Ресторан забытого заказа

Телефон завибрировал входящим, едва поезд вошел в тоннель. Звонила Сив, и почему-то это сразу показалось мне странным. - Ты видел новости? Без “привет”, “как дела?” - сразу к делу. - Нет, а что? Что-то случилось? - Хенрик тебе давно звонил? - Вчера вечером… Что случилось?! - О, господи, - она подавилась воздухом. - Господи… Я разблокировал дисплей и открыл газетное приложение “VG”. “Землетрясение в Марокко… Спасатели разбирают завалы… Число погибших… Травмы… Разрушения… Серьезно пострадал центр Марракеша… Первые сутки критически важны…” Фотографии наполовину разрушенных домов, засыпанные камнями улицы, люди с окровавленными лицами. Накрытые белым тела на земле. Поезд вошел в поворот, и я буквально почувствовал, как пол уходит у меня из-под ног. В темном стекле окна показалось в отражении мое лицо - чужое и застывшее, как в гипсе. - Вы пробовали с ним связаться? - спросил я, уже зная ответ. - Телефон выключен, - ответила Сив и заплакала. Кто-то быстро прошел по вагону, большим рюкзаком ударив меня в плечо - я даже не обернулся. Пальцы сбивались на клавишах, в голове яростно пульсировало: почему я не позвонил ему с утра? Почему, провозившись с собаками и выйдя из дома позже положенного, отложил звонок до приезда в театр?.. Почему просто сбросил “Доброе утро” и не стал дожидаться ответа?! “Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети”. Вызов оборвался, и меня словно оглушило: это не сон, не галлюцинация, не ужасный кошмар, от которого я благополучно проснусь с ним рядом. Это происходит прямо сейчас, это реальность, и прямо сейчас эта реальность меняет, возможно, всю мою жизнь. Не в силах оторвать взгляда от телефона, я гипнотизировал его, будто бы мог рассмотреть что-то “с той стороны”. Потом экран потух. *** Перед аэропортом пришлось заехать домой за сменой одежды, паспортом, зарядником для мобильного и пауэрбанком. Я передвигался между комнатами, то и дело натыкаясь на сбитых с толку собак. Сердце стучало в горле короткими, пунктирными ударами, будто выбивало азбуку Морзе: опасность, тревога, быстрее, быстрее. При этом голова соображала на удивление четко: паспорт - в ящике под телевизором, зарядник - у кровати, пауэрбанк - в комоде. Чистая футболка, носки, боксеры. Футляр с очками. Контейнер для линз. Все лишнее - отбросить. Нужное - взять. Не паниковать. Он жив, с ним все в порядке. Просто перебои со связью. Только лишь перебои. Он жив. Панику - отставить. Паспорт, зарядник, пауэрбанк. Кредитные карты. Водительское удостоверение - на всякий случай. Все по пунктам, все важное на месте. Ничего не забыл. Упаковка парацетамола и ибупрофен от головы. Зубная щетка, бритва. Что еще? Я огляделся. Дом показался мне необычайно пустым и каким-то замершим, затаившимся в ожидании. Брошенный впопыхах плед, чашка с недопитым кофе, его любимая диванная подушка, его наушники, его… Его вещи вокруг. Собаки внимательно наблюдали за мной каждый со своего места, чутьем понимая, что происходит что-то тревожное. - Все будет хорошо, - сказал я вслух, нарочито раздельно и громко. - Все будет в порядке. В голову вдруг пришло: свидетельство о браке. Ах, да. Конечно. На тот случай, если придется доказывать родство. Если спросят, кем я ему прихожусь. Если придется доказывать. Если придется… … вывозить тело. Если придется вывозить тело. В глазах мгновенно закипело, грудь сдавило тисками. “Заткнись! - мысленно крикнул я себе. - Не смей даже думать такое!” Это помогло собраться. Гнев на собственную секундную слабость вспыхнул ярко и придал силы, вытеснил все остальное. Слезы ушли, паника отступила. Осталось только действовать. Я бережно согнул свидетельство напополам, вложил в пластиковый конверт и засунул в рюкзак. Выложил на видное место собачьи поводки, чтобы отцу не пришлось их искать, и, оглянувшись в последний раз, закрыл дверь. *** Дорога в аэропорт тянулась, будто кто-то нажал кнопку замедления. Автобус по-черепашьи тащился в плотном потоке машин, а то и вовсе останавливался. Я смотрел на часы каждые две минуты, но время будто стояло на месте. В салоне негромко звучало радио, мир жил своей жизнью. Мимо проплывали фермерские поля, по которым сосредоточенно катались тракторы, люди в машинах кивали в такт музыке, пожилая пара на местах через проход обсуждала, в каком ресторане аэропорта перекусить до посадки. От этого внутри нарастало раздражение, привычная “нормальность” теперь казалась совершенно абсурдной, дикой. Как может жизнь продолжаться как ни в чем ни бывало, когда где-то в это же время рушатся дома, трескается асфальт и оседают стены? Когда где-то в пыль превращаются целые этажи, и воздух становится густым от крика и бетонной пыли? Почему люди живут как прежде, когда кто-то сквозь завалы просит помощи? Почему я сам живу, как раньше, когда он, быть может… Я помотал головой. Не смей думать такое. Не смей даже мысленно произносить этих слов! Перед глазами одна за другой вставали газетные фотографии, запечатленные на них страдания и разрушения, боль и смерть. Чтобы хоть как-то остановить этот вихрь, я откинулся на подголовник, закрыл глаза и стал представлять его - как вокруг все ходит ходуном, и как из последних сил он держится за что-то: за балку, раму, кусок бетона. Как стискивает зубы, чтобы не закричать от ужаса. Как стучит по какой-нибудь трубе, чтобы привлечь внимание. Как терпит. Как надеется. Как ждет помощи. Я представлял его живым, и это было единственное, чем я мог ему помочь. Ты только меня дождись, ладно? Только дождись. Я в пути. Я скоро. *** Потом была очередь на досмотр, привычная суета, запах подгоревшего молока из кофейни рядом, жесткие кресла зоны ожидания. На табло сменялись рейсы, города, гейты, приглашения на посадку, задержки. Я сидел с телефоном перед выходом, снова и снова нажимая “повторить вызов”. Абонент был по-прежнему недоступен. Я старался держаться прямо, не опускать плечи, дышать размеренно. Временами это получалось, а временами внутри начинало неконтролируемо дрожать, и я физически ощущал, как темной волной накатывает паника. Горло мгновенно пересыхало, я конвульсивно сжимал пластиковую бутылку с водой, напрочь забыв, что держу ее в руке. Бутылка издавала громкий, какой-то обиженный треск, я снимал крышку и через силу делал несколько глотков. Это немного приводило в чувство, отрезвляло. Важнее всего сейчас было сохранять спокойствие, не впадать в истерику, не показывать страха - в первую очередь себе. Я должен был быть собран, сосредоточен и готов действовать. Готов искать его, готов оказывать помощь, готов ждать, если понадобится. Готов не сдаваться. Я должен был быть готов - ко всему. Признай я, хоть на мгновение, как мне на самом деле дико, невообразимо страшно, все мое самообладание тут же рассыпалось бы, как карточный домик. Ты ничем ему не поможешь, если сломаешься. Ты не сможешь ему помочь, если у тебя самого не будет сил. Ты должен держаться. Я повторял это снова и снова, вертел в голове, как мантру, как заклинание. Какое-то время это действовало: сухой ком в горле проваливался вниз, я снова выпрямлялся, расправлял плечи и принимался мысленно считать до десяти и обратно. Один, два, три… Считать давало иллюзию контроля и порядка. За пятью следовало шесть, потом семь и так далее. Я мог контролировать счет и, значит, мог контролировать все остальное. За окном один за другим взлетали самолеты. Я старался не провожать их взглядом, чтобы лишний раз не думать, что он - там, а я - все еще здесь. Экран телефона давно погас, я больше не пытался звонить, только смотрел на него время от времени, будто от этого что-то зависело. Смотреть, ждать и держаться - другого выбора у меня не было. Паспорт, телефон, пять, шесть, семь. Не думать, куда в первую очередь бросаться при посадке. Ни в коем случае не думать ничего страшного, только хорошие мысли. Только хорошие. Никаких “что если”. Особенно никаких “что если”! Один момент, одна минута за раз. Дышать размеренно, спина прямая. Восемь, девять десять. Десять, девять, восемь, семь. *** Сигнал Wi-Fi в самолете был слабым, а вскоре и вовсе исчез. Уведомления замерли в последнем обновлении, и мир, который я отчаянно пытался контролировать, ушёл из-под пальцев. На несколько невыносимо долгих часов я оказался в капсуле, оторванной от земли, от новостей, от любого ответа. Вернись ко мне. Раненым, хромым, слепым, глухим - любым. Но только живым. Вернись ко мне живым. *** В аэропорту Марракеша мне дали телефон и адрес кризисного центра, куда поступала информация о пострадавших. Одной рукой прижимая телефон к уху, пытаясь прорваться в колл-центр, другой я махал проезжающим мимо такси. В трубке раз за разом раздавались короткие гудки, линия была перегружена. Где-то завывала сирена. После нескольких тщетных попыток, когда я уже почти потерял надежду остановить машину и стал оглядываться в поисках автобусной остановки, невдалеке вдруг затормозил старенький зеленый Форд. На мгновение мне подумалось, что это должен быть хороший знак: такую же модель, только черного цвета, он водил, когда мы познакомились. На ней мы впервые ездили к Эйнару, а потом за город, на мой день рождения, в ней мы разговаривали и в ней же, будто в крохотном батискафе, задраив люки и двери, уходили на глубину, когда необходимость дотронуться друг до друга напрочь затмевала любые доводы рассудка и меры предосторожности. Несмотря на то, что он давным-давно ее продал, я все еще на каком-то подсознательном уровне помнил каждый ее рычажок, каждую ручку, и тот возмущенный звук, который она издавала, когда он медлил с переключением скорости, вжимая педаль газа до упора. Столько воспоминаний у меня было связано с тем первым его Фордом - светлых, счастливых воспоминаний, что да: сейчас это должен был быть хороший знак. Я рванул к машине, все держа телефон у уха. - Here, please, - захлопнув дверцу, я протянул водителю клочок бумаги с адресом центра. - Please hurry. Шофер сосредоточенно кивнул и рывком тронулся с места. Кризисный центр оказался обычным административным зданием с облупившимися стенами и толпой людей у входа. Кто-то пытался пробиться внутрь, кто-то выкрикивал имена в надежде, что с той стороны их услышат. От двери тянулся тесный коридор, тоже заполненный людьми. Протиснуться туда не представлялось никакой возможности. Вокруг раздавались крики на арабском, обрывки французского, кто-то рыдал, кто-то ругался - звуки расходились в разные стороны, как в мутной воде, где невозможно различить направление. Быстро стало понятно, что почти никто не говорит по-английски. Я пытался обращаться наугад, но люди лишь мотали головой или перебрасывались короткими фразами между собой. Тогда я достал телефон, открыл Google Переводчик и непослушными пальцами, сбиваясь и делая ошибки, стал набирать простые, односложные предложения. В какой-то момент кто-то заглянул через плечо в экран, и, к моему огромному облегчению, я услышал: - Central hospital, - молодая девушка с бейджем волонтера схватила меня за локоть и буквально потащила за собой, пробираясь сквозь толпу. - Come, I give you address, - с сильным акцентом продолжила она. - They have list of names. And from morgues too. Последняя фраза повисла в воздухе. Не в силах вымолвить ни слова, я кивнул. Девушка написала по-арабски на листе бумаги и помогла мне поймать такси. - Thank you! - крикнул я ей из окна отъезжающей машины. - Bitawfeeq! - она помахала рукой. - Good luck! *** Такси остановилось у ворот центральной больницы, и я сразу понял, что здесь будет не легче. Люди сидели прямо на асфальте, кто-то стоял, облокотившись на стену, кто-то, не в силах совладать с тревогой ходил взад-вперед. То и дело подъезжали машины - «скорые», легковые, даже автобусы. Некоторые, хромая и опираясь на других, выходили сами, кого-то выносили на импровизированных носилках и бегом доставляли внутрь, кого-то - с молитвой накрывали простыней и относили в стоящий неподалеку флигель. Сирены выли без остановки, сливаясь с голосами, с шумом моторов, c гарью и запахами канализации из поврежденных труб. Я занял место в очередь к узкому окошку регистрации, заклеенному с внутренней стороны пожелтевшими газетами. Передо мной были десятки людей с фотографиями, с паспортами, а то и просто с именем, записанным на клочке бумаги. Очередь почти не двигалась, а через полчаса ожидания окошко и вовсе закрыли. - Sorry, do you know what’s going on? - обратился я к кому-то, не особо надеясь, впрочем, что меня поймут. - We wait, - ответил высокий седой мужчина, прижимающий к груди фотографию улыбающейся женщины в окружении троих детей. - Must wait. - Thank you. Следующий час или полтора прошли как в тумане. Сначала я судорожно читал новости - все подряд: англоязычные, норвежские, пытался даже просматривать марокканские. В голове не удерживалось ничего, только фрагменты заголовков: “эпицентр в Атласе”, “обширные разрушения в медине Марракеша”, “трудности со связью”, “списки пострадавших уточняются”. Все остальное сливалось в вязкую кашу цифр и букв. Я снова и снова обновлял страницы консульства. Там выкладывали имена, какие-то не слишком значительные уточнения. “Список неполный”, “все запросы обрабатываются по мере поступления”, “сотрудничаем с властями”. Его имени не было. Я перечитывал списки снова и снова, вниз и вверх, по нескольку раз, медленно, почти по знакам. Я так боялся его пропустить, не заметить среди посторонних букв, что буквально не доверял собственным глазам. А действительно ли в новом обновлении он по-прежнему не значится? Да, я только что закончил просматривать список, но уверен ли я?.. Хорошо ли я смотрел?... А вдруг - вдруг они написали его имя как-то по-другому, непривычно, вдруг ошиблись в паре букв, и я не заметил?.. Надо глянуть еще раз. Надо удостовериться. И я снова разблокировал экран. Однако, предпринимая попытку за попыткой, я по-прежнему его не находил. Это не давало мне ни надежды, ни окончательного ужаса, только прежнюю выматывающую неопределенность. В какой-то момент стало понятно, что если я продолжу в таком же ритме, то просто-напросто сойду с ума и к тому же угроблю телефон. Аккумулятор таял, как лед в жару, и перспектива остаться без связи совсем становилась с каждой минутой все более реальной. Я сунул телефон в карман. Оставалось только ждать. Ждать - и больше ничего. Пока снова откроют окошко, пока дойдет моя очередь, пока просмотрят списки поступивших. И если не найдут его имени сразу, то все повторится сначала - через час или два. А потом, возможно, еще раз. И еще, и еще… Меня начинало подташнивать - то ли от напряжения, то ли от голода. У разносчика еды - парня с импровизированным лотком на ремнях, перекинутых через шею, - я купил бутылку воды и сникерс. Есть не хотелось совершенно, сама мысль о том, что надо положить что-то в рот и жевать, вызывала омерзение. Но съесть что-то было необходимо: за все время пути я всего лишь выпил немного кофе в самолете, и теперь чувствовал, как гудит голова и наваливается усталость. Я снял крышку с бутылки, сделал большой глоток воды, потом еще один. Медленно развернул и откусил кусок сникерса. Он был совершенно безвкусный, будто резиновый - или мне так показалось? Преодолевая отвращение, я откусил снова. В голову пришло, что, быть может, будет лучше растянуть этот сникерс и воду хотя бы на два приема: неизвестно, сколько придется ждать, а запас наличных был у меня не слишком большой. В аэропорту удалось снять совсем немного, и теперь каждая монета и купюра казались будто частью страховки. Что если придется снова брать такси - куда-нибудь в другой конец города? Что если понадобятся лекарства? Или что-нибудь срочное? Я отпил последний раз, плотно закрутил бутылку и спрятал остатки сникерса в карман. Ждать. *** Через час с лишним окно регистрации открылось снова, и к нему, толкаясь и наваливаясь плечами хлынули люди. Когда наконец наступила моя очередь, я наклонился и мгновенно осипшим от волнения голосом назвал: - Henrik Holm. Un citoyen norvégien, s'il vous plaît. Хенрик Холм. Гражданин Норвегии. Регистратор - парень в мятом халате, надетом на растянутый линялый свитер, с серыми кругами под глазами, провел пальцем по исписанным от руки листам с именами и помотал головой: - Non. Pas de Henrik Holm. Désolé. Peut-être plus tard, monsieur. Au suivant! Нет, такого нет. Сожалею. Обратитесь позже, мсье. Следующий! И все. Я сделал шаг в сторону, и мое место тут же занял другой. Потом этот цикл повторялся, снова и снова, как заезженная пластинка. Окно. Имя. Ответ. Шаг в сторону. Пустота. Henrik Holm. Un citoyen norvégien. Non. Désolé. Au suivant! Henrik Holm. Désolé. Au suivant! Non. Désolé. Désolé. Au suivant! Каждый раз я возвращался в конец очереди - разочарованный и одновременно в каком-то отупелом облегчении, что его имени пусть нет в списках пациентов, но зато нет и в других списках, которые я предпочитал не называть даже мысленно - возвращался на свое место, сжимал кулаки, пинками загоняя тревогу на самое дно, и считал, считал, считал. До десяти, до ста, до трехсот. Пока снова не наступала моя очередь. Через несколько часов, уже едва стоя на ногах, я подошёл к окошку снова. Тот же парень, теперь с красными от усталости глазами - когда началась и когда закончится его смена можно было только гадать - не дожидаясь вопроса, кивнул: - Henrik Holm… Его палец привычно скользнул по колонке имен… и вдруг остановился. - Oui. Henrik Holm. Post-opératoire. Chambre quatre. Да. Хенрик Холм, послеоперационное отделение. Четвертая палата. - What did you say? - выдохнул я, не веря. - Post-opératoire? Is he alive?! - Yes, yes, - парень кивнул и махнул рукой в сторону входа. - Room four, second floor. Я открыл рот, чтобы поблагодарить его, но не смог. Не вспомнил, как. Просто отшатнулся, почти врезавшись в чье-то плечо, и бросился внутрь. Пол под ногами то и дело уходил в сторону, голоса вокруг, звуки, запахи больницы - все стало внезапно далеким и размытым, словно доносилось из-под толщи воды. Весь мир сжался до одного-единственного слова, которое билось внутри вместе с сердцем: живой. Живой, живой… Живой!.. Стены коридоров тянулись бесконечно - монотонные, неопределенного тусклого цвета, перемежаемые только одинаковыми дверьми. Каждая с номером, как отсчет. Я бежал вперед, не чувствуя ног, не видя ничего вокруг, только эти номера. Десять, девять, восемь, семь… Пульс колотился в горле, в висках, в кончиках пальцев. … шесть, пять… Четыре. Я остановился, тяжело дыша. Рука потянулась к дверной ручке, и я уже почти рванул ее на себя, как вдруг… Какой он? В сознании? Может ли он говорить? Узнает ли меня? Что если… не узнает? Я опустил руку и заставил себя сделать четыре глубоких вдоха. И четыре глубоких выдоха. Он жив. Он жив, и я его нашел. Это - главное. Остальное… С остальным мы справимся вместе. Именно. Только так. Вместе. Ладонью я оттер с лица пот, поправил волосы, куртку. Затем снова взялся за ручку - она была холодной, твердой и какой-то очень реальной. Я сжал крепче и открыл дверь. *** Палата была переполнена. Люди переговаривались на арабском, кто-то спал, кто-то негромко стонал, раскачиваясь на краю кровати. Воздух стоял тяжелый: смесь антисептика, прелой влажной ткани, человеческих тел и запахов уличной еды, доносящихся через приоткрытое окно. В первые секунды меня замутило, но потом все это перестало иметь значение. Он лежал на кровати у окна и спал, должно быть все еще на остатках наркоза - голова как-то неестественно запрокинута, одна рука безвольно свисала почти до пола. Я хотел спросить, можно ли подойти, но спрашивать было не у кого: люди занимались каждый своим, и на меня никто не обратил внимания. Стараясь не разбудить его, я приблизился. Его лицо было в серых разводах наспех вытертой бетонной пыли, сквозь них кожа казалась бледной до голубизны. Грязные, спутанные волосы разметались по подушке. На лбу, скулах и подбородке были глубокие ссадины, на шее слева - огромный багровый синяк. Губы были покрыты сухой коркой, уголки обметало белым налетом. На правой руке виднелась запекшаяся кровь, два ногтя были обломаны до мяса. В левую руку ему вставили катетер, откуда выходила трубка капельницы. Под простыней заметно выделялся тугой, объемный бандаж - вокруг бедра, выше колена. Я осторожно приподнял простынь: на повязке виднелись темные следы - то ли от йода, то ли от снова от крови. На него было страшно смотреть. Он весь был будто пережеван гигантской мясорубкой, и каждый раз, как я принимался разглядывать его лицо, выискивая новые повреждения, все внутри у меня сжималось. И всё же… Он был здесь. В этой постели, в этой палате, в этом мире. Не под плитами, не под землей, а прямо передо мной. В моем мире. Никакой больничной одежды на нём не было, он лежал в своей любимой футболке с собакой, держащей в лапе транспарант “Сам принеси”, когда-то ярко-голубой, а теперь грязной, с порванным воротом, усеянной пятнами, которые лучше было не разглядывать. Боксеры - домашние, с выцветшим рисунком, их давным-давно следовало выбросить. Абсурдная деталь - эти футболка и боксеры… Будто он просто заснул на диване перед телевизором, в нашем доме, и все это - этот ужас и отчаяние последних суток - все это мне только привиделось. На мгновение я прикрыл глаза и снова мысленно приказал себе успокоиться. Распускаться было нельзя. Никак нельзя: в любую минуту он мог проснуться, и ему могла потребоваться моя помощь. В конце концов, нам нужно было выбираться отсюда, и как можно скорее. Я поправил на нем простынь, сел на стул рядом и, сложив руки на коленях, стал ждать, когда он вернется. Я ждал этого уже так долго, что теперь мог ждать сколько угодно. *** Прошло какое-то время, и он вдруг вздохнул - неглубоко, будто судорожно. Пальцы чуть пошевелились, на лбу проступила морщина. Я подался вперед. Его веки дрогнули, открылись на долю секунды и снова закрылись. Затем открылись снова - медленно, тяжело, будто весили по килограмму. Лицо исказилось - то ли от боли, то ли от страха, то ли просто от возвращения в тело. - Эй, - сказал я тихонько и осторожно тронул его за руку, обозначая свое присутствие, - эй… Зрачки дернулись, пытаясь сфокусироваться. Первые секунды он смотрел куда-то сквозь меня, потом чуть прищурился, и его взгляд переменился, стал осмысленным. Глаза потеплели и тут же слабо дрогнули уголки губ. Он меня узнал. В этот момент во мне что-то оборвалось. Я хотел сказать ему так много - все, что держал внутри, весь этот ужас неизвестности, эти дикие кадры чужого горя, которые я изо всех сил гнал от себя, что теперь мне больно от невообразимого счастья, что я люблю его - всегда, с первой минуты, каждый день и каждый час, что не знаю, как смог бы без него, что… Но горло перехватило. Острое, горячее облегчение разлилось по телу. Почти физическое - как будто из меня наконец вытянули огромную занозу. Я сделал вдох - рваный, беспомощный - и, прежде чем слезы хлынули наружу, успел только выдохнуть: - Какого чёрта, Холм?! Он удивленно моргнул. - Почему с тобой всё время что-то случается?! Почему я должен всё время… Тело бросилось ему навстречу, я буквально вцепился в него изо всех сил, как клещ. Он охнул от боли, и я тут же одернул себя, заставил ослабить хватку. Мне кажется, я произносил какие-то слова - уткнувшись ему в шею, даже не пытаясь взять себя в руки или вытереть лицо, бормотал что-то сквозь непрерывные слезы, сам не понимая, что именно. Со стороны это, наверное, выглядело просто дико, но это не имело абсолютно никакого значения. В какой-то момент я почувствовал слабое движение, а потом - тепло. Его рука легла мне на затылок, пальцы коснулись волос - сначала медленно, будто в полусне, а потом все более уверенно, привычно. Он гладил меня по голове и хрипло, будто каждое слово стоило ему огромных усилий, шептал: “Ну прости… я не хотел тебя пугать… прости, прости… все хорошо… со мной все хорошо… прости…” Он гладил меня по голове, будто из нас двоих именно я был тем, кому было нужно утешение. Он… Это он держал меня сейчас, а не наоборот. Когда весь ужас, что рвался наружу, наконец вышел, и я смог взять себя в руки, я медленно выпрямился, вытер рукавом лицо и под носом, а потом посмотрел на него. И впервые с того момента, как я ответил на звонок Сив в вагоне метро, сказал то, что действительно хотел сказать: - Прости, что меня там не было. Пожалуйста, прости. Синева улыбнулась - легко и ласково: - Как хорошо, что тебя там не было. *** Через пару часов зашла медсестра. Неопределенного возраста, усталая, в пропотевшей униформе, она проверила капельницу и поставила на прикроватную тумбочку поднос с суповой чашкой и погнутой алюминиевой ложкой. В чашке был какой-то бульон - мутноватый, с пятнами жира на поверхности, пахнущий неясно чем. Буквально день назад я сделал бы всё возможное, чтобы он даже не притронулся к этой непонятной жиже, да и к ложке тоже, если на то пошло. Но с этого “день назад” прошла целая жизнь, и все изменилось. Теперь любая еда была ему необходима. Все что могло помочь ему восстановить силы, было на вес золота, и я чувствовал острую благодарность за любую помощь. Я переставил поднос на кровать, к нему поближе. Затем помог ему приподняться и сесть на постели, подложил под спину подушку. Он неловко потянулся, но тут же схватился за ногу и поморщился от боли. Я взял чашку, подул на поверхность, понюхал - запах всё ещё был спорный, но в целом не такой уж и отвратительный. Осторожно зачерпнул бульон ложкой и поднес ему: - Попробуешь? Он уставился на ложку, потом на меня. - Думаешь, это хорошая идея? Вместо ответа я пожал плечами и двинул ложку ближе. - Мы вообще-то… ну… - Ну? - Не дома, - он покосился по сторонам. Вокруг по-прежнему находились люди, в палату то и дело заходили медсесты. На соседней койке кто-то яростно чихал. - Я в курсе, - сообщил я. - Давай. За маму и Нану. - Но… Пользуясь тем, что он приоткрыл рот, я быстро засунул туда ложку. Он скривился, но проглотил. - Молодец, - похвалил я. - Теперь за кронпринца. - Фу, какая гадость, - он отвернулся. - Очень тебе сочувствую, Холм, - я придвинул ложку ближе, - прямо изо всех сил. Но ты этот бульон, из чего бы он ни был, - я нарочито покосился в чашку, - хоть из верблюжьих копыт… Ты его съешь, понял? Как миленький. Он смотрел на меня пару секунд, а потом фыркнул. - Открывай. За своего блохастого приятеля. Я легонько помотал ложкой у него перед носом, и на этот раз он не стал сопротивляться: послушно открыл рот и подался вперед. - Ты же говорил за кронпринца. - Да? Ладно, тогда на тебе еще одну. Эта - точно за блохастого приятеля. - Он не блохастый! - Еще какой блохастый. И наглый, и… Он проглотил еще одну ложку и засмеялся. Господи, да если для того, чтобы он смеялся сейчас, мне нужно было надеть клоунский костюм с париком, нацепить красный нос и паясничать перед всей палатой, я не стал бы даже раздумывать. - Мне кажется, на нас уже смотрят. - Пусть смотрят, - покладисто согласился я, снова методично зачерпывая. - Ты должен есть, чтобы чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы мы поскорее убрались отсюда. И если для этого мне придется тебя кормить, то плевать я хотел, что кто-то об этом подумает. У меня был длинный… очень длинный день, и я за себя не ручаюсь. Могу и зубами вцепиться. Насмешливо приподняв бровь, он сжал губы и покивал. - Зубы у тебя острые, это правда. - Вот именно. - Помню… Помню, однажды ты не успел их убрать, и вот тогда… - Заткнись, Холм, - сказал я, невольно краснея. - Заткнись и ешь. Потом я просто кормил его, молча поднося ложку одну за другой. Я смотрел на него, когда он глотал, а он смотрел на меня. Мне кажется, мы никогда еще не говорили друг другу мысленно так много. Свободную от капельницы руку он положил мне на колено и мягко поглаживал большим пальцем. Когда я зачерпывал бульон, взгляд неизменно натыкался на нее - израненную, в синяках и кровоподтеках, с обломанными “под мясо” ногтями. Под белыми больничными лампами она смотрелась особенно ужасающе, почти гротескно, и я поспешно поднимал глаза, всеми силами стараясь гнать от себя мысли о том, что ему пришлось пережить и, самое главное, что будет дальше. Здесь и сейчас, в чужой стране, среди чужих лиц, мы сидели на одной кровати почти вплотную. Вокруг была обычная госпитальная суета, ходили и разговаривали люди, но мне казалось, что время будто замедлилось, приглушило звуки и размыло фигуры. “Вчера” и “завтра” ушли на второй план, осталось только “сегодня”. Здесь и сейчас. Здесь и сейчас он сидел передо мной - ел, дышал, улыбался. Даже пытался шутить. Живой. Здесь и сейчас он жил, а со всем остальным, думал я, мы разберемся потом. *** Через некоторое время та же самая медсестра, что приносила еду, вернулась. - Et voilà, - сказала она, передавая мне пластиковый пакет. - Пожалуйста. В нем оказался какой-то запыленный сверток неопределенного цвета. Я вытащил его наружу, и сверток развернулся сам собой - тяжело, с глухим шлепком, как мокрая тряпка. Это были его джинсы, практически полностью в засохшей грязи, в разводах бетона и кирпичной пыли. Левую штанину кто-то разрезал вдоль от лодыжки до бедра - наверное, в скорой. Сверху виднелись бурые пятна засохшей крови. От ткани шел резкий, тошнотворный запах ржавчины. Я поднял глаза и увидел, что он тоже на них смотрит - не отрываясь, полным ужаса взглядом. Не раздумывая, я тут же скомкал их и засунул обратно в пакет, а пакет затолкал в ящик тумбочки. - Excuse me, - обратился я к медсестре, - Is there anywhere I could get some pants? Она покачала головой, давая понять, что не понимает. Я показал сначала на свои джинсы, потом на его голую ногу. На этот раз она кивнула и вышла, а когда вернулась снова, в ее руках были аккуратно сложенные больничные штаны из мягкой серой ткани. Бесформенные и явно коротковатые, но чистые. Я поблагодарил ее и повернулся к нему. - Давай я тебе помогу. Стиснув зубы, он слегка приподнялся, и одну за другой, как можно осторожнее, стараясь не давить на синяки и ни в коем случае не потревожить повязку, я просунул его ноги в штанины, а потом подтянул выше. Штаны действительно были коротки, открывали щиколотки и немного икру, но зато они были достаточно просторными: ткань не давила на бондаж, и это было главное. Когда с одеванием было покончено, медсестра принесла костыли - старые, деревянные, с лоснящимися подмышечными накладками и полустертыми резиновыми наконечниками. Она протянула их ему и помогла подняться. Я встал тоже, готовый подхватить, если он покачнется. - Осторожно. Медленно, ладно? Он оперся на костыли всем весом и сделал пару неуверенных шагов вокруг кровати. Почти сразу у него затряслись руки, на лбу выступила испарина. - Сможешь идти? Хотя бы до такси? Сжав зубы, он молча кивнул. - Если надо сделать паузу, ты только скажи, - попросил я, остро жалея, что сразу не попросил кресло-каталку. - Хорошо? Он промычал что-то неразборчивое и переставил костыли. *** У входа в больницу бушевал такой же хаос, что и несколько часов назад. Вокруг по-прежнему толкались люди - потерпевшие, медики, родственники. Кто-то кричал в мобильный, кто-то показывал фото, разыскивая своих, кто-то спорил на арабском с регистратором в окошке. При нас подъехала очередная скорая, с визгом затормозила у крыльца, и двое санитаров, на бегу выкатывая каталку, вытащили из нее плачущего ребенка, закутанного в грязное одеяло. Я лихорадочно пытался поймать машину, он стоял позади, стиснув зубы, с лицом, побелевшим от напряжения. Один раз мимо нас пробежала женщина, почти сбив его с ног. Он пошатнулся, чуть не потеряв равновесие. Я подхватил его под локоть и удержал в самый последний момент. Переполненные такси проезжали мимо. Один, с тремя пассажирами, затормозил, но, увидев костыли, только махнул рукой: non, désolé - и укатил. С каждой минутой ему было все тяжелее стоять. Все чаще он хватался за мое плечо, лицо стремительно белело, волосы на лбу промокли от пота. Я вдруг отчетливо увидел, что еще совсем немного - и он просто рухнет. Я снова взмахнул рукой, одновременно лихорадочно соображая, не будет ли лучше оставить его здесь на несколько минут - посадить куда-нибудь или прислонить к стене, а самому побежать на главную улицу, где машин должно было быть больше. И вдруг нам повезло: водитель какой-то седана с облезлой крышей высадил пассажиров у входа и теперь трогался с места. - Wait! - буквально заорал я и бросился ему наперерез. Такси остановилось. Должно быть, вид у меня был совершенно безумный, а может, водитель уже столько повидал за эти дни, что больше ничему не удивлялся. Я шагнул вперед, открыл заднюю дверь, забрал у него костыли и помог сесть. Он закусил губу и тяжело опустился на сиденье. Я пристегнул его, уложил костыли на пол, закрыл дверь. Сам сел спереди и тоже пристегнулся. - L’aéroport s'il vous plaît. В аэропорт, пожалуйста, - сказал я водителю. Голос вышел хриплый, как будто я не говорил уже несколько часов. Машина тронулась, встраиваясь в поток, я обернулся. Откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза, он быстро и поверхностно дышал. На одном из резких поворотов он качнулся вбок, чуть было не потеряв равновесие. Я рефлекторно подался назад, но он вовремя уперся рукой в сиденье и выровнялся. - Ты как? - спросил я. - Ничего, - все так же коротко дыша, отозвался он. - Нормально. - Хочешь, я попрошу воды? Он отрицательно помотал головой и повторил: - Ничего, нормально. Я сел ровно, достал телефон, присоединил его к пауэрбанку и открыл приложение авиакомпании. Прямой рейс до Осло был через четыре часа и - о, чудо - несколько билетов все еще были в продаже. Они стоили столько, сколько не стоит вообще ничего на свете. Кроме, пожалуй, жизни. *** У контроля безопасности была небольшая очередь. Я заранее открыл приложение с посадочными, на всякий случай отсоединил и выложил в поддон пауэрбанк. Снял ремень с джинсов. - Les béquilles aussi. Костыли сюда, - сотрудник указал на ленту транспортера. Холм напрягся. Перевёл взгляд на меня. - Подожди. Я помогу, - сказал я. Он медленно передал мне костыли. Встал на здоровую ногу, но почти сразу пошатнулся. У меня потемнело в глазах, как в замедленном кадре я буквально увидел, как он теряет опору и заваливается вбок. Я бросился вперед и буквально поймал его: одной рукой за плечо, другой за спину. - Тихо, тихо… вот так… Он выровнялся, взял меня под руку, и опираясь всем телом и по-прежнему держа левую ногу на весу, перепрыгнул рамку. Сигнал не сработал, сотрудник показал жестом: проходите. Я дал ему держаться за каррас транспортера, а сам подхватил уехавшие вперед костыли и вернулся с ними. Помог ему снова опереться на них, встать ровно. Он поднял на меня совершенно отчаянный взгляд. - Ничего, Холм, ничего, - пробормотал я, гладя его по спине. - Ничего, сейчас будет легче, потерпи… Осталось чуть-чуть. Мы медленно дошли до кресла в зале ожидания. Он буквально рухнул на него, костыли с гулким звуком упали на пол. - Сейчас, сейчас… Я вытащил из кармана пузырек с несколькими таблетками обезболивающего, который нам дали напоследок в больнице, встряхнул и глянул на свет. Их было шесть штук, небольших по диаметру. Я понятия не имел, хватит ли их на сейчас, потом на полет и дома на такси до больничного пункта приема. Подставив ладонь, я вытряхнул одну таблетку. Потом посмотрел на него - скрюченного от боли на этом жестком пластиковом кресле. Впереди было еще почти два часа до вылета, я подумал и вытряхнул вторую. Недалеко у туалетов виднелся питьевой фонтанчик. К счастью, он работал; вода, пусть и тонкой, неуверенной струйкой, но шла, однако, налить ее было некуда: воду, купленную у разносчика, он допил в палате, и я просто не подумал взять пустую бутылку с собой. Несколько секунд я смотрел на фонтанчик, обдумывая, что делать - не нести же, в самом деле, воду в ладонях, - а потом вспомнил, что в рюкзаке лежит пластиковый конверт со свидетельством о браке. Осторожно, чтобы ради всего святого не уронить таблетки, я вытащил его на свет и свернул конусом. Поднес к фонтанчику, нажал на кнопку и налил. К счастью, вода держалась. Я вернулся и протянул ему таблетки. У него дрожала рука, когда он потянулся за ними, и я побоялся, что он их уронит. - Подожди, давай лучше так, - я придвинул ладонь ближе к его лицу, он прижал ее плотнее и взял таблетки губами. - Хорошо, теперь запей. Я помог ему набрать воды в рот, он запрокинул голову и проглотил. - Ну вот, - подбодрил я - то ли его, то ли самого себя. - Теперь будет лучше. Хочешь еще воды? Или, может, купить тебе что-то поесть? Он отрицательно помотал головой, оперся затылком на стену позади и изо всех сил зажмурился. Я сел рядом и стал ждать вместе с ним. Время тянулось мучительно долго; при мысли, что он может сейчас потерять сознание - от боли или от какого-нибудь внутреннего кровоизлияния, или у него, например, резко подскочит температура или давление, или что-то еще в этом роде - от этого меня начинало подташнивать. Однако, к счастью, ничего подобного не случилось. Минут через десять он вздохнул - заметно более глубоко и расслабленно: видимо, обезболивающее начало действовать, - а потом медленно повернулся и опустил голову мне на плечо. Осторожно, стараясь не потревожить, я потерся щекой и украдкой поцеловал его в лоб - не смог удержаться. На губах у меня остался вкус бетонной пыли. Его дыхание постепенно выравнивалось, мышцы переставали быть натянутыми, будто проволока, пальцы лежащей на колене ладони едва заметно подрагивали. Наконец он задремал. Сначала плечо заныло, потом и вовсе затекло, но я не двигался. Я сидел и держал его вес на себе, и больше мне ничего не было нужно. *** В самолете действие обезболивающего закончилось. Он вытряхнул из пузырька сразу три штуки и проглотил одним махом. В этот раз эффект был слабым - вероятно, потому, что к тому моменту остатки морфия окончательно покинули его тело, а сами по себе таблетки не обладали достаточной силой, чтобы вызвать тот же результат. Боль накатывала волнами, то обманчиво ослабевая, то усиливаясь. Он вставал, грузно опираясь на костыли, и медленно шагал по узкому проходу салона, но довольно быстро, не выдерживая напряжения, садился снова. В попытке отвлечься он время от времени ударял по здоровому бедру кулаком. Пару раз я пытался заговорить с ним, чем-то отвлечь, спрашивал, хочет ли он кофе или перекусить, но он только сжимал зубы и мотал головой. *** По большому счету, пока у него заживала нога, было в какой-то степени легче. Физиотерапия, уколы, перевязки - все это забирало много энергии. Боль была его постоянной спутницей, она спала с нами в одной кровати и ела за одним столом, но она же, устанавливая жесткие рамки, помогала сосредоточиться на простом: дышать, терпеть, ждать, заводить будильник на прием обезболивающего. Сил на что-либо еще, будь то страх или невеселые мысли о том, что делать дальше, просто не оставалось. Боль ставила перед ним короткую, но четкую и понятную цель: двигаться перебежками, один участок пути за раз, и избегать себя любыми возможными способами. Временами это ему удавалось. Не слишком часто, но достаточно, чтобы мы оба научились с ними справляться, у него случались панические атаки. Он начинал задыхаться, будто его легкие сжимались в невидимых тисках. В такие моменты я садился перед ним на пол, смотрел в глаза - они у него были совершенно белые от ужаса - и вытягивал вперед ладонь пальцами вверх. - Давай, Холм, - говорил я насколько мог спокойно, - как на день рождения. Он коротко и с силой выдыхал, словно и в самом деле задувал свечи на праздничном торте. - Молодец, - подбадривал я каждый раз. - Не забудь загадать желание. Постепенно он расслаблялся, дыхание становилось ровным и спокойным, напряжение зримо покидало мускулы, словно убегающая в водосток дурная кровь. Когда паника отступала окончательно, и он затихал, я укрывал его пледом и обнимал поверх. Он тут же проваливался в тяжелый сон, а когда просыпался, я говорил - ему, но и себе тоже: - Я никому тебя не отдам. Никому не отдам, не бойся. Лекарства и физиотерапия делали свое дело, и не сразу, но со временем боль мало-помалу сдавала позиции, а потом и вовсе отступила. И вот тогда на сцену вышла депрессия. Она была тихой, поначалу едва заметной, но при этом абсолютно безжалостной. Он плохо спал, подолгу лежал в темноте с закрытыми глазами, не шевелясь, как будто мог меня обмануть, и каждый новый рассвет встречал разбитым и опустошенным. Несколько раз он менял психологов, менял таблетки, начинал новую терапию. Временами эти попытки давали видимый эффект, но чаще казались тщетными: я смотрел на него и не мог разглядеть ничего от того прежнего Хенрика Холма, увидев которого в первый раз и с тех пор всегда, я просто слеп и терял дар речи. В нем не было больше ничего детского, ничего яркого, никакой завораживающей синевы. Никакой жизни. Он таял на глазах, все больше превращаясь в тусклую тень самого себя. Я ничем не мог ему помочь. В смысле, помочь по-настоящему, что-то изменить. Болезнь опутала его, будто спрут щупальцами, и держала крепко, и я мог только наблюдать, как все его силы уходят на борьбу с ней и как раз за разом он проигрывает. В тот период он говорил мало, а когда говорил, слова были односложными, а предложения - короткими. Иногда я ловил его отстраненный взгляд, но мне ничего не удавалось в нем разглядеть. Я по-прежнему ходил на работу в театр, в обед отвозил его на физиотерапию, а вечером заезжал в магазин. На мне были собаки, дом, повседневные обязанности - всё, что держало жизнь на плаву. Это было тяжело, чертовски тяжело, но других вариантов я просто не рассматривал. Каждую неделю я сдавал в пункт переработки полный мешок пустых банок из-под энергетика - на вырученные деньги я покупал плитку дорогого шоколада в итальянском магазинчике в центре, или что-нибудь подобное, и оставлял дома в ожидании “хорошего дня”. К счастью, они были тоже - его хорошие дни. Они случались редко, но все же были. Иногда, если бессонница временно отступала, он просыпался более или менее отдохнувшим и выглядел заметно лучше, с отблеском прежнего себя в глазах. Если такое происходило, я старался взять отгул на работе и оставался дома. Он ставил кофе, мы завтракали, я научился делать вполне сносные тосты по-фразцузски. Гуляли с собаками, потом возвращались, снова ели, он немного дремал. Вечером находили что-то на Нетфликс - что-то короткое, не слишком серьезное. Я доставал припасенное лакомство и в качестве награды за хороший день наливал нам вина на донышке бокала. Как я любил его в эти дни… Я любил его в любые дни, и в трудные тоже - всегда, но господи… В эти дни он снова возвращался ко мне, его глаза, руки, его голос - все было почти как раньше, и я был просто до боли от этого счастлив. Так я и жил, от одного хорошего дня до другого, в темные периоды вспоминая их и лелея надежду, что, может быть, когда-нибудь наступит такой момент, когда они не закончатся. Но пока что они заканчивались, и наступали другие, когда его энергии хватало только лишь на то, чтобы вставать утром с кровати и регулярно принимать душ. Я не ожидал от него большего, и, честно говоря, даже этого было вполне достаточно. Да, конечно, я уставал - действительно сильно, как не уставал, быть может, еще никогда в жизни, но мысль о том, что он в безопасности и дома, держала меня на плаву. Момент, когда я не смог до него дозвониться, и все время потом - поиски и отчаянное ожидание - по сравнению с ними бытовая усталость казалась совсем не такой уж неподъемной. Я приходил домой и заставал его на диване в обнимку с Уно - этого было достаточно. Однажды, в какой-то совершенно непримечательный весенний день, он разбудил меня утром. Принес готовый завтрак прямо в постель, а потом, краснея и запинаясь, почти не поднимая взгляда, стал читать с телефона. Оказывается, он написал мне письмо. Это было так старомодно и странно, но так в его духе. Я протянул под одеялом ногу, дотронулся до него пальцами. Он схватился за мою щиколотку, словно за спасательный круг, и не выпускал, пока не закончил говорить.