«В твоих глазах я нашёл себя»

Прошло несколько мучительных дней. Длинных, вязких дней, в которых каждое утро начиналось с телефона, а заканчивалось молчанием. Между ними — короткие СМС, как крошки связи, за которыми каждый цеплялся, боясь сказать лишнее. Тэхён: «Ты ел?» Чонгук: «Да. Работаю». Тэхён: «Сильно устал?» Чонгук: «Почти привык». И всё. После этого — пустота. Ни эмодзи, ни точки, ни чего. Только экран, холодный как стена между ними. Тэхён стоял в галерее. Свет бил с потолка, выхватывая пыль в воздухе — она двигалась медленно, как время. Он делал вид, что работает: двигал холсты, проверял рамы, разговаривал с сотрудниками о новых поставках. Но мысли всё время возвращались к нему. Иногда он ловил себя на том, что пишет сообщение и стирает. Пальцы зависали над экраном, дыхание сбивалось. «Ты нужен мне». Чонгук провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость. В кабинете уже давно стемнело, только лампа на столе отбрасывала мягкий, тёплый свет на папки и бумаги, давно не нужные — он их просто не убирал. Он встал, прошёл к дивану, опустился, чуть согнувшись, как человек, на плечи которого легло слишком многое. И в этот момент зазвонил телефон. Он посмотрел на экран — Тэхён. На секунду дыхание сбилось. Он ответил. — Да, — голос тихий. — Привет, — Тэхён говорил мягко, но слышно было, что и он держится из последних сил. — Как ты? — Никак. Просто... не понимаю, зачем всё это. Они долго молчали. Слушали дыхание друг друга. Потом разговор пошёл — тихо, осторожно, как будто любое слово могло задеть живое. Они говорили о том, как скучают. О том, как Чонгуку не хватает его кожи, запаха, касаний, голоса. О том, что Тэхён не может спать, потому что каждый раз, закрывая глаза, видит его. — Я не представляю жизнь без тебя, — сказал Тэхён почти шёпотом. — Я думал, что справлюсь, но нет. Понимаешь, я живу — и не живу. Всё пустое без тебя. — А мне тяжело дышать, — ответил Чонгук. — Всё будто пропитано тобой. И всё равно тебя нет. Он закрыл глаза, откинулся на спинку дивана. За окном неон отражался в стекле, капли дождя медленно стекали по холодным стёклам. — Пока выхода нет, — сказал Тэхён. — Но я обещаю, я что-нибудь придумаю. Мы выберемся, Чонгук. Только не срывайся. — Тэхён, — тихо сказал Чонгук, — давай пока оставим всё. Мы можем только хуже сделать. Нам нужно время. Я просто не знаю. Понимаешь. — Не переживай, — ответил тот. — Всё решится. Главное, не сдавайся. И не подставляй себя. Обещай мне. — Обещаю. Разговор прервался. Чонгук посмотрел на телефон, как на что-то живое, и положил его в карман. Он подошёл к окну. Вечер окончательно провалился в ночь. Внизу редкие огни машин, где-то далеко — звуки города, чужая жизнь. А он стоял в тишине, один, и только мысль об одном человеке держала его на поверхности. Тэхен боролся сам с собой держа все время в руках телефон. «Я скучаю». Удалить. «Без тебя я не живу». Удалить. И чтобы не сорваться он просто клал телефон в карман и шёл куда-то — в подсобку, в зал, к окну, куда угодно, лишь бы не чувствовать, что внутри что-то давит. У входа галереи висел новый баннер с выставкой молодых художников. Он смотрел на него и думал, как просто всё кажется у тех, кто ещё не потерял — как чистые мазки на холсте. А потом закрывал глаза и видел Чонгука — за столом, под лампой, с опущенной головой. В это время Чонгук сидел в офисе. За окном медленно опускался вечер, и город выглядел серым, будто сам устал быть живым. Бумаги лежали ровно, экран монитора светился мягким холодом. Он пытался сосредоточиться на отчётах, но каждая цифра расплывалась — перед глазами всплывал он, Тэхён, как стоял у мастерской, как улыбался когда-то, как касался его плеча. Он не хотел писать. Не хотел звать. Не хотел рушить то, что только-только стало устойчивым. Но сердце вело себя как упрямый ребёнок — не слушало. Он открыл мессенджер. Чонгук: «Ты сегодня был на выставке?» Сообщение ушло. Ответа не было. Минуты тянулись. Он перевернул ручку, щёлкнул крышкой, посмотрел в окно. Потом телефон дрогнул в руке. Тэхён: «Был. Но не смог там остаться. Слишком шумно». Чонгук: «Ты ел?» Тэхён: «Нет. Не смог». Чонгук сжал телефон, будто держал руку, которой нельзя было дотянуться. Вечером Тэхён снова вышел из галереи. Небо уже потемнело, витрины отражали огни города. Он шёл медленно, без цели. В витрине цветочного магазина он увидел белые лилии — их аромат стоял в его мастерской, когда он впервые прикоснулся к Чонгуку. Он остановился, смотрел долго, потом тихо сказал, будто сам себе: — Глупо всё это. Мы живы, но как будто нас нет. Он достал телефон. Тэхён: «Я купил лилии». Ответ не пришёл. Он знал — Чонгук не ответит сразу. Тот тоже держится. У каждого своя боль. Но внутри — одно и то же безмолвие, которое с каждым днём становилось громче. Ночь. В разных концах города — два окна, два света, два человека, которые не могут отпустить друг друга, но и не могут быть рядом. Телефон на тумбочке, на экране очередное сообщение. Чонгук: «Спи. Завтра будет легче». Тэхён: «Нет. Не будет». И всё. Снова тишина.       Чонгук сидел у себя в кабинете, в тяжёлой, густой тишине. Никто бы не поверил, что человек может так измениться за какие-то недели. Ещё недавно он был тем самым Чонгуком, которого все знали — спокойным, вежливым, уравновешенным. Он умел слушать, умел улыбаться даже тогда, когда хотелось уйти из кабинета. К нему шли советоваться, к нему относились с уважением, потому что он был добр — по-настоящему. Но теперь всё это будто стёрлось. Из мягкого, внимательного, почти деликатного Чонгука осталась лишь внешняя оболочка. Внутри же — холод, будто кто-то выжег всё человеческое из него. Сотрудники старались не задерживаться у его двери. Он не кричал, не срывался, но от его голоса становилось не по себе — в нём появилась сталь. Любое замечание звучало как приговор. Любая просьба — как приказ. Он приходил раньше всех, уходил последним. На столе всегда лежали ровные стопки бумаг, идеально выстроенные, будто порядок на них мог удержать порядок в голове. Он много пил кофе, не шутил, не отвечал на вопросы — только отдавал распоряжения, сухие, без эмоций. И если кто-то всё же осмеливался заговорить о личном, он поднимал взгляд — и этого взгляда хватало, чтобы человек сразу понял: туда лучше не лезть. С того дня, как он переехал в родительский дом, что-то в нём оборвалось. Он стал жить по часам, по расписанию, по завещанию. Каждый шаг был выверен. Каждое слово — осторожно отточено. И всё же, иногда, когда дверь за ним закрывалась и в кабинете не оставалось никого, кроме него самого, Чонгук садился на край стола, упирался ладонями в поверхность и просто закрывал глаза. На мгновение казалось, что дыхание сбивается, что внутри снова поднимается то, что он изо всех сил глушит. Он больше не позволял себе быть добрым. Добрый — значит, уязвимый. А уязвимым он больше быть не имел права. Он сидел, откинувшись в кресле, глядя в пустоту за стеклом. Город за окнами жил своей жизнью — машины ползли по шоссе, неон отражался в тёмных витринах соседних зданий, люди спешили куда-то, не подозревая, что кто-то там, наверху, рушится изнутри. Чонгук думал. Думал много. Так много, что от усталости болела голова, а мысли путались, как тонкие провода, сплетённые в узел. Как быть? Как не потерять всё, что, по сути, давно было украдено у него с самого детства? Он не собирался снова отдавать им — этим теням, деньгам, власти — свою жизнь. Всё, чем его ломали с детства, всё, ради чего отец уничтожил мать, заставлял его самого быть холодным — всё это он теперь должен был превратить в своё оружие. Он не собирался терять наследство. Пусть даже оно и пахло кровью и страхом, но это было его. Не потому что хотел разбогатеть — нет. Потому что слишком многое у него уже отняли. Но и отказаться от Тэхёна он не мог. Мысль о нём жгла. Она не давала спать, не позволяла сосредоточиться. Он вспоминал, как тот смеялся, как касался его — и в груди что-то ломалось. Как быть рядом с любимым человеком, не разрушая всё вокруг? Как вернуть его, не поставив крест на себе? Он понимал: где-то должен быть выход. Не может же быть, чтобы всё закончилось вот так, просто. Он чувствовал — где-то есть ход, тонкий, опасный, но реальный. И он его найдёт. Пальцы сжались на подлокотниках кресла. — Я не откажусь. Ни от него, ни от себя, — тихо сказал он в пустоту. И в эту секунду в его взгляде появилось то, чего раньше в нём не было — решимость. Холодная, чистая, обжигающая.       Тэхён сидел в своей мастерской, уже давно не чувствуя ни времени, ни усталости. Свет от настольной лампы ложился мягко, золотистыми пятнами на его руки, на холст, на волосы, спутанные от привычки постоянно трогать их, когда думает. Воздух был густым — пахло краской, растворителем, и чем-то ещё — тем неуловимым, что бывает только там, где живёт человек, слишком долго хранивший чувства в себе. Перед ним — почти законченный портрет. Чонгук. Он сидел на стуле, чуть откинувшись, глядя на лицо, которое знал до последней черты, до последнего дыхания. Краски ложились живыми линиями, но не он управлял ими — будто кто-то другой вёл его руку. Как будто сам Чонгук присутствовал здесь, стоял за спиной и дышал тихо, так, что от этого воздуха становилось тесно в груди. «Неужели один человек может так глубоко проникнуть в душу?» — подумал Тэхён, не отрывая взгляда от глаз на полотне. Он всегда думал, что умеет держать дистанцию. Что сможет вовремя остановиться, что чувства можно контролировать, как цвет или свет, просто изменив тон, просто шагнув в сторону. Но с Чонгуком всё пошло иначе. Он стал чем-то вроде неизбежностью, как свет сквозь занавеску утром — можно закрыть глаза, но он всё равно прорежет темноту. Он провёл кистью по губам на портрете — лёгким движением, почти трепетно. И вдруг понял, что боится закончить. Потому что, когда он поставит последнюю точку, портрет станет просто картиной. А пока он незавершён, Чонгук всё ещё здесь — живой, дыхание осязаемое, взгляд настоящий. Закончив — он исчезнет. Тэхён отложил кисть, выдохнул, посмотрел на свои руки — в краске, слегка дрожащие, как после чего-то слишком личного. «Сколько бы я ни писал, всё равно не смогу передать это. Он глубже, чем краска, чем слово, чем я сам. И, может быть, в этом и есть любовь — когда ни одно средство уже не в силах выразить то, что чувствуешь». Он усмехнулся, устало, тихо. Где-то далеко слышался шум города. Он знал: Чонгук сейчас, скорее всего, снова остался в офисе, сидит в одиночестве, уставший, упрямо пытающийся казаться сильным. И ему хотелось поехать туда. Просто увидеть. Просто убедиться, что тот в порядке. Но он остался. Потому что обещал — не подставлять. Потому что иначе не мог. Он посмотрел на холст в последний раз и шепнул: — Не исчезай. Ещё чуть-чуть. Позволь мне попробовать решить. И комната снова наполнилась тишиной — густой, вязкой, той, в которой слышно, как болит сердце.       Тэхён закрыл за собой дверь мастерской. Ночь стояла тёмная, будто запутавшаяся в проводах и ветвях деревьев. Воздух был неподвижен, влажный — тот самый, когда город будто затаил дыхание. Он достал ключи, шагнул к машине — и вдруг остановился. На другой стороне улицы стояла чёрная машина. Фары погашены, но силуэт в салоне был виден — чёткий, неподвижный. Он не поверил сначала. Сердце сжалось, как будто кто-то схватил его пальцами. Чонгук. Он сидел, уткнувшись лбом в руль, потом поднял взгляд. И в эти секунды между ними будто не было расстояния — только напряжение. Тэхён сделал шаг. Потом второй. Чонгук открыл дверь, вышел, и в следующее мгновение они уже шли навстречу друг другу, быстро, почти бегом — как два человека, слишком долго сдерживавших себя. Когда Тэхён оказался рядом, он не стал ничего спрашивать. Просто схватил его за воротник и прижал к себе — крепко, будто боялся, что тот снова исчезнет. — Боже, милый… зачем ты так рискуешь… — прошептал он, губами у его виска, чувствуя, как дрожит тело под ладонями. Он гладил его по спине, целовал в висок, в щёку, в губы — тихо, судорожно, будто хотел стереть всё, что между ними случилось. Чонгук в ответ хватал его за лицо, пальцами, с отчаянием, как утопающий за воздух. Говорил сбивчиво, едва дыша: — Я не могу, Тэ… не могу без тебя… мне физически плохо… Он прервался поцелуем, жадным, почти болезненным, потом снова прошептал: — Пожалуйста… поцелуй меня… я не знал, что так может быть… Голос его дрожал, глаза были влажными, в них не осталось ни храбрости, ни злости — только беззащитность, обнажённая, как оголённый нерв. Тэхён накрыл его губы своими губами — поцелуй был долгим, с надрывом, они будто пытались выдохнуть всю боль, унять дрожь. Всё остальное исчезло — улица, ночь, машины, риск. Осталось только дыхание, смешанное, горячее, и ощущение, что если сейчас отпустить — мир перестанет существовать. Он шептал ему между поцелуями: — Тише… всё хорошо… я здесь… — и сам не верил, потому что всё было не хорошо, и ничего не было спокойно. Они стояли на пустой улице, в свете одинокого фонаря, обнявшись, как двое, переживших шторм, но не сумевших выбраться на берег. После долгого поцелуя они ещё какое-то время стояли, не отводя взгляда друг от друга. Тишина вокруг будто густела, укутывала их, не давая воздуху пройти между телами. Дыхание Чонгука всё ещё сбивалось, губы дрожали, а глаза блестели в свете редких фонарей. Тэхён осторожно взял его за руку — холодную, влажную, напряжённую — и тихо сказал: — Пойдём, милый. Он повёл его к машине. Шаги отдавались в пустоте улицы, каждый звук был слишком громким, слишком живым. Тэхён подошёл к двери, открыл её и мягко провёл ладонью по плечу Чонгука, помогая ему сесть. Чонгук опустил голову, не глядя ни на кого, будто боялся, что весь мир сейчас увидит — в каком он состоянии. Тэхён закрыл дверь, обошёл машину, на мгновение задержался, провёл рукой по металлу — будто пытаясь стереть с себя весь этот риск, всю боль, всё, что нельзя показать. Он сел рядом. В салоне пахло краской, кожей и дождём, что недавно прошёл. Несколько секунд они просто сидели — без слов, без движений. Мир будто затаил дыхание вместе с ними. Тэхен не завёл двигатель. Он просто повернулся и медленно, почти не дыша, он потянулся к Чонгуку, его пальцы дрожали, когда он обхватил его затылок и притянул к себе. Их губы встретились не в нежном прикосновении, а в отчаянном, голодном поцелуе. Это было не соединение, а падение — в бездну тоски, что копилась неделями. Поцелуй был мокрым, глубоким, безвоздушным. Они дышали друг другом, как утопающие, их языки сплетались в немом диалоге, рассказывающем о всех одиноких ночах. Руки Тэхена, неуклюжие от нетерпения, потянулись к пуговицам пальто Чонгука. — Подожди... — выдохнул Чонгук, отрываясь на секунду, его губы распухли, глаза блестели в темноте. — Тэхен, я... я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Мне нужно чувствовать тебя в себе. Его голос звучал сдавленно, почти как мольба, обнажая ту же неутолимую жажду. Тэхен сжал его пальцы, прижав ладонь к своей груди, где сердце билось как бешеное. — Знаю, милый. Знаю, — его шёпот был хриплым, он снова поймал его губы в более мягкий, но не менее страстный поцелуй, пытаясь утолить самый острый голод. — Но здесь... так неудобно. Я не хочу причинить тебе боль. Пожалуйста, потерпи немного. Его слова были утешением и пыткой одновременно. Вместо того чтобы раздевать, его руки изменили маршрут. Они скользнули под рубашку Чонгука, ладони легли на горячую кожу спины, с силой прижимая его к себе, стирая последние миллиметры между ними. Он целовал его с новой нежностью — теперь его губы исследовали уголки рта, линию челюсти, чувствительную кожу за ухом, заставляя Чонгука дрожать и прижиматься ближе. Одна рука Тэхена медленно двигалась по его боку, касаясь рёбер, затем опускаясь к бедру, обещая то, чего они не могли позволить себе сейчас. Это была ласка-извинение. — Скоро, любимый, — Тэхен прошептал ему в ухо, и его дыхание было горячим и влажным. — Скоро я дам тебе всё. Всего себя. Я обещаю. Они сидели, сплетённые в тесном пространстве, их дыхание постепенно выравнивалось, но напряжение не уходило — оно витало в воздухе, сладкое и горькое, как воспоминание и предвкушение, как боль разлуки и страсть воссоединения, запертые в металлической коробке под колыбельный гул спящего города. Запотевшие стекла отсекли их от всего, превратив салон в тесную, приватную вселенную, наполненную прерывистым дыханием и гулом крови в висках. Взгляд Чонгука, тёмный и непроницаемый, скользнул вниз, к пряжке ремня Тэхена. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, теперь двигались с лихорадочной поспешностью. Металл пряжки звякнул о кожу, ремень с шипением проскользнул через шлёвки. Он не стал медлить. Ладонь упёрлась в твёрдую выпуклость на брюках Тэхена, заставив того резко вдохнуть. Молния расстегнулась с резким, грубым звуком, и Чонгук, не сводя с Тэхена взгляда, рукой высвободил его член. Он был твёрдым, почти болезненно напряжённым, пульсирующим в его пальцах, будто живое воплощение их общего желания. Не говоря ни слова, Чонгук отодвинулся назад, на своё сиденье. Его движения были резкими, почти яростными. Он сбросил с себя пальто, пиджак, отбросил на пол. Пальцы потянулись к пуговицам рубашки он расстегнул её настежь, обнажив грудную клетку, вздымающуюся в такт тяжёлому дыханию. В полумраке, в разрывах его рубашки, виднелась гладкая, напряжённая кожа. Он наклонился вперёд, вернувшись к Тэхену, его поза была одновременно покорной и властной. Одна его рука уверенно обхватила основание члена Тэхена, сжав его, заставив того выдохнуть низкий, сдавленный стон. Другая ладонь легла на его бедро, впиваясь пальцами в мышцу. И тогда он склонился головой. Сначала он лишь провёл кончиком языка по всей длине, от самого низа до тугой, влажной головки, чувствуя, как всё тело Тэхена вздрагивает в ответ. Потом его губы, мягкие и обжигающие, сомкнулись вокруг кончика головки. Он не спешил, смакуя момент, растягивая предвкушение. Его язык начал ласкать член Тэхёна: он выписывал медленные круги вокруг венчика, забирался в крошечную щель, ласкал нежную уздечку, собирая солоноватые капли предсемени. Тэхен откинул голову на подголовник, его глаза закатились. Одна его рука инстинктивно впилась в спинку сиденья, сминая кожу. Другая — та, что была свободна, — поднялась и утонула в тёмных волосах Чонгука. Пальцы не просто легли на них — они вцепились, сжали пряди, не управляя, не направляя, а лишь ища точку опоры в нарастающем вихре ощущений. Глухой, животный стон вырвался из его груди, когда Чонгук, наконец, позволил себе опуститься глубже, приняв в рот почти всю его длину. В тесном пространстве салона не было ничего, кроме этого хриплого дыхания, влажного звука, скрипа кожи сидений. Резкий, почти болезненный рывок за волосы оторвал Чонгука от его ласк. Тэхен, его дыхание сбито, глаза полны отчаянной тревоги и желания, притянул его к себе, в поцелуй, который был не лаской, а попыткой остановить, вдохнуть в него хоть крупицу рассудка. Поцелуй был мокрым, солёным от его собственного вкуса, отчаянным и долгим. — Стой... — Тэхен вырвался, его лоб прижался ко лбу Чонгука. Его руки дрожали, когда он нащупал рычаг и резко откинул спинку сиденья, создав немного больше пространства в тесном салоне. — Чонгук, остановись и послушай меня... Я... я не подготовил тебя. Тебе будет больно. Я не хочу... Но Чонгук уже двигался, его глаза в полумраке были двумя точками тёмного, непреклонного огня. Он перебрался сверху, оседлав бёдра Тэхена, его пальцы вцепились в его обнажённые плечи. Он не слушал. Слова были пусты. Единственной реальностью была раскалённая плоть, упирающаяся в него, и всепоглощающая потребность соединиться, стереть границы, доказать что-то себе или ему — уже было неважно. Одной рукой он направил член в себя. Тэхен замер, его предупреждающий шёпот застрял в горле, когда он почувствовал первое, твёрдое и тугое сопротивление. — Чонгук, нет... — это был уже не шёпот, а хриплый, полный страха выдох. Но Чонгук, стиснув зубы, уже начал опускаться. Это было медленное, мучительное погружение. Мускулы, неподготовленные, судорожно сжимались, оказывая яростное, болезненное сопротивление. Лицо Чонгука исказила гримаса, он резко закинул голову назад, его ногти впились в плечи Тэхена, оставляя красные полосы. Тихий, сдавленный звук, нечто среднее между стоном и рыданием, вырвался из его горла. Тэхен лежал под ним, парализованный. Он чувствовал каждую малейшую деталь этого отчаянного вторжения — невыносимую тесноту, судорожные сокращения, жар, граничащий с ожогом, и влагу — возможно, слёз, возможно, крови — смешавшуюся со смазкой желания. Он видел боль на лице Чонгука, и его собственное сердце разрывалось от щемящей жалости и вины. Он был и причиной, и свидетелем этого разрушения. Он не смел двигаться, боясь усугубить боль. Он лишь поднял дрожащие руки и осторожно обхватил его бёдра, не толкая, а просто пытаясь удержать, поддержать, разделить эту муку. В салоне пахло кожей, потом, болью и невыносимой, искалеченной страстью. Боль была острой и жгучей, как лезвие, но Чонгук, стиснув зубы, заставил себя сделать первое движение. Медленное, прерывистое, преодолевающее сопротивление собственного тела. Он откинул голову, его горло напряглось, и он сглотнул стон, готовое вырваться наружу. — Тише... медленнее, ради всего святого, — голос Тэхена был хриплым от напряжения, его руки на бёдрах Чонгука мягко сжимались, пытаясь задать ритм, умерить его порыв. — Ты причиняешь себе боль, я это вижу... Дай себе время, любимый. Но Чонгук лишь мотал головой, его волосы прилипли ко лбу. Каждое движение всё ещё отзывалось резью, но под ней уже начинал пробиваться другой, более глубокий и опасный ток — проблеск того самого слияния, которого он так жаждал. — Нет... Нет, Тэхен, я не могу, — его слова были отрывистыми, выдыхаемыми с каждым мелким, неуверенным движением. — Я не могу... больше ждать. Я должен... должен чувствовать тебя... Он снова опустился, уже чуть быстрее, и на этот раз внутри что-то дрогнуло, уступило. Вздох, вырвавшийся у него, был уже не только от боли, в нём прозвучала первая нота хриплого, изумлённого наслаждения. Его пальцы всё так же впивались в плечи Тэхена, но теперь это было не только чтобы терпеть, но и чтобы приблизить, углубить. Тэхен, видя эту перемену, замер, позволив ему взять контроль. Он видел отражение уличных фонарей в запотевшем стекле и на мокрой коже Чонгука, видел, как его собственное тело исчезает и появляется в его влажной, тугой глубине. Он слышал его прерывистое дыхание, в котором теперь слышались не только боль, но и нарастающая, неконтролируемая страсть. Чонгук нашёл свой ритм — не плавный и не нежный, а отчаянный, неровный, движимый голодом, который был сильнее страха и сильнее боли. Он двигался, опираясь руками на грудь Тэхена, его глаза были закрыты, всё его существо сосредоточилось на этом пронзительном, почти невыносимом чувстве заполненности, на трении, которое начинало разжигать внутри него огонь, способный сжечь всё на своём пути. Взрыв был на грани. Тэхен видел, как тело Чонгука вот-вот сорвётся в пропасть, его движения стали резкими, почти отчаянными. Внезапно, с низким рычанием, Тэхен рванул его к себе, впиваясь в его губы в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. Это было столкновение — голодное, яростное, с примесью соли и металла. Он почувствовал, как тонкая кожа на его собственной губе лопнула под натиском, но боль была лишь частью этого безумия. В то же время его рука, мокрая от пота, скользнула между их тел и сжала член Чонгука. Движения его ладони были жёсткими, идеально совпадали с судорожными толчками бёдер Чонгука. Он не ласкал — он доводил, требовал. Это стало последней каплей. Оргазм накрыл их не волной, а ударом. Тело Чонгука выгнулось в немом крике, его пальцы впились в плечи Тэхена. В пике немыслимого, почти болезненного спазма, когда всё его тело сотрясали конвульсии наслаждения, он, не в силах сдержаться, сжал челюсти в их жадном поцелуи. Острая, яркая боль пронзила губу Тэхена. Он почувствовал вкус крови, смешавшейся со вкусом Чонгука. Но вместо того чтобы оттолкнуть, он лишь глубже вдавил его в себя, в этот поцелуй, ставший теперь клятвой, шрамом, печатью их совместного падения. Они замерли, сплетённые, окровавленные, дышащие в унисон, пока последние судороги не отступили, оставив после себя лишь тяжёлую, звенящую тишину, пахнущую кожей, сексом и железом. Салон машины наполнился тёплым, густым воздухом. За окнами уже светало, небо становилось серым, как выцветшая акварель. Чонгук лежал, уткнувшись лбом в плечо Тэхёна. Тот тихо гладил его по спине — будто успокаивал не тело, а душу. — Ты в порядке, милый? — шепнул он, глядя в темноту, не решаясь нарушить хрупкий покой. Чонгук чуть кивнул. — Да Тэ… всё хорошо, — едва слышно выдохнул он. Тэхён взглянул на часы. Пятый час утра. В городе скоро начнут просыпаться люди, оживать улицы, а вместе с ними — риск быть замеченными. — Нам пора, — тихо сказал он. — Да, — Чонгук поднялся, пересел на другое место, стал искать одежду. Пальцы дрожали. Молчание между ними было мягким, но натянутым, как струна — та, что рвётся от малейшего звука. Тэхён застёгивал рубашку, когда заметил: на губах Чонгука — тонкая нитка крови. Он не сказал ни слова. Просто протянул руку, провёл пальцем по его губе, вытер кровь — и вдруг притянул к себе, целуя, осторожно, почти не касаясь. — Всё будет хорошо, — прошептал он ему в губы. — Слышишь? Мы справимся. — Конечно, — тихо ответил Чонгук. — Мы же сильные. И вдруг — резкий звук. Телефон. На экране — незнакомый номер. Чонгук посмотрел на Тэхёна. Их взгляды встретились — настороженные, напряжённые, будто между ними повис вопрос: кто это в такое время? Тэхён медленно выдохнул. — Возьми, — сказал он. — Я рядом. Чонгук взглянул на экран телефона. Незнакомый номер. Несколько секунд он колебался, потом всё же провёл пальцем по дисплею. — Алло… На том конце — тишина. Потом раздался ровный, сухой голос. — Здравствуйте, Чон Чонгук. Он сразу понял — это не просто звонок. В голосе не было ни эмоций, ни пауз. — Скажу прямо. Я тот, кто за вами наблюдает. Меня нанял ваш покойный отец. Я знаю, что сейчас происходит у вас, я все вижу. Чонгук застыл. Рука невольно дрогнула, дыхание стало частым. На том конце продолжили. — Я ничего не снимал и не фиксировал, — говорил голос спокойно, почти буднично. — Но в следующий раз я буду делать записи. Небольшая пауза, будто собеседник смотрел на него прямо через экран. — Вернитесь в особняк. Так, чтобы вас никто не заметил. И звонок оборвался. Несколько секунд Чонгук сидел неподвижно, глядя в пустоту. Затем повернулся к Тэхёну. — Это… за мной следят, — сказал он тихо. — Предупредили, что в следующий раз, если меня увидят с тобой... — он замолчал, поджав губы, — ты сам понимаешь, чем это может кончиться. Тэхён смотрел на него с болью. В салоне стояла тяжёлая тишина, сквозь которую было слышно, как где-то далеко проезжает первый утренний автобус.