Лахамский выродок

      — Слышь, Лахамовец едет…       — Што? Опять? Твою ж мать… Что ж твориться-то…       — В дом говорю, кому сказал, в дом тетеха дурная…       — Ставни закройте, закройте, кому говорят, спокойнее будет.       — Сосунку своему пасть-то заткни… как бы воем-то беду б не навлек…       — Детей прячьте. Стариков. Тихо чтоб было…       Шёпот, полные страха, тревоги и напряжения взгляды, пустеющие улицы… и глаза, пристально наблюдающие за ним из каждой тени…       К этому можно привыкнуть. Как к цокоту копыт Мамбо, лениво волокущему за собой скрипучую повозку по разбитым городским дорогам. Как к дыму очищающих костров, что тянулся с севера, как к шумному дыханию вечно голодной гончей… Как к алому глазу луны и гнойно-белому зрачку солнца.       Как к вечному голоду и тени, что навсегда покрыла мир сумерками, скрывая его краски…       У ратуши уже стоит стража. Капитан молчит. Приветствие выдавить не может, только кланяется коротко и резко, придерживая меч на поясе и отводя взгляд от закрытых заскорузлой повязкой глаз.       Лахамовцу этого достаточно. Страх от капитана, серый и густой, поднимается почти ощутимой видимой волной, как и от остальных нервных и напряженных стражей, и это… его устраивает.       Пусть боятся. Страх — это полезно. Страх порождает бдительность.       Спасает жизни.       Но всё же… удивительно иронично…       Как они опасаются его прихода, боясь, что он найдет еще монстров и разрушит их привычный тихий уклад жизни. И… Даже не подозревают, что самый страшный монстр, монстр, жаждущий пожирать себе подобных, теперь он сам.       — Плаха на месте?       Капитан выпрямляется и почти выплевывает сквозь зубы.       — Да.       Ему тошно и страшно. Тревожно и… безвыходно. Потому что он и сам понимает, что …       Это необходимо.             Если хтонь затаилась среди людей… Лучше вырезать ее раньше, чем она заполонит город…       Он видел, во что превратилась родня Арама, когда почуяла угрозу. Он не хочет такого для всех.       И всё же…       Всё же тошно от мысли, кто может быть следующим, если уж палач явился вновь…       Сосед? Брат? Кум? Жинка? Торгаш на соседней улице, у коего он всегда пироги с мясом на работу покупает, чтоб не стоять на страже с пустым желудком? Или кто-то, кого он не знает?       Гвин уже спускается от ратуши вниз по ступенькам. Полуседой с той ночи, когда зачистку на себя взял… И злой, как стая шершней.       Спускается. Но замирает, видя повозку. Хмурится. Меж бровей комара придавить можно. Тоже небось надеялся, что Лахамского ублюдка больше не увидит.       — Где? — каркает хрипло, и каптан только молча кивает в темные казематы где уже давно скрылась закутанная в черный плащ фигура в алом капюшоне…       В казематах темно, холодно и сыро. Даже мелкая шушера стаскиваемая туда в ожидании своего суда и обычно нагло шумная, подозрительно притихла.       Перед пыточной Гвин закрывает глаза. Минута слабости, прежде чем сделать шаг вперед.       Темно. Холодно. Горит жаровня.       Лахамец стоит перед ней, медленно прокручивая в пальцах заскорузлый бинт. И Гвин холодеет, когда тот поднимает на него глаза.       Черно-серые бельма будто пульсируют, тускло светясь, как разбитая лунная сфера, в которой сотня отражений и каждое взирает на тебя с каким-то почти гастрономическим интересом.       Чужие глаза. Нечеловеческие. Не … живые.       Отступить бы, но дверь уже плотно прикрыта за спиной.       — Найди мне их.       Хриплый тихий задушенный голос властен и спокоен. Словно уверен. Знает: приказ выполнят.       И Гвин дрожащей рукой берет список, бегло проходясь по нему глазами вылавливая знакомые и незнакомые имена и медленно холодея…       — Это….       — Те кто привел их. Те, кто стал ими… Те, кто заражен, но еще не стал…— палач задумчиво проходится перчаткой, перебирая уголья.       — Ты…       Гвин едва может выдавить из себя хоть что-то, чувствуя, как проклятый листок жжёт руки…       — Я голоден. — очень тихий голос, почти не заинтересованный, но Гвин вздрагивает, ощущая, как ледяной пот пропитывает рубаху. Он видел Видящих истину палачей. Но этот… Этот был особенным.       — Я сохраняю рассудок, — спокойный голос, и темные глаза снова скрываются за заскорузлой повязкой, осторожно наматываемой на лицо. — Пока сыт.       Сердце Гвина наконец успокаивается. Это все упрощает. Это исключает… ненужные жертвы. Это… Это наилучший вариант…       Он убеждает себя в этом, когда снова проходится по списку, отмечая варианты сделать всё максимально тихо и в максимально короткие сроки.       — Сколько… у нас времени?       — Неделя. — лахамовец прихрамывая проходит мимо. — Обойдемся малой кровью.       Капитан стражи нервно смотрит вслед, когда Гвин провожает незваного гостя до повозки, в которую тот с кошачьей легкостью запрыгивает.       — Не уверен, что мы сможем … сделать всё тихо.       Гвин высказывает это осторожно, и всё же твердо. Он не хочет рисковать. Он боится рисковать. С прошлого раза то, город до сих пор гудит, а если крупная облава провалиться, то только паники и сбежавших тварей еще для полного счастья и не хватало,       Нет. Лучше всё сделать тихо. Чтобы не было так как в Изамоне, сожженном до пепла, чьи руины всё еще оплакивают плакальщики в своих серых одеждах. Нет.       Они не должны повторить судьбу Изамона…       — Я буду там — палач берет вожжи и медленно поднимает лицо, словно глядя на затаивших дыхание стражей. — Ваша задача — чтоб никто не мешался. Тогда будет тихо.       Поскрипывающая облезло-алая повозка медленно теряется среди городских улиц. Гвин долго смотрит ей вслед, задумчиво теребя пряжку ремня, прежде чем повернуться к уже столпившимся стражникам.       — Плаху подготовьте. — голос его тихий, но встревоженно понимающие взгляды дают облегчение. — И закупки дров восстановите…       — Опять, получается, костры жечь, — с тоской вздыхает капитан… — Доколе, а, старшой?       — Пока все не выжжем. — Гвин утешающе хлопает капитана по плечу и криво улыбается. — Лучше мы сделаем это сами, чем превратимся в пепел и соль, когда затянем…       Повозка поскрипывала колесом, гончая шумно дышала, высунув алый язык, подковы верного Мамбо мерно хлюпали по городской грязи, иногда звонко ударяясь о кое-где видневшуюся брусчатку…       Нэш Нокст по прозвищу Седой. Инквизитор-дознаватель третьего ранга и по совместительству палач первого. Носящий номер сто тринадцать не мелодично посвистывал, наслаждаясь редким предчувствием хорошей охоты, которая ожидала его в скором времени в этом задрипанном, но богатом дичью Нюклифе…