Замечательный предел

Странности начались почти сразу, но Ирина Вячеславовна Лыкова до поры до времени предпочитала закрывать на них глаза. В конце концов, не каждый день тебе пишет любимая племянница, с которой вы не общались пять лет. В её воспоминаниях Соня была тихой и приятной девочкой. Всегда вежливая, аккуратная, старательная, но не особенно талантливая. Она как будто была и не была одновременно, стараясь занять как можно меньше пространства. Её мать, сестру Ирины Вячеславовны, это всегда раздражало. После той ссоры, заставившей сестёр прекратить общение, Лыкова продолжала писать своим племянницам, но тем, видимо, запрещено было отвечать. И вот — это сообщение, скорее даже письмо, длинное и чрезвычайно вежливое: Соня поступает в университет и просит тётю пустить её пожить к себе до тех пор, пока не дадут общежитие. Лыкова тут же решила, что пригласит племянницу остаться у неё. Ну а что - квартира большая, живёт она одна, а девочке, конечно, будет проще жить в домашней обстановке, нежели в каком-то обшарпанном клоповнике. Спустя пару дней после письма возникли первые вопросы — а почему Соня поступает не в родной Санкт-Петербург, а в их маленький, не особенно знаменитый своими университетами город? Неужели её начали интересовать всякие ракетно-инженерные специальности? К тому же, по подсчетам Ирины Вячеславовны, школу она должна была окончить год назад, а ее мать не позволила бы ей взять свободный год. Возможно ли, что Соня перепоступает? Впрочем, тут ответы вытекали друг из друга — строгие родители, поспешный выбор специальности и перепоступление в город, где живёт родная тётя. Что бы там ни случилось, она не станет ругать Соню. Всё к лучшему. В солнечный августовский день Ирина Вячеславовна приехала на вокзал. Жара обрушилась внезапно: ещё вчера все кутались в пиджаки, а уже сегодня находиться на солнце было просто невозможно. Но на вокзале не было навесов, и разношерстная толпа в ожидании поезда была обречена истекать потом под обжигающими лучами. Но вот закаркали громкоговорители, вдалеке послышались гудки, и поезд вынесло к платформе. Началось движение, люди засуетились, часть бросилась к дверям, другая повалила наружу, а третьи принялись расталкивать всех в поисках тех, кого встречали. Всё забурлило и так же внезапно схлынуло, когда, не простояв и пяти минут, поезд снова тронулся, и вскоре о его присутствии уже ничего не напоминало. Она узнала Соню не сразу, пятилетняя разлука дала о себе знать: девочка сильно выросла, вытянулась, остригла косы и приобрела синяки под глазами. А вот сами глаза не изменились вовсе — так и остались светло-серыми и грустными, как у бульдога. Они неловко обнялись, дотащили вещи до машины и начались неуклюжие расспросы. Родственники были в порядке, дела шли хорошо, никто не болел и не развёлся. Конечно, следующим был вопрос про учёбу. — Я поступила в прошлом году на экономический, как родители и хотели, — Соня потупила взгляд. — На платное, на бюджет мне не хватило баллов. Но я не смогла там учиться и отчислилась. — Ничего страшного, бывает! — поспешила утешить её Ирина Вячеславовна. — Искать себя в твоём возрасте — это нормально. — Спасибо. Повисла неловкая тишина - Лыкова ждала, что племянница продолжит общение сама, но той, видимо, было достаточно уже сказанного. — А на что ты теперь поступаешь, Соня? — На прикладную математику. Я пересдала ЕГЭ, подала документы. Мне остаётся только предоставить им оригиналы. — Какой интересный выбор! — искренне удивилась Ирина Вячеславовна. — Мне всегда казалось, что ты должна пойти на что-нибудь творческое. А почему решила поступать именно к нам? Соня отвернулась и уставилась в окно, а затем резко повернулась обратно, и Лыкова увидела на её лице ухмылку. — Здесь учиться легче, чем в Питере, да и баллы значительно ниже, — ответила племянница весело. — Получу бакалавра, а дальше посмотрим, как пойдёт, может, вообще решу выбрать другую специальность в магистратуре. А может, пойду работать, посмотрим. Ирина Вячеславовна кивнула, удивлённая такой сменой настроения, а Соня продолжала: — Кстати, если вам интересно, как отреагировала мама, то знайте — плохо. Я её вчера перед отъездом обрадовала. Видели бы вы её лицо! Теперь, наверное, она и со мной общаться не захочет, — Соня рассмеялась. — Не знаю, что обидело ее сильнее: что я бросила учёбу, за которую они платили, или что я еду к вам. Эта резкая смена тона стала второй и основной странностью. И если сначала Лыкова пыталась списать это на молодость и запоздалый пубертат, то чем чаще она с этим сталкивалась, тем сильнее это её пугало. Ирина Вячеславовна была учительницей в музыкальной школе и с подростками работать привыкла. Однако ни у кого из них характер не менялся, словно по щелчку выключателя. Через несколько недель она даже начала понимать, в какие моменты эта перемена происходит. Соня сама по себе осталась почти той же, что и раньше. Застенчивая, тихая, ответы из неё нужно было тянуть клешнями, а те, что вытягивались, были короткими и сухими. На лице у неё почти всегда царило выражение печального спокойствия, и рассмешить или разозлить её было почти невозможно. Другое дело было, когда речь шла о чем-то неприятном. Подробные расспросы про семью или про учёбу всегда приводили к появлению “Сони №2”. Она улыбалась, смеялась, болтала много и не всегда по делу, а самое главное — любила язвить. И если первая Соня старалась слиться с пейзажем и привлекать к себе как можно меньше внимания, то вторая версия, наоборот, терпеть не могла, когда её игнорируют. Ирина Вячеславовна так и не смогла решить, какой вариант нравится ей больше, но этот феномен её определённо пугал - впоследствии ей даже начало казаться, что у племянницы в такие моменты темнеет цвет глаз. Уговорить Соню остаться жить у тёти получилось довольно быстро. Однако она настояла на том, что сама будет покупать себе продукты и вещи, а также будет готовить и помогать по дому. Когда Ирина Вячеславовна поинтересовалась, откуда она собирается брать деньги, оказалось, что у Сони есть некая онлайн-подработка. Она объясняла ей, чем именно занимается, но Лыкова не особенно поняла. Не наркотики или проституция — и то славно. Через пару дней после приезда племянницы она также написала короткое сообщение её матери, чтобы та не волновалась и не искала дочь. Ирина Вячеславовна была совсем не похожа на свою сестру — ни внешне, ни характером. Сонина мама была женщиной жёсткой и целеустремлённой: ещё лет в пятнадцать она сообщила сестре о своём решении переехать в большой город и найти там мужа, и так она и сделала. Её супруг был человеком вполне состоятельным, но не богатым, и их отношения чем-то напоминали коммерческую сделку, впрочем, возможно, Ирина Вячеславовна просто завидовала. Факт оставался фактом: спустя всего три года с момента свадьбы о любви или хотя бы о дружбе речи там не шло. Сама Лыкова была искателем и до сих пор не знала, чего хочет от жизни. Много всего было: и учёба на непопулярной специальности, и попытки создать собственную группу, и десятки неудачных отношений. Возможно, ей не хватало усидчивости, чтобы по-настоящему чего-то добиться, а может, ей просто не везло. Факт оставался фактом: пока её сестра отправляла первого ребёнка в школу, Лыкова выхаживала их больную мать. А когда та скончалась, внезапно появились претенденты на наследство. Тогда она разозлилась, но не захотела ссориться с сестрой, поэтому в конце концов было принято решение, что Ирине Вячеславовне достанется квартира, а сестре — дача. К своим племянницам Лыкова ездила редко, но очень любила эти поездки. Их было двое: Соня — младшая, и Регина — старшая. Последняя была родительской гордостью и светом в окошке, вечно занятая на сотне секций. Соню с её любовью к рисованию часто никто не замечал. Ирина Вячеславовна всегда привозила девочкам подарки и старалась проводить с ними побольше времени, особенно с Соней, которая, как ей казалось, терялась на фоне бойкой сестры. В последнюю такую поездку, на Новый год, Лыкова осталась с заболевшей племянницей дома, пока её родители с Региной поехали кататься на лыжах. Соня тогда рассказала ей, что хочет поступить в художественный вуз и стать аниматором, но родители настаивают, чтобы она шла либо на юриспруденцию, либо на экономику. После этого у Ирины Вячеславовны с сестрой состоялся серьёзный разговор, в ходе которого оказалось, что она — “прожигающая жизнь неудачница". После этого Лыкова собрала вещи и уехала, и с тех пор они с сестрой не общались. Соня быстро освоилась на новом месте, да и соседкой она была приятной — чистоплотной и тихой. Вот только она часто разговаривала по телефону, и Ирину Вячеславовну это не волновало ровно до того момента, пока однажды, вернувшись с работы пораньше, она не заметила, что у Сони нет ни телефона, ни наушников, и она просто разговаривает сама с собой. После этого случая Лыкова стала прислушиваться к разговорам. — Ты хотела на эту специальность, вот ты и сиди на лекциях, — ворчала Соня за дверью. Затем, после небольшой паузы, она продолжала, словно отвечая кому-то: — Попросить старосту отмечать? — Ладно, ты права, на тройку как-нибудь сдадим. Ирине Вячеславовне было очень стыдно, что она не доверяет племяннице, но всё это было слишком подозрительно. В другой раз очередной такой односторонний диалог закончился тем, что дверь на кухню, до этого прикрытая, распахнулась и ударилась о стену. При этом окна были закрыты и никаких сквозняков замечено не было. А ещё Соня часто оставляла включённым ноутбук с каким-нибудь фильмом или сериалом, хотя сама при этом либо не смотрела, либо и вовсе была в другой комнате. Ирина Вячеславовна начала подозревать что-то неладное. Всё ещё уповая на стресс, связанный с переездом или на что-то похожее, она пыталась разговорить Соню. Та сначала отмалчивалась, потом отвечала привычным "всё в порядке" и наконец, когда расспросы совершенно ей надоели, решила подключить версию номер два. — Просто пойми, я волнуюсь за тебя и хочу как-нибудь помочь, — говорила в сотый раз Ирина Вячеславовна, ставя перед племянницей чашку чая. Они сидели на кухне, было тёплое сентябрьское воскресенье, и из открытого окна было слышно, как веселятся дети на улице. В вазочке на столе лежали крекеры с крупными кристалликами соли. — Простите, но я не понимаю, о каком таком моём поведении вы говорите, — сказала Соня, отхлебывая чай. Ирина Вячеславовна вздохнула и терпеливо начала объяснять. — Я имею в виду твои резкие смены настроения. — Какие смены настроения? — Ты иногда начинаешь внезапно смеяться, улыбаться, болтать, хотя зачастую молчишь. — Не понимаю, о чём вы, — она улыбнулась. — Мне очень приятно, что вы беспокоитесь обо мне, но всё в порядке. Просто, понимаете, я стесняюсь, и мне сложно полностью быть собой в вашей компании. — Но тебе нечего стесняться. И пожалуйста, обращайся ко мне на ты, мы же друг другу не чужие. — Конечно, я буду стараться, — отмахнулась Соня и потянулась за крекером. — Послушай, я ведь правда хочу как лучше, почему ты продолжаешь делать вид, будто ничего не происходит? — Потому что ничего не происходит, — Соня откусила крекер, и он раскрошился ей на футболку. В этот момент её как будто передернуло — секундная судорога, и выражение на лице стало привычно потерянным. — Ты в порядке? Подавилась? — Н-нет, всё хорошо, — промямлила Соня и оглянулась за спину. Лыкова прищурилась, а затем сказала: — Вот именно о таких сменах настроения я и говорю. Соня посмотрела на неё испуганно, открыла рот, закрыла, а затем снова открыла, но слова уже были не её, а как будто продиктованные кем-то: — Простите, не понимаю, о чём вы. Мне, к сожалению, пора бежать, до свидания. Вернусь поздно, — протараторила она, встала и вышла, оставив наполовину недопитую чашку на столе. Этот эпизод потом долгое время не давал Ирине Вячеславовне покоя: если до этого она видела резкие переходы только из первой версии во вторую, то здесь случилось обратное, и у этого тоже наверняка была своя таинственная причина. Когда разговоры не дали ожидаемого результата, Лыкова решила зайти с другой стороны, хотя её подруги и коллеги, которым она рассказывала об этой ситуации, настоятельно рекомендовали ей оставить девочку в покое: в конце концов, она ей не дочь и уже вполне взрослая, чтобы самостоятельно со всем разобраться. Одна из советниц предположила, что девочка просто употребляет что-нибудь, вот и происходят сдвиги в сознании. Тогда Ирина Вячеславовна задумалась о том, чтобы отвести Соню к врачу. Та не особенно сопротивлялась, но сказала, что все расходы тёте придётся взять на себя, потому что её саму ничего не беспокоит, а денег на подобное нет. Однако ни анализы, ни визиты к психологу и психиатру никаких аномалий не выявили, по всем показателям девочка была здорова и ничего запрещённого не употребляла. Да и вряд ли бы могла, как потом часто упрекала себя Лыкова. Соня вела себя идеально, никогда не возвращалась позже девяти вечера, да и вообще предпочитала в основном сидеть дома, закрывшись в выделенной ей комнате, разговаривая с кем-то по телефону или, как подозревала Ирина Вячеславовна, сама с собой. В начале октября Лыковой удалось подслушать следующий монолог: — Нет, мне приятно, что она обо мне заботится, и мне нравится здесь жить, но все эти попытки докопаться до правды... — была ночь, и Соня, видимо, думая, что тётя спит, говорила тихо, но не шептала. — Конечно, я не предлагаю съезжать, но что, если она всё узнает? — Почему ты так уверена, что это невозможно? — Ладно, ты, наверное, права. — Я ничего не предлагаю, просто... Это как-то несправедливо по отношению к ней, тебе так не кажется? — Нет, конечно, я не собираюсь никому ни о чём рассказывать, прости. Подожди, почему ты всегда уходишь... — Ладно, до завтра, — Соня вздохнула, и было слышно, как она падает на кровать. Всё это, а также обилие открыток с иконами от коллег и их же увлечение всяким эзотерически-потусторонним, зародило в душе Ирины Вячеславовны недоброе подозрение. Сама она суеверной не была: максимум плюнуть три раза через плечо или дотронуться до пола, возвращаясь за забытой вещью, ну и увлечение йогой лет десять назад. Однако всё происходящее в доме наводило её на странные мысли, которые она вначале старалась отбросить, но затем все сильнее укреплялась в них. Произошло это в один из тех дней, когда Ирина Вячеславовна, в очередной раз пытаясь выяснить секрет того случая с крекером, подсунула Соне арахис в соли. Первая версия спокойно съела орехи, и ничего дурного не произошло, а вот вторая избегала их всеми возможными способами. Чувствуя себя невероятно подлой, но не способная отказаться от затеянного эксперимента, Лыкова решила устроить ловушку: покрыла орехи шоколадом и, когда подвернулся случай, предложила их “второй Соне”. И это сработало: племянницу передернуло, как в тот раз, и ухмылка сменилась удивлением. На следующий день арахиса в холодильнике не было, и когда она спросила о нём у Сони, та с наигранным спокойствием ответила: — Арахис? Вы про вчерашние конфеты? Простите, мне показалось, что они испортились, и я их выкинула. Было ли это объявлением войны? Возможно. Ирина Вячеславовна не сдалась, но теперь Соня №2 стала намного внимательнее к тому, что ест, да и её появления сократились. Дело было в соли — Лыкова уверилась в этом окончательно, когда "случайно" просыпала ее на племянницу, и та, вскрикнув, как от боли, вернулась в своё более привычное состояние. Ирину Вячеславовну это напугало — сразу в голову полезли все фильмы про экзорцистов и почему-то "Вий", хотя в нём о соли не было ни слова. Но именно Гоголь подтолкнул её к новой идее: однажды, по дороге домой с работы, она услышала, как звонят колокола в небольшом храме неподалёку, и их мелодичная перекличка, знаменующая начало службы, нашептала ей ответ на вопрос, за который ей было стыдно: "Может ли быть такое, что Соня одержима нечистой силой?". С церковью, как и многие люди, рождённые ещё во времена Советского Союза, Ирина Вячеславовна была не слишком знакома, да и верующей себя не считала. Самым логичным ей показалось взять Соню №2 и просто завести её на территорию храма, и если в момент, когда она переступит через порог, случится метаморфоза, значит, её худшие опасения верны. Под предлогом проведения экскурсии по городу Лыкова вытащила племянницу погулять в одно из октябрьских воскресений. Их город, хотя и стремился в последние годы стать более туристическим, представлял собой типичный российский провинциальный центр — площадь Ленина с памятником Ленину, проспект Ленина, улица Ленина. Всё это украшали разбросанные то тут, то там памятники разных эпох — дореволюционные доходные дома и особняки смешивались со сталинками, хрущёвками и застеклёнными новостройками, превращая пейзаж в затейливый архитектурный калейдоскоп, нуждающийся в реставрации. В центре это ощущалось не так сильно, но чем дальше от основных улиц отходил незадачливый гость города, тем сильнее осознавал, в каком плавильном котле он очутился, когда частные сектора и покосившиеся деревянные домики вдруг начинали сменяться пластмассовыми панельками. Храмов в центре было много, но работал только один. Остальные до сих пор не успели преодолеть наследие советских времён и теперь медленно восстанавливались. Ирина Вячеславовна каждый раз со вздохом вглядывалась в стены одной из церквей, в которой располагался музей и который теперь правдами и неправдами пытались оттуда выкурить. Ей всегда казалось, что именно здание придаёт экспозиции какой-то особенный, внушительный шарм. В единственный работающий храм, якобы для осмотра достопримечательностей, Ирина Вячеславовна и повела Соню, остановившись с ней до этого у новенького памятника не пойми чему, который столичные туристы успели натереть до блеска. Стоя перед памятником, она нарочно завела разговор про свою сестру. Племянница держалась долго, но в итоге не выдержала. Когда они вошли в церковь, Соня продолжала ухмыляться и отпускать нелестные комментарии по поводу родителей. Ирина Вячеславовна не отчаялась, надо было попасть в основную часть здания, прежде чем делать какие-либо выводы. Надев поношенные кем-то платки, она открыла тяжёлые деревянные двери и пропустила Соню вперёд. Народу было немного — парочка старушек, раскиданных у стен, и служительница, убирающая огарки свечей. Соня подошла поближе к алтарю и стала вглядываться в лики святых. Ирина Вячеславовна всё это время пристально наблюдала за ней, пытаясь понять, случилась ли метаморфоза или нет. Могла ли она пропустить момент, когда она вздрогнула? — Что вы, ждёте, что из меня бесы полезут? — Соня резко обернулась и уставилась ей в глаза. — Простите, Ирина Вячеславовна, вынуждена вас разочаровать, это так не работает. Позвольте поинтересоваться, у вас что, нет собственных дел, что вы так настойчиво лезете в мои? Ваша проблема в том, что вы просто не можете смириться с тем, что у меня есть характер и право сказать нет, что я больше не девочка из ваших воспоминаний. Вот и ищете этому всяческие оправдания, даже вот такие бредовые, — она обвела стены храма рукой. — Мне приятно ваше внимание, но может быть, вы переключите его на себя саму? Или, может, дело в этом храме — недостаточно намоленный, чтобы изгонять бесов? Ирина Вячеславовна в растерянности открыла рот и простояла так почти минуту — это был первый раз, когда она обратилась к ней по имени-отчеству, и это звучало как оскорбление. И хотя сказано ей было много, почему-то именно это обращение врезалось ей в голову. Возможно, Соня была права - она и впрямь просто не может смириться с тем, что племянница изменилась. Но это все еще не объясняло странной второй личности и реакции на соль. После того, как храм не помог, она предприняла ещё несколько попыток прийти к вере: и святой водой Соню поила, и просфоры приносила, но результат всегда был никакой. — Ириш, хватит заниматься глупостями, — посоветовала ей однажды подруга. — Что ты, себя не помнишь в её возрасте? Перебесится. Дело шло к ноябрю, холодало, вскоре обещал выпасть первый снег, и Ирина Вячеславовна, пытавшаяся всеми силами заставить себя оставить эту затею, дошла в муках борьбы совести с любопытством до предела. Одна из её коллег была экспертом в паранормальном — по её же собственным утверждениям, пришельцы похищали её минимум три раза, порчу от соседки она умела снимать за пять минут, а Земля была плоской, как тарелка, что доказывали различные исследователи. В коллективе над ней слегка посмеивались, но сами иногда ходили к ней за толкованием, когда начинали сниться особенно пугающие кошмары. К ней-то Ирина Вячеславовна и решила обратиться в качестве последней отчаянной надежды, как хватающийся за соломинку утопающий. Выслушав её жалобы, коллега понимающе покивала и, сообщив, что ситуация очень серьёзная и здесь требуется профессионал, поделилась с ней контактами какой-то проверенной гадалки. Какой же невероятно глупой чувствовала себя Ирина Вячеславовна, когда записывалась к ней на приём, шла в офис и садилась в кресло. Это было для неё нечто сродни личному поражению. Офис эзотерической советницы оказался очень даже опрятным, но при этом слишком офисным. К сожалению, парочка свечей, карты Таро и мрачная скатерть не смогли изгнать дух экселя, впитавшегося в навесные потолки с квадратными лампами, чёрные кожаные стулья и белые стены. Сама гадалка тоже казалась похожей скорее на старшего менеджера — блузка, очки, юбка-карандаш и нелепая шаль, напоминающая скорее об учительнице литературы, чем о мантии мага. Для полного ощущения бутафории ей не хватало только хрустального шара и пластикового черепа на полке. Она выслушала рассказ Ирины Вячеславовны, покивала, порасскладывала таро, поинтересовалась датами рождения и знаками зодиака, недовольно покачала головой и спустилась к пространным объяснениям про магов, лун, рыб, скорпионов и смерть. Лыкова всё это слушала, кивала и чувствовала, как половина её и без того небольшой зарплаты с характерным звуком смывается в никуда. Она злилась на себя — и за внезапную порывистую глупость, и за неправомерное любопытство, и за недоверие к Соне, которая просила её вовсе не о такой помощи. — Исходя из всего вышеперечисленного, могу предположить, что ваша племянница столкнулась с одержимостью, — подвела итог гадалка своим монотонным голосом. — Это иногда случается, хотя и довольно редко. Судя по тому, что освящённые предметы на неё не действуют, да и дьявол нам не выпал, скорее всего, это обычный дух. Не переживайте, избавиться от него довольно просто. Вам нужно дождаться, когда ваша племянница снова будет одержима, поставить её к стене, обколоть булавками и обвести мелом её тень. Чтобы она не сбежала, предварительно насыпьте вокруг неё круг из соли. Когда закончите, дух будет прикован к стене. Выведете племянницу из круга. Возьмите нитку, обведите контур тени и сожгите её, тогда дух сгорит вместе с ней. Ирина Вячеславовна смотрела на неё с круглыми глазами и пыталась понять, что происходит. Но гадалка, кажется, была совершенно серьёзна. — А могу я как-нибудь увидеть этого духа? — зачем-то спросила Лыкова. — Да, когда вы выведете племянницу из круга, можете взять зеркало и посмотреть на меловой контур через плечо. Домой Ирина Вячеславовна возвращалась на ватных ногах. В голове была какая-то страшная неразбериха: интерес к тому, чтобы проверить предложенный метод, смешивался с непонятно откуда взявшимся чувством вины. Если это не сработает, то как она будет выглядеть в глазах Сони? А если сработает, то разве не с этим "духом" племянница постоянно разговаривает? Они вроде неплохо ладят, смеются и так далее. Соня №2 ведь и правда её раздражает, она даже называет её "два" в своей голове, будто это действительно нечто потустороннее. А какие у неё есть основания верить в эту теорию? Свои собственные невнятные подозрения? С этими мыслями она зашла в магазин и купила там мел и булавки, уже прикидывая, в какой из комнат ей наименее жалко испортить обои. Соню она застала дома. Та сидела за компьютером и делала какой-то отчёт по учёбе. Полупустая чашка кофе рядом говорила о том, что продолжается это уже довольно долго. — Сонечка, прости, что отвлекаю, — начала Ирина Вячеславовна, постучавшись предварительно в дверь, — но какой у тебя рост? — Вроде бы 166, а что? — не оборачиваясь, ответила племянница. — Я просто тебе штаны присмотрела, хотела заказать, но боюсь ошибиться с длиной. Давай на всякий случай померим, это быстро. — А нельзя немного отложить это мероприятие? — Соня обернулась и недовольно подняла бровь. — Я вообще-то занята. Ирина Вячеславовна восприняла это как знак — даже не нужно было вводить племянницу в требуемое агрегатное состояние: — Это очень быстро, меньше пяти минут, обещаю. Соня ещё поворчала, но в итоге согласилась, и они отправились на кухню, где она была приставлена к стене якобы для измерения роста. Ирина Вячеславовна подготовилась — она выхватила солонку из кармана и насыпала жирный круг вокруг ног племянницы, пока та не успела опомниться. — Что вы творите? — воскликнула Соня. — Это не смешно! Но переступать через соль она не стала — наоборот, будто сжалась, пытаясь не дотрагиваться до неё. Ирина Вячеславовна не обратила внимания на возражения и стала методично обводить и обкалывать Сонину тень, пока та не превратилась в некое подобие бабочки под стеклом. Всё это время её племянница металась между мольбами, возмущёнными возгласами и угрозами. Слушать всё это было очень тяжело, но с другой стороны, её действия не приносили Соне никакого видимого вреда, поэтому такая реакция только укрепляла уверенность Лыковой, что она на правильном пути. Когда последняя булавка вошла в обои, Ирина Вячеславовна взяла племянницу за плечи и вывела её из круга, даже скорее вынула. — Тётя Ира, пожалуйста, только не делайте ей ничего плохого, — пролепетала Соня, испуганно глядя на стену, на которой так и осталась бестелесная тень. — Я всё могу объяснить! Ирина Вячеславовна решила быть жёсткой до конца: она молча взяла зеркало, повернулась спиной к булавкам и посмотрела через плечо. За ней отразился полупрозрачный человеческий силуэт, растянутый по стене, как на пяльцах. Нестабильные контуры расплывались, да и цвета отсутствовали, будто перед ней была напечатанная на прозрачной плёнке чёрно-белая фотография. Судя по сдвинутым бровям и сжатым зубам, тень злилась. У Лыковой замерло сердце. Перед ней было прямое подтверждение существования паранормального, жизни после смерти, чего-то большего. Её мир со всеми его законами рухнул с громким треском под аккомпанемент Сониного голоса. Но было ещё кое-что. У Лыковой была неплохая память на лица, и это лицо показалось ей невероятно знакомым. Она зажмурилась и попыталась вспомнить. В голове всплыли времена её юности, когда люди ещё читали газеты и смотрели телевизор, на котором было всего около десяти каналов. Это был не кто-то из её знакомых, нет, это лицо смотрело на неё с экранов и с тонких дешёвых страниц газет. Этот случай взбудоражил весь город, даже родители это обсуждали. Что же там случилось? И как же её звали? Сретникова? Крестникова? Наместникова? — Вестникова? — выдохнула Ирина Вячеславовна. Тень в отражении удивлённо подняла брови.