Каин помнит, как повторял эти слова прихожанам, глядя на их потупленный взор. Говорил — внушал, говорил — верил сам, либо, по крайней мере, старался. Догмы окончательно рассыпались прахом, когда он переступил порог этой заброшенной церкви, зная, кто и зачем ожидает его здесь. Ряса, уже давно непривычная к телу, ощущается карикатурно-лишней. Каин стал в немилости у Бога, если был когда-то вообще, но помнит, с чего подобает начать. Присаживается на скрипучую скамью, прикрывает глаза и начинает говорить. Размеренно, отстраненно, почти бесцветно, будто это и правда будничная исповедь, которые он проводил каждый день когда-то давно:       — Да поможет тебе Господь открыть свое сердце, Сын мой.       Авель стоит на коленях, упираясь ладонями в пол. В маленькой комнатушке тесно и душно, приходится скрыть крылья — становится жарче, когда Пилеон, находящийся так невозможно рядом, прижимается грудью к спине, по-хозяйски раздвигает полы рубашки и лезет ниже, под пояс. Металлические кольца жалят холодом кожу внизу живота, когда Пилеон обводит шрамы кончиками пальцев. Авель вздрагивает и откидывает голову назад, на плечо Пилеона — губы оставляют смазанный поцелуй где-то за ухом.        — Прости меня, Отче, ибо я…       — Ибо я совратился, — Пилеон подначивает сладким шепотом, — дава-а-а-й, ангелочек, скажи ему, как ты хочешь меня. Хочешь нас.       — … ибо я согрешил, — Авель сдавленно шепчет, когда рука Пилеона ползет все ниже и ниже, нежит внутреннюю сторону бедер.        — Не бойся признаться во грехе. Все, что ты скажешь, останется между тобой и Богом, — Каин отвечает все также строго и без эмоций.       — И мной, — снова шепчет Пилеон, опаляя кожу Авеля жаром и прикусывая мочку его уха.        Авель больно кусает губу, когда Пилеон наконец-то касается его члена, когда нарочито медленно двигает рукой, лаская так, что внутри все скручивается от сладостного нетерпения — Авель вспоминает все, что удалось выудить из памяти Каина: он так хорошо помнит эти настойчивые прикосновения — он прекрасно помнит, как можно быть в этих руках. Авель знает то, чего не должен — как Пилеон соблазнительно стонет и закатывает глаза, если его поцеловать чуть ниже ключицы; знает, что любит кусаться, дразнить и говорить грязные вещи в процессе. Знает, что можно потрогать его крылья, слега оттягивая перья, чтобы довести до исступления. Авеля к Пилеону тянет до жути — вполне объяснимо — каинова сущность оказалась намертво впаяна внутрь, разделил с ним все — и эту привязанность в том числе. Авель знает всю страсть Пилеона, как на собственной коже, будто сам был там, сам коротал в его объятиях все эти стылые сибирские ночи.       — Когда ты исповедовался в последний раз?       Голос Каина звучит выверено сухо, и может показаться, что он невозмутим, как на обычной исповеди. Каин же за ограждением стискивает челюсти так, что становится дурно — расслабляет воротник с колораткой, силясь унять жар. Внизу все болезненно тянет, и он трогает себя через рясу. Крест на руке ощутимо ерзает о нежную плоть через ткань — не обращает внимания. Складывает руки в молитве, когда святой, имени которого он не помнит, смотрит с разбитого витража.        — Никогда.        — Что же тогда тревожит твое сердце, Сын мой, почему решил прийти ко мне сейчас?        — Хочу очиститься. Я ошибался, много. Я сомневался. Я завидовал. Я возгордился. Я думал злое на брата…       — И желал его, — Пилеон подсказывает снова, — скажи, что желал его.        — И желал его.       Каин слышит, как Авель едва различимо стонет, как шуршит одежда, как шелестят крылья Пилеона. Зубами стягивает крестик с запястья — цепляется за остатки мнимой веры. Закусывает четки, чтобы не стонать самому — расстегивает свое одеяние, приспускает штаны и касается себя уже более смело, проводит рукой по всей длине, представляя, как раньше, что свои руки — его. Их разделяет только тонкая резная решетка, и хочется сломать эту преграду, но нельзя нарушать таинство. Каин стискивает зубы еще, когда сильнее сжимает кулак вокруг своего члена — когда слышит, как Авель почти что скулит там, за ограждением. Видит лишь нечеткие силуэты, но воображение дорисовывает все остальное.        Пилеон придушивает Авеля за горло — ощущает, как отчаянно и непозволительно живо бьется пульс под кончиками его пальцев — мог бы убить его, если бы искренне захотел. Но хочет его — действительно искренне, и вместе с этим толкается внутрь. Авель выгибает спину, подается бедрами назад — чувствует, как Пилеон растягивает его, как двигается внутри, и это почти кружит голову, сводит с ума — хочется острее, хочется глубже. Негде развернуться, приходится опираться прямо на перегородку. Осознание, что Каин знает и слышит, возбуждает только сильнее — хочется громко простонать. Пилеон прикрывает рот Авеля ладонью, проводит пальцами по нижней губе, скользит ими в рот — Авель послушно обхватывает их губами и проводит по каждому языком.        — Тогда исповедуйся. Открой свою душу Господу нашему. Покайся… Во… Грехах… Своих… — говорить неизменно ровно Каину становится сложнее, когда он настойчивее толкается в собственную ладонь.        — Я желаю его до сих пор, — бормочет Авель, прикусывая палец Пилеона, — я отрицал, что это так, но, о Боги, как же я его желаю. И не только его одного. Я желаю сразу двоих…        Повторяет и сомневается сразу в себе, его ли желание — двое, или то — похоть Каина, что сожрала все внутри, выжгла грешным все светлое, или светлого — не было никогда?        — Вот так, — Пилеон запрокидывает голову Авеля на себя, тянет за распущенные волосы — небрежно целует, тихо шипит прямо в губы, — признайся ему во всем, не лги в доме Божьем.        — Я желаю быть под их взглядами. Желаю быть под их руками. Быть между ними, быть с ними.        — Продолжайте же, Сын мой. Расскажите, кто же второй, кого вы вожделеете? — Авель готов поспорить, что глаза Каина сейчас горят красным, а на губах — ухмылка, почти издевается — прекрасное зрелище.       — Д-демон, — Авель почти задыхается, когда Пилеон вбивается в него жестче, — воистину искуситель, Святой Отец… Я раньше его терпеть не мог, а теперь я хочу его так, что колени срываются в дрожь. Хочу их обоих… И обоих терпеть не мог.       — Терпеть не мог, а теперь хочешь нас? Хочешь его? В чем же, ангелочек, в его страшном грехе? В его гневе? В том, как он убивал тебя? — Пилеон не унимается, шепчет, распаляя и себя, и Авеля.       — Я хочу принять его… Во всем. В себе. Как тебя сейчас, — последнее Авель говорит полушепотом, чтобы только Пилеон слышал его.        — Что еще? — Настаивает Пилеон, ускоряясь, — ты же помнишь, ты же чувствовал все, из-за него.        — Чувствовал, да. И ненавидел. Вернее, я хотел… Хотел тебя ненавидеть — но его проклятая любовь к тебе мешала, вытесняя остальное. Но было еще во мне — мое — я правда завидовал. За твои слова, за то, как он стонет из-за тебя, за то, как он смотрит на тебя. А теперь… Я хочу стать нужным. Вам обоим. Я хочу вас… любить. Тебя и его.       Пилеон движется уже почти без сдержанности — набирая темп, поддразнивая, и с каждым толчком дыхание Авеля сбивается, превращается в хрип. Рубашка сползает с плеча, оставляя бледную кожу на тусклом свету — он дрожит всем телом, сжимает деревянный узор на решетке еще сильнее. Каин слышит все: каждый влажный толчок, каждый стон, каждый вдох. Он трясется, напрягая бедра, двигает ладонью вверх-вниз все быстрее и быстрее, доводя себя до края.        — Ты раскаиваешься в своих грехах? — Голос Каина дрожит едва-едва, переходит в мольбу.       — Всецело, Отче.        — Сказал же, не лги, — Пилеон с силой сжимает челюсти на бледной коже Авеля — прямо на его шее. Возможно, останется новый рубец.       Авель вздрагивает весь, выгибаясь еще — он не испытывал ничего подобного раньше. Чувствует, как теплые волны идут по телу, сосредотачиваясь внизу; чувствует, как ноет его член, когда Пилеон снова накрывает головку ладонью, и по кругу водит по ней большим пальцем.        — Я не могу больше, это слишком, я… Я сейчас…        — Можешь, — выдыхает Пилеон, целуя Авеля в оголенное плечо, — должен.        С губ Авеля срывается стон, когда он не выдерживает и кончает, впервые так ярко, так плывет перед глазами все, морочит запах ладана и горелого воска — еще в своей первой жизни он стыдливо думал о Каине, представлял себя под ним или его — под собой, и быстро доводил себя до разрядки собственными руками, зарекаясь, что после такого не будет играть в Вагат с кем бы то ни было — и то чувство даже близко не было этим. Пилеон вбивается в обмякшее тело еще пару раз, прежде чем кончить следом — вязкая белесая жидкость стекает по измордованному шрамами бедру, Авель собирает несколько капель пальцем и пробует на вкус.        Каин слышит их пылкие перешептывания и сладострастные стоны, которые они оба уже совсем не стараются спрятать, наслаждаясь друг другом. Слышит, как Пилеон достает из Авеля член, и как Авель облизывает свои пальцы. Каин помогает себе кончить тоже — не обращает внимания на то, что сам стонет в голос и пачкает черную ткань одежды. Убирает прилипшие пряди со лба, разжимает челюсти, четки падают с губ на колени.        — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Разрешаю тебя от грехов твоих, — Каин делает паузу, стараясь восстановить дыхание, — и отпускаю.        — Аминь, — два голоса в унисон. Один — почти насмешка, второй — едва облегчение.        Каин льнет лбом к решетчатой перегородке, поднимает дрожащую руку — упирается ладонью в шершавое дерево. Мгновение было спокойно, беззвучно — но вдруг с той стороны его руки коснулись другие пальцы — до сих пор носившие в себе тепло, знакомые до боли — Авель; и почти сразу же сверху их накрыла ладонь Пилеона — его кожа была прохладнее, а прикосновение — более твердое и уверенное. Кольца впились в костяшки, и это оказалось почти блаженно. Каин остался сидеть — так, переплетаясь фалангами с ними двумя. Раскрасневшийся, растрепанный — лик святого все еще смотрит на него с витража с неразборчивым выражением. Каин, вопреки всему, не отводит взгляд.