Лахамский выродок

— Мам, а мам! А правда, что в Нюклифе Лахамовца видели? Он правда огромный, рогатый, шерстью покрыт?! — Ох, тише-тише, вы меня сейчас с ног собьёте… И где только наслышались… Она гладит их по жиденьким светлым волосам с мягкостью, которую сложно представить в костлявых, плохо сгибающихся пальцах. — Мама! — Кушайте давайте пока совсем не испортилось... нашли, о чем говорить на ночь то глядя... — Мама! Усталый чуть свистящий вздох. — Мама, что мама, эхх… Видели его. Видели. В Нюклифе это было…                                                                   ***       От тумана несло затхлостью и тленом. Глухо рычала готовая к бою гончая. Повозка, укреплённая магией, хрустя ветками, медленно вынырнула из леса на холме.       Город внизу в лучах начинающегося заката розовел кирпичными крышами и шпилями башен, над которыми реяли хорошо знакомые флаги.       Нэш Нокст не торопясь принюхивался, по-звериному морща горбатый нос. Время ещё не пришло. А солнце... солнце ещё высоко.       Голод скрючивал кишки, заставляя сглатывать горькую, словно полынный сок, слюну, потрепывая по коротким ушам поскуливающую от нетерпения собаку.       Туман медленно выползал из леса словно неведомый монстр и спускался в холмах тонкой белёсой пеленой, что чем ближе приближалась к городу, тем гуще становилась, сливаясь с запахом гнилой крови и прелой древесины…                                                                   *** — Мам, а правда, что врачи все из города ушли? — Правда милая. Ушли. Может, и к лучшему...                                                                   *** —Много их…       Запах крови, холодного металла и мягкая интонация с толикой никогда не исчезающей мягкой улыбки… — М, — Лахамовец щурится, глядя на город, заполненный алым от набирающего силу заката туманом. — Это надолго. — До рассвета, — всё те же мягкие интонации, но на этот уже с тихой категоричностью, да так, что палач всё же оборачивается к говорящему, кидая на него мрачный взгляд.       Белые одежды, бледное, чисто выбритое лицо и никогда не исчезающее выражение милосердной улыбки — как маска. Вместо маски. Матэу. Один из белоликих иссекателей Ратэ.       Врачи, сражающиеся за каждую жизнь в мирное время и... безжалостные убийцы, несущие с мягкой улыбкой согласно своей вере милосердную смерть для раненных и умирающих — в плохое...       Ветер треплет полы белой мантии, когда Матэу складывает ладони в молитве, зажимая меж ними реликвенный мизерикорд, напитывая его силой молитвы...       В быстро наливающимся багровым небе медленно появляются фигуры парящих грифов.       Время.       Нэш наконец спрыгивает с облучка и вытаскивает из повозки извивающийся мычащий мешок, грубо швыряя его на вершину холма.       Из мешка выкатывается испуганного вида связанный парень.       Белокурый, красивый, ухоженный... когда-то. Сейчас по совсем молодому лицу растекается гематома, в голубых глазах застыл ужас, а заткнутый кляпом рот разбит.       Ветер приносит лоскуты тумана, давно заполонившего весь город до едва виднеющихся крыш, запах пыли и крови, шуршит сухой травой, и тишину нарушает лишь скуление стоящего на коленях пленника и тихая молитва Матэу.       Коса в руках тяжёлая. Может, возраст сказывается, может, необходимость сделать все именно так и не иначе. Голод отдаёт полынной горечью и сожалением. Но даже это скоро пройдет. Всегда проходит.       Взмах, и белокурая голова катиться вниз по холму, навсегда застыв в нелепом до смеха выражении неверия и отчаяния, а сухая трава и земля медленно пропитывается черной пульсирующей кровью из подёргивающегося обмякшего тела.       Обтирая лезвие косы, Нэш смотрит, как там внизу белый туман медленно густеет и приобретает серо-черные дымные оттенки, пожирая собой ту иллюзию, что скрывала истинный облик городских улиц от людских глаз. — Их кровь испорчена. — Матэу смотрит вниз с неисчезающей улыбкой. Не обращая внимания на сухой кивок хмурого Нокста.       Они оба знали это. Знали, ещё когда адепты Роте почуяли приближающуюся беду и отступилили в тень, ожидая тех чья работа — навести порядок... и вот... Здесь и сейчас...                                                             *** — Мама, а правда, что выходцы из Лахама никогда не спят и глаз не закрывают? — Нашли что спросить, — свечи давно уже все выгорели, а на закопчённом столе остались лишь бырые разводы и недоеденные куски, и все же она находит время, чтобы сесть к дитяткам поближе и утереть грязные измазанные мордашки... — Ну ма-ам! — Не спят они. Не могут. Ни заснуть, ни глаз сомкнуть… Строение у них такое…                                                                         ***       Нэш долго копается в своей повозке, меняя любимую косу на более подходящее оружие.       Не казнь. Нет… Просто не будет.       Пила-топор легла в руку как никогда хорошо. Потянуло от тяжёлого зазубренного металла застарелым голодом почти как от живого.       То, что надо этой бесконечной ночью. То, что никогда не подведёт на городских улицах и в тесном помещении.       Матэу уже готов. Пальцы его медленно оглаживают тонкое острое лезвие мизерикорда, а глаза мечтательно скользят по почерневшим обгорелым крышам, на которых гаснут последние всполохи заката.       Он оборачивается и склоняет голову словно в замешательстве, пока Нэш снимает с оружия старые бинты и забинтовывает глаза. Тонкие ледяные пальцы поправляют повязку затягивают потуже узел, чтобы не слетела.       — Нам нужно это сделать. — эти слова почти утешение, но палач по-звериному скалится, обнажая совсем не человечески острые клыки. Это не нужно.       — Да придёт очищение в смерти и озарение в жизни, — шёпот — почти пожелание и немного благословление… Закреплённое крючковатое лезвие иссекателя на наруче… как последняя мера.                                                                   *** — Мам, а правда, что чтобы сохранять рассудок Лахамцы вырезают себе глаза? — Конечно, милая... Ведь тем, кто живёт на границе с тенью рано или поздно приходится выбирать меж жестокой истиной и навязанной, но привычной и повсеместной ложью…                                                                   ***       Под ногами шуршит покрытая жидкой грязью мостовая. С площади тянет горящим мясом от распятого на костре монаха храма Дезны. Он был бы ещё в своём рассудке, если бы не обгорелая до пояса нижняя часть и не обглоданные до костей ноги… Если его бог был к нему милосерден, то он позволил ему сойти с ума раньше...       Оружие с хрустом вырывается из искажённого тела монстра. В запахе дыма теряется вонь покрытой язвами кожи.       Монах мутными глазами фокусируется на густой тени убийцы тех, кто сделал его таким, стонет что-то бессвязно, выплёвывая густую кровь из разорванного рта, где давно уже отсутствует язык, дёргается в надежде на милость, но палач, лишь принюхивается, ища новую добычу.       Монах не в его власти и интересах, это забота белолицых иссекателей Ратэ. Только они могут дать ему милосердие и прощение. Ему этого не дано.       Его забота же — нести смерть. Выудить этих тварей из всех щелей, где они только могут прятаться...       Обходя по памяти каждый дом, шагая по всем переулкам, он знает имена жителей наперечёт, помнит из отчётов, знает, как и чем они жили и как стали такими... Считывает это в помнящих все каменных стенах, и не нужно ему ни приговора суда, ни свидетелей, чтобы вынести приговор.       Его задача — очистить этот город. Вычистить всю прогнившую скверну, пропитавшую тут все до камней. Выжечь до сухого белого пепла, который отмолят, отрыдают плакальшики вечного Варрэ.       Они могут умолять. Могут бежать, могут бояться, молиться и пытаться напасть... но...       Нельзя обмануть тех, кто видит самую суть. Кто так оголодал по скверне, что не нуждается в уговорах, чтобы поглотить её.       Зверь есть зверь. Чудовище есть чудовище. Зло есть зло, даже свершённое во благо...       Кто бы ни хотел дать им вечность, он принёс им только мучительное перерождение и безжалостную смерть в лице Лахамских палачей, собравшихся на свой негласный пир, словно акулы на запах крови. Им не будет дано милосердия.       Их работа — сделать так, чтобы эти твари, эта осквернённая кровь, не пошла дальше.       Тени, скрывавшие истину, уже сорваны, здесь только смерть, боль, гниль и смрад...       Теперь это язва, которую нужно вычистить, и они смогут сделать это хорошо.       Он знает это.       В доме напротив пульсируют тени... Они могли бы спрятаться от человека… но от него им некуда убежать…                                                                   *** — Мама, а правда... — Тихо…                                                                   ***       Под ногами хрустнула чья-то так и не догрызенная рука, хорошо ещё, что дождей давно не было и ботинки потом не придётся отмывать от грязи с гноем и гнилых кишок.       Внутри все тихо. Даже дверь не заперта толком, им не зачем. Им некого бояться. Они никого не боятся, хоть и притворяются ради приличия.       Очаг давно потух, как и прогоревшие до огарков и покрытые пылью свечи. Им не нужен свет, не нужен уют.       Даже пауки побрезговали плести по углам паутину, но от того сыростью и гнилью от почти обглоданного до костей тела несёт ещё ощутимее.       И пусть с завязанными глазами... но он видит их следы.       Не может не видеть, когда истина перед ним.       Они здесь. Они затаились. Спрятались. Ждут момента.       Нос не помощник, эти умны, запах гнили перекрывает их собственный, но... ему и не надо.       Шаг. Ещё один. Осторожно с носка на пятку. Вслушиваясь. Анализируя, прикидывая, куда они спрятались.       Шорох, и он наконец находит...       За печью. Два прижавшихся друг к другу детёныша щерятся, скаля кривые зубешки на уродливых изъязвлённых мордах и сверкая многочисленными глазами.       Стоп…       Где взрослая?       Рык, острое ощущение холода, уворот и лязгнувшие о сталь когти...       Здесь.       Удар, отскок, стол мешается, нафиг стол... грохот, когда стол разлетается от удара когтей взрослой твари, она ревёт, мелкие мечутся… Не отступать, не терять из виду, не забывать. Нельзя расслабляться. Даже мелкая может убить... Он отказывается здесь подыхать.       Черт! Нет! Острая боль и звук рвущейся ткани…       Это дом... Тихий... Чистый стол, свет падает из окна. Испуганная рыжеволосая женщина заслоняет собой двух девчушек... близняшки...       Что... что он здесь делает? Почему?       В голове противно пульсирует. Женщина кричит. Он не понимает слов... Не может понять… мотает в отчаянье головой, пятится… закрывает глаза, нет... заставляя себя закрыть их… К лицу тянется когтистая лапа... нет… это пощёчина...       Инстинкты срабатывают раньше поглощённого иллюзией мозга... уворот. Повязка спадает окончательно...       По лицу женщины катятся слезы... она плачет, кричит зло, она ранена, но все равно держит в руках нож. Защищает... девочки рыдают… красивые... маленькие ещё...       Руку пронзает болью. В голове словно бьёт набат. Нет. Всё не так... что-то идёт не так...       Двигаться тяжело. Тело как застывшее в киселе... Надо... что надо? Он... не помнит? Не знает?       Запах крови бьёт в нос… её или... своей? Он ранен? Почему... он не помнит?       Она яростна. Жестока. Отчаянна. Хочет жить, а он... он может лишь отступать. Не убивать... не трогать невинных. Нет права...       Руку рвёт болью, взгляд падает на закреплённое на наруче зазубренное лезвие...       Иссекатель… Откуда... Почему он знает название?       Он... должен остановиться. Он... виноват… принять... наказание... Он должен...       Проснуться. Сейчас же. Немедленно. В голове щелкает как от кнута.       Взмах рукой лезвием по глазам... боль взрывается и словно уголья застывает в окровавленных глазницах...       Вот мир. Тень. Настоящая. Удар твари, метившей в горло, проходит мимо. Скрипит по доспеху, заканчиваясь гневным визгом...       Вырвался. Дышим. Живём.       Уворот, оттолкнуть. Замахнуться...       Мелкая тварь повисает на спине, визжит вгрызается в шею. Схватить за шкуру, сдёрнуть, отбросить, принимая на тяжёлое лезвие удар взрослой… надоели... как же надоели...       Пинком раздробить череп восставшего и цепляющегося за ноги трупа...       Уворот, удар. Скрежет металла, визг... Первая есть. Мелкую тварь поймать в прыжке и размозжить голову о стену... Это просто... Это легко. Взрослая беснуется, но это то, что нужно. Потеря контроля, ярость, бешенство. Подловить в прыжке и наконец разрубить...       Вдох-выдох. Третья... где третья?       Непропорционально костлявая фигурка мелькает, исчезая в окне...       Сбежит... Сбежит падла! Нельзя...       Густой запах гари бьёт по лёгким, заставляя закашляться. Черный туман клочьями повисает по расползшейся черной плесени на обгорелых досках... Тварь прыгает на крышу... Стой тварюга... не уйдёшь! Пальцы сами нашаривают нож за поясом… но... Белая стрела пробивает и пригвождает быстро обугливающееся в корчах тело к брусчатке... — Стареешь.       В голосе собрата, видимого через суть тусклым серебристыми свечением, нескрываемая тоска. Нэш Нокст ухмыляется и медленно склоняет голову устало прислоняясь к дверному проёму. Не споря. Не говоря. Просто растирает по щекам кровь и остатки вытекших после удара иссекателем глаз…       Свой выбор между истиной и ложью он уже сделал.