Лахамский выродок

— Лахамовец едет, слышь... — Лахамовец? Бох ты ж... Занесло ж… — Детей прячьте. Детей. — Глаз не поднимай, слыш... Бошку опусти, кому говорю… — Уйди в дом, дура, в дом уйди, увидит — сглазит.       Шёпот, опасливые взгляды, расступающийся народ и быстро пустеющие улицы. Он привык к этому. Привык так же, как к скрипу потрёпанного фургона, цокоту копыт своей облезлой костлявой клячи, шумному вонючему дыханию вечно голодной гончей. У ратуши уже ждала стража. Капитан опасливо щурится, но голову в поклоне всё же склоняет. — Здрав будь... Лахамовец. — запинается лишь слегка, но этого достаточно, чтобы понять. Брезгует.       Мужчина спрыгивает с облучка, поправляя спадающий на лицо в заскорузлых подозрительных пятнах алый капюшон из грубой мешковины. Морщится, когда некогда раненное колено отдаёт болью, и медленно оглядывает нервно сглатывающую стражу тяжёлым взглядом. — Плаха чтоб была готова к волчьему часу. — голос у Лахамского палача тихий и настолько хриплый, что, кажется, на его горло накинули удавку из колючей проволоки и не додушили по каким-то причинам, но ближайший стражник мелко кивает и сразу отступает, когда палач, прихрамывая и придерживая тяжёлую боевую косу за широкой, укутанной в чёрную мешковину спиной, проходит вглубь ратуши, направляясь к тюремным казематам. — Вот же с-сука... — капитан сплёвывает вслед, стоит только неприятному гостю скрыться из вида. И оборачивается к застывшим подчинённым, нервно переглядывающимся между собой. — Чё встали, недоумки, слышали, чё сказал? Чтоб плаха в час готова была, не то сами на ней окажетесь!                                                                   ***       В казематах, несмотря на горящую жаровню, холодно и темно.       Гвин тяжело расхаживает по темнице, неприязненно косясь на привязанного к дыбе пленника, который нервно шепчет молитву о спасении бледными губами, и не менее испуганно косится то на расхаживающего мужчину, то на местного заплечных дел мастера, начищающего свои «инструменты», то на беспокойного казематного писца.       Выбить признание не удавалось. Более того, калечить некогда известного купца и доброго семьянина без веских доказательств не было смысла, и что там говорить, откровенно не хотелось. Соседями ведь были, глыдень его подери… — Да признайся ты, Арам! — в сердцах Гвин, наконец, ударяет кулаком по стене, отчего пленник крупно вздрагивает, а заплечных дел мастер недоумённо поднимает голову от затачиваемого ножа. — Хоть покаянье принеси, а? Лучше же живым да целым выйти... Чем так… — Как? — хриплый и очень тихий голос за спиной заставляет Гвина дёрнуться и обернуться.       Лахамовец, моментально опознанный по характерному капюшону и плащу, возвышается над всеми здесь, казалось, одним только ростом вызывая неясную тревогу и страх, но хуже были глаза, тусклые, серые, словно у дохлой рыбы. Они и вовсе делают и без того мрачную атмосферу подавляющей и откровенно удушающей. Заплечных дел мастер отступает и почти сразу после отвешивания вежливого, хоть и торопливого кивка покидает темницу, а вслед за ним шустро семенит и писец.       Гвин провожает шустро убегающего старика тоскливым взглядом и, совладав с собой, медленно садится за писчий стол, демонстративно пододвигая к себе пергамент. — Вы будете проводить допрос? Имя, позывной, звание, цеховой номер… Сосредоточиться на работе. Не думать о том, что будет дальше. Не позволять себе отвлечься. Он профессионал. Не какой-то там суеверный вчерашний стражник-крестьянин. — Нэш Нокст, Седой. Инквизитор-дознаватель третьего ранга. Палач первого. Сто тринадцатый. Гвину требуется больше нескольких минут на осознание информации, и на свиток падает жирная чернильная капля. Не просто Лахамский выродок, а аж инквизитор-дознаватель… Что ж его занесла-то нелёгкая, а? Иль правду говорят, что что-то нечистое с местными курганами твориться стало, и хтонь нелюдская из пространственных разрывов полезла…       Ленивое постукивание острого стального когтя перчатки, и очнувшийся Гвин спешно утыкается в записи, оставляя жирные кляксы и спешно заполняя нужные графы неровным и пляшущим почерком. Выдохнуть удаётся, только когда давящее присутствие исчезает, тогда же он и рискует, наконец, поднять взгляд. — Что тут у нас... — Лахамовец нависает над посеревшим ещё сильнее пленником, пальцами придерживая подбородок, и придирчиво, словно морду покупаемой лошади, осматривает покрытое потом лицо. — Так, так, так...       Он не торопится. Заглядывает в глаза, уши, пальцы в рот засовывает, проверяя зубы и растирая оставшуюся на них слюну, которую даже понюхать не побрезговал…       Гвин, ёрзая на жёсткой табуретке, (и как писарь тут по несколько часов вообще сидит?), всё сильнее начинает ощущать, что этот выродок не человека осматривает, а товар на рынке выбирает. С такой же неторопливой тщательностью и педантизмом. — Ага… Понятненько… И что же мне с вами прикажете делать? — палач, прихрамывая, отходит к пыточным инструментам и осторожно, почти нежно, пробегается по ним пальцами…       Казалось, он говорит сам с собой, настолько незаинтересованным выглядит немолодое лицо и скучно звучит хриплый, едва слышный голос. И всё же Гвин чувствует, как волосы у него встают дыбом. — Нет, это... Слишком просто... Это тоже не подойдёт, это скучно… Это не то...       Сглатывая слюну, Гвин, нервно разгладив испачканный до отвращения кляксами пергамент, с тоской смотрил на бывшего соседа.       Что ж тебе так не повезло-то, Арам? Хорошо же жил, что ж ты с ведьмами из куцего леса связаться-то решил... Что ж тебе в лавке своей не сиделось-то, а?... Был бы живой, здоровый. Не было б всего это, обнимал бы дочек, целовал б жёнку свою, пиво бы пил по пятницам в кабаке… Нет же… И что матери его сказать? Дочерям-то? Им какового будет, когда выродок-то их отца, мужа и сына на плахе, как свинью, разделает, да при всём честном народе... Уж лучше бы сами... прям здесь бы и удавили бы… Ох, Арам-Арам… А ведь мэр знал, получается?       т этой мысли Гвин даже приподнимается, но, видя, как повернулось к нему белое, ничего не выражающее лицо, с глазами дохлой рыбы, тут же оседает обратно, чувствуя, как колотится сердце.       Знал! Не мог не знать! И тайком, от него… Командира стражи... Вот ублюдок! Трусливый ублюдок, ссыкующий от малейших слухов… Чтоб его от диареи скорчило и в жизнь не разогнуло… Так последние часы мужику испортить, а?.. Ох, Арам-Арам…       Палач же, как назло, вновь поворачивается спиной, казалось, полностью сосредотачиваясь на инструментах, то ли забыв о нём и пленнике, то ли слишком будучи слишком равнодушным, чтобы обращать на них внимание.       Щёлкающий звук порванных оков. Мгновенная тень — и Гвин задыхаясь и дрожа, отползает к стене, не реагируя на острую боль в отбитой заднице и сбитых ладонях, глядя на то, как Лахамский ублюдок, нет... Нэш Нокст… одной рукой удерживает то извивающееся нечто, что ещё мгновение назад выглядело как человек…       Распахнутая пасть не может скрыть торчащих острых, похожих на иглы зубов, длинный, похожий на пиявку язык то обвивается о сжимающее горло руку, то бьёт по воздуху, словно плеть, разбрасывая вязкую мутную слюну, от которой исходит дурной, но хорошо узнаваемый запах подгнившей мертвечины.       Когтистые ру... Нет, это уже не руки, скорее странные изломанные отростки, царапают по кожаному доспеху, оставляя лишь белёсые следы от тупых когтей, что цепляются за знаменитую чёрную накидку из мешковины, отличающую всех Лахамских палачей.       Тварь, чем бы она ни была, извивается, булькает и хрипит, а потом под вдруг начинает смеяться, а серая шкура вздувается пульсирующими зелёными венами, а мутные выкатившиеся глаза лопаются, брызгая дурной кровью и тускло светящейся слизью. Острый запах кислоты, тошнотворная вонь гнили, торжествующе визжащий смех и влажный рубящий звук…       Булькающая и беззвучно смеющаяся голова, разбрызгивая вязкую, дурно пахнущую слизь и светящуюся изумрудно-зелёным, извивающуюся, словно комок червей, неизвестную дрянь, подпрыгивая, катится по полу, пока тело, отлетевшее от удара, пытается подняться, скребя когтями, прежде чем Лахамовец методично, со спокойствием мясника на рынке отделяет конечности от тела.       Сердце колотится у Гвина где-то в висках. Тошнота подкатывает к желудку, заставляя подавлять спазмы… На задворках сознания противно звенит. Он бы сщас сдох... Вот прямо сщас. В этих проклятых казематах. Сдох бы...       Сам палач смотрит на мёртвое тело без какого-либо интереса и лениво тряпкой обтирает ржавое зазубренное лезвие боевой косы. — Помещение обработать горячим перегоном двойного зелья Гумберта и Шилохватского…                                                                         ***       Последние полчаса капитан городской стражи нервно расхаживал перед входом в тюрьму ратуши и был готов если не загрызть, то покрыть матом любого, кто отвлечёт от этого архиважного задания, становясь тем злее, чем больше времени проходило.       Палач вынырнул из темноты казематских коридоров бесшумной тенью, заставив бравого вояку едва не подпрыгнуть и сдержать грубый и откровенно опасный при такой встрече матерный загиб.       Кто-то из солдат, стоящих на карауле, тихо выдохнул... — Тело сжечь. С кем жил?       Гвин белой тенью шагнувший вслед и измученно прислонившийся к каменной стене, покосился на капитана стражи, и тот, чуть запнувшись, ответил. — С жинкой жил. С жинкой, мамкой да двумя дочами. — Этих туда же, сжечь.       От такого простого и тихого приказа тишина стала звенящей настолько, что можно было услышать, как мимо с жужжанием пролетела ленивая муха. — Так как же это, они ж живые ! — неожиданно вскинулся один из новобранцев, чья форма едва ли ему по размеру. Вздрогнувший капитан было ответил подзатыльник, как палач, уже собиравшийся залезть на облучок повозки, где его ожидала виляющая хвостом тощая гончая, лениво ответил: — Не думаю.       Юнец поперхнулся от крепкого тычка стоящего рядом старшего товарища, а капитан, злобно зыркнув в их сторону, и, мысленно обещая всем новобранцам «сладкую» жизнь, наконец, решился: — Плаха получается сегодня и не понадобиться, а... Разбирать? Лахамовец медлит, поправляя алый капюшон на своей черно-седой голове, прежде чем хлестнуть клячу вожжами, лениво бросив напоследок: — Нет. Ещё пригодится.       Поперхнувшийся капитан провожает скрывающуюся средь узеньких улиц потрёпанную повозку, выкрашенную небрежно алой краской с болтающимися вместо ночных ламп головами. Прежде чем броситься к Гвину, уже шагнувшему было на лестницу, ведущую к внутренним покоям ратуши. — Это как это — сжечь?! Лашанец, понятно, совсем умом тронулся, но ты-то хоть что скажи! Это ж люди! — Сжечь. — хрипло выплёвывает Гвин, чувствуя, как першит в горле и на плечи ложится тяжёлая, удушающая хуже петли, ответственность.       Поднимая взгляд, он, за один день постаревший командир городской стражи, снова смотрит в узкие улочки, где давно скрылся фургон со страшным возничим, и поворачивается к онемевшей страже. — Ваши дела. Моя ответственность. Сжечь.       С тупой злостью Гвин вырывает запястье из ослабевшей хватки капитана. Закрывает глаза и медленно, ступенька за ступенькой, пошатываясь, поднимается, едва заставляя себя шевелиться, не оборачиваясь на полную немого шока тишину за спиной...       Повозка поскрипывала колесом, гончая шумно дышала, высунув алый язык, подковы верного Мамбо мерно хлюпали по городской грязи, иногда звонко ударяясь о кое-где видневшуюся брусчатку…       Нэш Нокст по прозвищу Седой, инквизитор-дознаватель третьего ранга и по совместительству палач первого, носящий номер сто тринадцать не мелодично посвистывал, пока снимал перчатку и заскорузлые от крови бинты, чтобы обнажить разъеденную до мышц руку, где, впиваясь в вены, жадно пульсировала изумрудно-зелёная живая извивающаяся печать…