Ресторан забытого заказа

Месяц закончился Обоном - национальным праздником, во время которого японцы чтут память умерших родственников и предков. - “Согласно древним верованиям, - читал я на ходу из путеводителя, - все умершие должны отправиться в ад…” - Что, прямо все? - он покачал головой. - Сурово. - “... который имеет форму гигантского котла. И только во время Обона души могут вернуться к своим родственникам. Поэтому живые тщательно готовятся к их возвращению: заранее убирают могилы на кладбище, совершают подношения в храмах…” От подношений храмовые алтари действительно ломились: благовония, цветочные гирлянды и композиции, разнообразная еда - обязательно свежая и красиво разложенная, словно ее готовили к приходу дорогих гостей. - Интересно, куда они потом это все девают? - Смотри, - он кивнул в сторону небольших парных фигурок. - Они что, из овощей? Фигурка лошадки была сделана из огурца, а коровы - из баклажана. - “Корова и лошадь - это обязательные средства передвижения духов”, - я перелистнул страницу. - “На лошади духи путешествуют быстро, потому что спешат к своим семьям, а на быке возвращаются обратно в загробный мир - медленно и с поклажей подарков”. - Забавно. - Хочешь, сделаем такие? - я наклонился, чтобы рассмотреть поближе. - Огурец или баклажан и палочки вместо ножек. Справится и детсадовец. Хочешь? Откровенно говоря, искренним мое предложение не было. Никакой лошади для духа его отца я предоставлять не собрался. И ни на какую поклажу подарков - по крайней мере, от меня - рассчитывать ему не стоило. Но он только покачал головой и улыбнулся: - Давай лучше купим фонарик - в качестве сезонного украшения. Бумажных фонариков вокруг было множество: ими украшали дома, улицы и кладбища - чтобы духи могли быстрее отыскать дорогу к нужной двери. Были еще плавучие - “торо”, - со маленькой свечкой внутри; в последний день праздника их спускали на воду реки Сумида. В тот вечер мы взяли напитки и сидели на берегу, наблюдая, как озаренная светом тысяч фонариков река превращается в светящуюся дорогу, указывающую душам путь обратно в иной мир. Он прижимался ко мне плечом и боком, я держал его руку в своей - теплую и живую,- и мне было глубоко наплевать на загробный мир и всех духов вместе взятых. В один из дней мы случайно набрели на крохотный храм неподалеку от дома. Зажатый многоэтажками, с улицы он казался почти незаметным, однако внутри обнаружился маленький сад, окруженный невысокой стеной, за которой поднимались пушистые японские кедры и ярко-зеленые клены. Площадка сада была засыпана мелким белым гравием, тщательно разровненным граблями. На нем были асимметрично расставлены камни - по одному или небольшими группами, окаймленными мхом. Камни изображали острова, а борозды на гравии - морские волны. Ему нравилось смотреть на них. Я не спрашивал, о чем он думает в такие моменты - медитирует ли, вспоминает что-то или просто позволяет мыслям течь мимо. Это было неважно. Он смотрел на камни, и я смотрел на них вместе с ним. В саду царили тишина и спокойствие, и трудно было поверить, что совсем рядом живут и занимаются своими делами сорок миллионов жителей крупнейшего города в мире. Время будто замедлялось, мало-помалу наполняя умиротворением и нас: говорить не хотелось, двигаться - тоже, и иногда за целый час мы не произносили ни слова. Потом мы выходили обратно на улицу, и мир снова до краев наполнялся запахами еды, голосами, музыкой, сигналами светофоров и неоновой рекламой. На первый взгляд он вел себя, как обычно: рассказывал что-то, реагировал, улыбался, тянул меня попробовать какое-то новое блюдо или заглянуть в очередной магазинчик кухонной утвари. Но чем дальше, чем отчетливее я замечал в нем признаки наступающего эпизода. Прежде всего, он стал хуже спать. Долго не мог уснуть, а потом, едва задремав, снова просыпался - обычно часа в три или четыре утра - и больше уже не засыпал, как ни старался. На следующий день он выглядел разбитым, и, чтобы просто собраться и выйти из дома, ему требовалось все больше времени. Я уже видел это раньше, и в том, что рано или поздно сил у него не останется вовсе, и он просто перестанет вставать с постели, не было никаких сомнений. Вопрос был только в том, как скоро этот момент наступит и как долго он продлится. Утро всегда было для него самым сложным временем суток - еще задолго до Марокко, а после и подавно. Даже в хорошие периоды ранние подъемы давались ему гораздо труднее, чем мне, а во время депрессивных эпизодов - тем более. Днем и вечером ему обычно становилось лучше, но однажды я заметил, что он начал специально засиживаться допоздна. Сначала один раз, потом другой, третий - придумывал себе дела, которые непременно нужно было сделать “прямо сейчас, ни на секунду не откладывая” - что-нибудь вроде чистки кухонной вытяжки в одиннадцать вечера. Он стал явно бояться ночи, и это - пожалуй, лучше, чем какое-либо другое изменение его поведения, - дало мне понять, что новый эпизод уже не просто “не за горами”, а совсем рядом. Появились и другие признаки. Его ответы становились короче, сдержаннее, будто формальнее. Ему все хуже удавалось находить достаточно сил для эмоций - сказывалась постоянная, даже после сна, усталость и общее снижение энергии. Он послушно ел то, что я ставил перед ним, и даже делал вид, что получает удовольствие, но я слишком хорошо его знал, чтобы не понимать: он старается исключительно для того, чтобы не быть обузой. Во время эпизодов внутри него словно распускался гигантский ядовитый цветок - медленно, почти незаметно поначалу, как расползается по воде чернильное пятно. Он прорастал сквозь все светлое и живое, что обычно наполняло его: сквозь смех, любопытство, удовольствие от еды, музыки, прикосновений, сквозь само желание жить. Сначала это выглядело почти безобидно - как легкое увядание. Будто бы что-то внутри него тускнело и замирало: одно желание, одна эмоция за другой - медленно, едва различимо и абсолютно неотвратимо. День за днем, час за часом цветок раскрывался шире, его корни - толстые, узловатые, уродливые - уходили все глубже, обвивали ребра, легкие, сердце, прорастали сквозь мысли, душили их, вытягивая силу и краски. Шипы впивались изнутри под кожу, и любая эмоция, любое чувство - даже самое маленькое и хрупкое - начинало причинять боль. Он как бы… “сползал”. Радость становилась утомительной. Удовольствие - слишком тяжелым и выматывающим. Интерес - бессмысленным. Разговор требовал огромных усилий. Любой выбор - от еды до телевизионного канала - превращался в неразрешимую задачу. Между ним и миром постепенно вырастала стеклянная стена, и с каждым днем он уходил за нее все дальше. Теперь, понимая намного больше, чем год назад, я не заставлял его выбирать. Не пытался заинтересовать чем-то новым - к тому моменту я уже знал, что это бесполезно - не строил планов на день, не спрашивал, чего ему хочется, и не заставлял чувствовать вину за то, что не хочется ничего вообще. На время его болезни я принимал решения единолично, и, мне кажется, он следовал этому порядку вещей с облегчением. Надо сказать, совсем тяжелым этот эпизод не был. Схема лекарств, которую он выстроил методом проб и ошибок, худо-бедно работала. По крайней мере - хоть и с усилием, - но он вставал в душ, не отказывался от еды, реагировал на вопросы, иногда отвечая не только жестом или кивком, но и словами - пусть короткими, а не полноценными фразами, но все же. Кроме того, теперь я научился раньше замечать сигналы и вмешиваться быстрее. Возможно, поэтому - или просто потому, что теперь я знал, чего ждать и к чему готовиться, - изменения в его поведении не вызывали во мне прежнего ужаса. Теперь я понимал: это временно. Он не исчез навсегда, не омертвел внутри, не потерял интерес к жизни окончательно. Рано или поздно он вернется. Проснется утром, посмотрит на меня своими удивительными глазами и улыбнется. И наши жизни - его и моя, переплетенные друг с другом так, что не разобрать ни конца, ни начала, - пойдут дальше. Мне потребовалось время - действительно много времени, - чтобы понять свою роль в течении его болезни: не стремиться “излечить” его как можно скорее, не тащить силой обратно к свету, не тянуть за руку, когда у него не было сил двигаться, а просто оставаться рядом. Переждать это время, не требуя ни от него, ни от себя больше, чем совершенно необходимо - чтобы, когда он вернется, ему было куда возвращаться. Чтобы он проснулся однажды утром и увидел жизнь точно такой, какой вынужденно оставил: тихонько булькающую кофеварку, зелень в горшках, наши кроссовки бок о бок в прихожей… Наш мир, который не рухнул и не рассыпался за время его отсутствия. Чтобы болезнь вместе с временем не отняла у него еще и дом. И чтобы, открыв глаза, он снова узнал себя - не только в зеркале, но и во мне. *** Так получилось, что со времени переезда мы почти забросили режим, и теперь пришла пора к нему вернуться. Я старался разбивать день на блоки и, насколько это возможно, придерживаться их. Так было легче концентрироваться на выполнении простых, одноэтапных задач и проще видеть результаты - пусть даже самые маленькие. Кроме того, я стал внимательно следить за тем, чтобы мы ложились раньше и всегда в одно и то же время. Пару раз - скорее на удачу - я попробовал почитать ему вслух на ночь - какую-то легкую, короткую новеллу. К моему удивлению, это дало прекрасный результат: под звук моего голоса он заметно расслабился, закрыл глаза, а потом и вовсе уснул. Я осторожно подтянул на нем одеяло, поцеловал в висок, а утром следующего дня скачал на телефон “Властелина Колец”. По поводу лекарств пришлось проконсультироваться с Эриком, но зато теперь я куда лучше понимал схемы приема и возможные побочные эффекты. Я даже составил себе небольшой список со стрелками и пометками “если - то”, и это дало мне больше уверенности. Конечно, не всегда все шло гладко, и некоторые дни оказывались тяжелее других. Иногда за все время он не произносил ни слова - только лежал на диване, смотря игровые шоу терпеливо-остекленевшим взглядом наркомана. Именно в один из таких моментов мне пришло в голову попробовать кое-что еще. В квартире вместо привычной душевой кабины была офуро - глубокая ванна с высокими бортиками. До этого мы ею не пользовались, но в интернете писали, что теплые ванны иногда помогают при депрессии - дают чувство покоя и безопасности. Почему бы не попробовать, подумал я. Сначала он совсем не хотел вставать, но постепенно мне все-таки удалось его уговорить. Он тяжело поднялся - явно на последних остатках энергии, - дошел до ванной и безропотно поднял руки, помогая мне снять с себя футболку. - Осторожно, - я придержал его за локоть, пока он переступал через бортик. - Вот так... Не горячо? Он медленно опустился в воду, откинул голову на стену и закрыл глаза. Я сел на пол рядом. Пар понемногу заполнял ванную комнату, оседая влагой на зеркале и кафеле. Вода тихо плескалась о стенки офуро. Из комнаты не доносилось ни звука, и тишина постепенно становилась почти осязаемой, тяжелой, как плотная ткань. Чтобы хоть как-то “раздвинуть” ее и оживить пространство, я начал говорить. - Знаешь, японцы переходят дорогу на синий свет, - я осторожно полил водой его плечи и грудь. - Их слово “ао” исторически означало все оттенки от зеленого до синего. Потом появилось отдельное слово для зеленого - “мидори”- и, чтобы соответствовать международным нормам, светофорное стекло стали красить именно в зеленый… Но сам сигнал называется по-прежнему “ао” - синий. “Красный, желтый, синий”. А еще, знаешь… Пару раз я провел мокрой рукой по его волосам, убирая их со лба. - По той же причине и овощи у них “синие”. Шпинат, брокколи, горошек…. На десерт едят “синие” яблоки. А весной на деревьях появляется “синяя молодая листва”. Забавно, правда? Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. Столько усталости было в его взгляде, что я и сам почувствовал ее невыносимую, монолитную тяжесть. Я придвинулся ближе, погладил его по щеке и продолжил - тихо-тихо, почти шепотом: - А еще у них есть слово “икигай”. “Ики” - это жить, а “гай” - причина. То, ради чего человеку хочется просыпаться по утрам. Я коснулся губами его мокрого виска. - Ты мой икигай... С первого момента - до самого последнего. На секунду где-то далеко в его глазах - в самой глубине потускневшей, будто выцветшей синевы - мелькнула яркая искорка. Мелькнула и сразу погасла, будто спряталась. Я снова погладил его и улыбнулся. - Все образуется, Холм. Все будет хорошо. Потом мы стали делать это регулярно. Я готовил ванну, помогал ему устроиться, а потом садился рядом. Читал вслух и держал его за руку. Сначала его пальцы неподвижно лежали в моей ладони - будто чужие, не наделенные ни волей, ни желаниями. А потом однажды я почувствовал ответное прикосновение. *** В тот день он позавтракал - съел совсем немного, но я был рад и этому, - выпил пару глотков кофе, а потом снова лег. Я не стал предлагать ему больше: просто открыл окна, впуская в комнату влажный летний воздух, поставил рядом с диваном стакан воды, включил телевизор на первом попавшемся канале и положил пульт поближе к его руке. Потом занялся своими делами: закинул стирку, написал родителям, после чего устроился на балконе с телефоном. В какой-то момент я машинально бросил взгляд в комнату, проверяя, не нужно ли ему что-нибудь. На экране ведущие и участники очередного шоу привычно восторгались - громко, воодушевленно, с неизменным оптимизмом. Но все слова и энтузиазм, смех и музыка проходили сквозь него, как сквозь стекло. Я уже собирался вернуться к новостям, как вдруг заметил, что он бездумно, явно непроизвольно, двигает пальцами - медленно проводит ими по диванной подушке, будто поглаживает. Это был такой знакомый жест… Несколько секунд я просто смотрел, пытаясь понять, что он мне напоминает, а потом до меня дошло. Он скучал по собакам. Конечно, скучал и раньше - еще до эпизода - но теперь, в этом было что-то большее, чем просто ностальгия по дому. Собаки не спрашивали, почему он весь день лежит на диване, не напоминали о делах, на которые у него не было сил, об обязанностях, которые не следовало откладывать, не ставили временных рамок. Не смотрели с тревогой, пытаясь угадать, стало ли ему уже лучше, и если еще нет - то когда. Перед ними он не чувствовал необходимости как можно скорее снова встать в строй - как, вероятно, чувствовал по отношению ко мне. Они просто были рядом: грели, сопели, лизали лицо и руки, скулили и пихались во сне лапами, тыкались холодными носами. В это было что-то почти терапевтическое: никаких сомнений, никаких разочарований, никакого “вчера” и никакого “завтра”. Только теплое собачье дыхание - “здесь и сейчас”. Теперь собаки остались далеко, но мозг, кажется, отказывался с этим мириться: снова и снова будил в нем знакомые тактильные воспоминания, заставляя гладить подушку так, словно под рукой все еще была мягкая шерсть. Я убрал телефон в карман, вернулся в комнату и присел на корточки у дивана. - Холм?.. Медленно, с видимым усилием он перевел на меня взгляд. - Я выйду ненадолго, ладно? - сказал я. - Тебе ничего не нужно? Едва заметно он покачал головой. - Хорошо. Если захочешь пить - вода здесь. Я скоро вернусь. На секунду мне показалось, что сейчас он удержит меня за руку или хотя бы что-нибудь скажет. Но он только моргнул - заторможенно, будто сонно - и снова перевел взгляд на телевизор. Я погладил его по щеке и на всякий случай придвинул ближе телефон. *** Миновав пару пролетов, я остановился перед дверью и, прежде чем позвонить, пригладил волосы и одернул футболку. - Тарьяй-сан! - воскликнула миссис Миядзаки, вытирая руки кухонным полотенцем. - Рада вас видеть! Как поживаете? - Конничива, - я поклонился и продолжил по-английски: - Все хорошо, спасибо. Как ваши дела? - Очень хорошо! Как поживает Хенрик-сан? Я невольно улыбнулся. Традиционное японское обращение в сочетании с нашими именами до сих пор звучало немного сюрреалистично. - Он немного приболел. - О! - миссис Миядзаки обеспокоенно округлила глаза. - Надеюсь, ничего серьезного? - Он… - я запнулся. - Ему немного грустно. - Мне так жаль это слышать! Наверное, он скучает по дому? - И это тоже, - ответил я. - Пожалуйста, извините за беспокойство, но я хотел спросить… Видите ли, у нас… кхм… у Хенрика дома жили собаки, и если ему становилось плохо, они всегда были рядом. - О, - она согласно закивала. - Я понимаю. Животные очень помогают сердцу. - И я подумал… Если это не слишком большая просьба… нельзя ли одолжить вашего кота на пару дней? На секунду воцарилась тишина, а потом лицо миссис Миядзаки просияло. - О! Она повернулась и позвала вглубь квартиры: - Матсу! Иди сюда, Матсу!.. Его императорское величество неспешно появилось на пороге, смеряло меня брезгливым взглядом и, явно делая всем огромное одолжение, плюхнулось на коврик. - Вы можете взять его насколько захотите. На трехцветной морде отразилось яростное негодование. - Нескольких дней будет достаточно, - поспешил заверить я. - Матсу, ты пойдешь в гости к Хенрику-сан и Тарьяй-сан?.. Миссис Миядзаки подхватила кота на руки и передала мне. Морда внимательно обнюхала мое лицо, слегка пощекотав усами, и демонстративно отвернулась. - Аригато годзаимас, - сказал я и осторожно поклонился. - Пожалуйста, - она поклонилась в ответ. - Надеюсь, он поможет вашему… другу. Я спускался медленно, внимательно глядя под ноги. Кот сидел у меня на руках с видом наследного принца, изгнанного из королевских чертогов и волею злой судьбы вынужденного переносить общество крестьян. Миновав первый пролет, я заметил: - Какой-то ты тяжелый. Морда не преминула телепатировать в ответ: - Да и ты… Меньше бы на десерты налегал. Дойдя до квартиры, я поставил кота на коврик. - Давай договоримся сразу. Я у себя дома. Поэтому главный здесь - я. А ты - в гостях. Усек? Кот поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом. - Ты помогаешь ему поправиться, - продолжил я. - Взамен я тебя кормлю… Морда приподняла бровь, мол, тоже мне достижение. - … тунцом. Взамен я кормлю тебя не сухим кормом, а тунцом. - Свежим. - Не наглей. - Свежим. Не из банки. - Чем тебе плох консервированный?! - Сам ешь свой консервированный. - Ну… хорошо, - вынужденно сдался я. - Ладно. В комбини, наверное… - Свежим, - повторил кот в третий раз. - Не замороженным. - А ты не охренел ли окончательно?! - возмутился я. - Где я тебе возьму… - На рынке. Кот лениво зевнул, давая понять, что разговор окончен. Несколько секунд я буравил его взглядом, одновременно поражаясь наглости и при этом понимая собственное бессилие. Увы, выбора у меня не было. Если кто-то - хоть этот меховой вымогатель, хоть сам черт в ступе! - мог хотя бы немного облегчить его состояние, я готов был терпеть кого угодно. Я повернул ключ в замке и распахнул дверь. Кот ухмыльнулся, поднял задницу и с видом победителя проследовал в квартиру. В комнате по-прежнему работал телевизор, разливая вокруг никому не нужное воодушевление. - Холм, - негромко позвал я. - Посмотри, кто к нам пришел. Что за особа… Особа метнула в меня самодовольный взгляд и легко вскочила на диван. - … нас почтила. Ты только полюбуйся. Он перевел взгляд на кота, пару секунд смотрел на него все так же отстраненно, будто не узнавая, а потом… словно что-то внутри него медленно пробудилось. Он поднял руку и провел пальцами по гладкой шерсти - осторожно, будто вспоминая само ощущение прикосновения, - поскреб за ухом. Я присел у изголовья. - Ты… - слова давались ему с трудом, голос слегка охрип от долгого молчания. - Ты украл Матсу? Я украл бы и Эмпайр-стейт-билдинг… - Арендовал на время, - улыбнулся я. Кот тут же улегся ему под руку, зажмурился и громко замурлыкал. Холм перевернулся на бок и, больше не обращая внимания на телевизор, стал почесывать ему голову. - Учись, студент, - отчетливо расслышал я полный превосходства голос. Как назло, ни одной достойной ответной реплики в голову не пришло. Я посидел еще немного, поправил на нем задравшуюся футболку. - Ну… Тогда вы лежите, а я схожу в… Кот лениво приоткрыл один глаз. - Свежий. *** В те периоды, когда ему было плохо, ночи казались особенно тихими. Обычно он часами лежал неподвижно - замерев в одном-единственном положении, не издавая даже шороха. Темнота словно сгущала эту тишину, делала ее еще более глубокой и плотной, почти осязаемой. Я тоже старался не ворочаться, чтобы лишний раз его не тревожить, только время от времени поглядывал на него, каждый раз с подспудным облегчением отмечая размеренное дыхание. Эта ночь ничем не отличалась бы от остальных - хотя Токио действительно никогда не спал, наш район после одиннадцати затихал, и из открытого окна доносился лишь ровный, приглушенный шум машин, похожий на далекий прибой, - если бы не одно “но”. Теперь в постели нас было трое. Вечером я собственноручно положил в коридоре свернутый вчетверо плед - попрошу заметить, совершенно новый! - и жестом показал: извольте располагаться, тут вашему величеству будет мягко и удобно. И знаете что? Эта наглая, избалованная морда не удостоила меня даже взглядом. И уж тем более не стала терять времени, едва я расстелил футон и расправил постель. Ни секунды не стала терять! Сначала кот пролез Холму под руку и улегся под боком, а потом, видимо, решив, что позиция недостаточно стратегическая, переполз выше, подвернул лапы и устроился на подушке плотным, пушистым клубком. - Ты не обнаглел ли совсем?! - возмутился я. - На твоем месте я бы помолчал, - промурлыкал кот. - Это еще почему?! Вместо ответа тот выразительно покосился вниз. Я проследовал за его взглядом и с немалым удивлением понял, что Холм спит. Не просто лежит с закрытыми глазами, а действительно спит - глубоко и спокойно. В какой-то момент он едва заметно вздрогнул и нахмурился, словно увидел дурной сон. Я внутренне напрягся, ожидая резкого пробуждения и очередной бессонной ночи, но в следующую секунду кот затарахтел - плавно и ровно, низко, как мотор на холостом ходу. На мгновение мне даже показалось, что подушка завибрировала. Я приподнялся, вглядываясь в его лицо в полумраке, однако, к моему удивлению, ничего страшного не произошло. Даже наоборот: он расслабленно вздохнул, тревожная складочка между бровей исчезла и, не просыпаясь, он повернулся на бок. - Неплохо, правда?.. Я невольно сжал зубы. - Напоминаю, что ты здесь временно. Так что не стоит питать ложных иллюзий. Кот лениво шевельнул хвостом. - Как знать, как знать. Кто тут временно, а кто… не очень. - Через пару дней ты вернешься к своей хозяйке, - продолжил я тем же тоном. - Я тебя лично доставлю, своими руками. С превеликим удовольствием. - Ну… - Не “ну”, а абсолютно точно! - Как скажешь. Если только… - Что?! - Если только он не попросит меня назад. - С чего бы это?!. - Ну…пару часов назад ты говорил, что ты тут главный, а я так - приложение к интерьеру… - Так и есть. - А теперь… Он слегка повернул голову, демонстративно окидывая взглядом композицию: себя на вершине, спокойно спящего Холма - кончик хвоста кот спрятал ему в волосы, будто придерживал рукой, - и только потом меня. На расстоянии. - Надо же, как все поменялось… - Не могу поверить, что это происходит снова - пробормотал я. - Просто уму непостижимо. В моем собственном доме… - Кстати про дом, - змеиным голосом продолжил самозванец. - Могу сайтик подсказать. - Какой еще сайтик?! - Ну как же… Квартирку снимешь. Подальше. Заживешь по своим правилам, и никто тебе не указ. А мы уж тут как-нибудь… - Ах ты… оккупант! Морда самодовольно ухмыльнулась. - И вообще, - продолжил я гневным шепотом, - я был с ним раньше всех вас вместе взятых, и… - “И вообще!”, - передразнил кот и, прежде чем я успел что-то ответить, снова затарахтел. - Не мешай работать. - Я не … - Спать. В одно мгновение от вкрадчивой манеры не осталось и следа. Кот сверкнул глазами и повторил - тихо, но так, что в голосе отчетливо звякнул металл: - Утром твоя смена. А теперь - спать. Как ни странно, мне даже не пришло в голову спорить. Глаза закрылись сами собой, и через несколько секунд я уже спал. *** Конечно, ничего драматического не произошло. Он не вскочил утром с постели, не объявил, что ему внезапно стало хорошо, и не начал строить планы на неделю вперед. И все же перемены были. Сначала едва заметные, на первый взгляд незначительные мелочи, вроде того, что он сам переключил канал. Потом - больше: он помотал головой на тосты и когда я спросил, хочет ли он вместо них хлопья или яичницу, смог сделать выбор - и я жарил потом эти чертовы яйца чуть ли не со слезами на глазах. Потом он сам дошел до офуро. Потом разделся без помощи. Потом вытерся. Потом еще одна мелочь, потом еще… Как перекладины лестницы, по которым он медленно выкарабкивался на поверхность. Я по-прежнему никак не показывал ни чрезмерной радости, ни - тем более - тревоги или расстройства, позволяя ему самому задавать темп. Тем не менее, несмотря на безусловно положительные сдвиги, большую часть времени он по-прежнему проводил на диване. Кот неизменно находился поблизости: иногда укладывался прямо у него за головой, иногда в ногах, но чаще всего лежал под боком, аккуратно сложив лапы, будто своеобразный живой якорь. Холм бездумно перебирал пальцами густую шерсть, иногда почесывал кота между лопаток, а тот выгибал спину и принимался тарахтеть еще громче, будто поощрял правильное поведение. В этом тарахтении было что-то странное: мягкая вибрация буквально ощущалась в воздухе, шла ровной, устойчивой волной, и я как-то поймал себя на мысли что и сам расслабляюсь под этот звук. Потому ли, что ему и правда становилось лучше, или - чем черт не шутит! - дело было в присутствии кота, но теперь мне стало легче оставлять его ненадолго одного: выйти в магазин, проветриться, выпить кофе в кафе или просто немного посидеть на скамейке в парке. Если день с самого утра выглядел хорошо, если он нормально спал предыдущей ночью и сносно позавтракал, я мог позволить себе отлучиться подольше. В такие дни я доставал кроссовки и час-полтора бегал в парке. В это время не было нужды ничего организовывать, контролировать и просчитывать наперед. Можно было просто бежать - и думать исключительно о приятном. Например, о том, что совсем скоро он вернется. Снова посмотрит на меня, снова улыбнется, снова захочет приготовить что-нибудь… Я буду брать еду губами с его рук, нарочно касаясь их языком и облизывая пальцы, и синева будет звать меня, затягивать внутрь… а потом… Впрочем, если говорить о вкусной еде, то пока она перепадала в основном одному члену нашего нового домохозяйства. Слово приходилось держать, и тунца я покупал на рынке - свежего, каждый раз внутренне морщась от итогового чека. Кот провожал меня длинным взглядом из серии “и чемоданчик захвати”, но когда я возвращался, неизменно докладывал: “Все в порядке”. В один из таких дней пару недель спустя я, как обычно, вышел немного подышать свежим воздухом. Меня не было не больше часа, по пути наверх я проверил почтовый ящик и забрал рекламные листовки. Рассеянно просматривая их на ходу, я поднялся на этаж и открыл дверь - и застыл. Я даже не сразу понял, что именно слышу. Вернее сказать - не поверил. Он смеялся. Конечно, я знал - умом понимал, - что это рано или поздно это произойдет, что эпизод не продлится вечно, но господи… Внутри будто ослабла туго натянутая струна. Меня накрыла такая волна облегчения, что стало трудно стоять. Я прислонился к стене и закрыл глаза. Как же я скучал по его смеху!.. По знакомым переливчатым интонациям - еще не в полную силу, но уже вот-вот готовым раскрыться, будто бутоны тропических цветов. По короткому фырканью в паузах, по синим искрам, рассыпающимся вокруг - по комнате, по воздуху… по всей моей вселенной! Я постоял так немного, не открывая глаз, целиком во власти его смеха, чувствуя, как он падает мне на голову и за шиворот, скользит по шее, касается лица и рук, словно теплый летний дождь после бесконечно долгой зимы. - Над чем смеемся? На мой голос он повернул голову и улыбнулся, а потом немного подвинулся, освобождая мне место на диване. Я сел рядом, обнял его за плечи и, не удержавшись, поцеловал в макушку. Кот зыркнул на меня из-под полуопущенных век, но ничего не сказал. - Такого ты еще ни видел. В 1992 году на канале Fuji Television впервые вышла телепрограмма Zuiikin’ English - 24 эпизода учебного пособия, представлявшего собой сочетание разговорного английского и - как ни странно - гимнастических упражнений. Формат шоу был довольно необычным. Каждый сегмент начинался с короткой сценки, в которой японские и англоязычные актеры разыгрывали типичную бытовую ситуацию: разговор о фильме, приглашение на свидание или обращение к врачу. Когда японский персонаж заходил в тупик и не знал, что сказать по-английски, действие останавливалось, и зрителю представляли нужную фразу. А дальше… Дальше начиналось самое интересное. На экране появлялось трио гимнасток, известное как Zuiikin Girls. Они выполняли синхронные упражнения и одновременно хором повторяли эту реплику помогая зрителям ее запомнить. Эпизод, который мы посмотрели в тот день, содержал, как потом выяснилось, самую знаменитую сцену всей серии передач. Три гимнастки в костюмах для аэробики из девяностых выполняли упражнения и скандировали: “I have a bad case of diarrhea! I have a bad case of diarrhea!” (https://www.youtube.com/watch?v=_7ZyRB3-X7A) - Что, прости? - я схватил пульт и прибавил громкость. - “У меня сильная диарея”?! - Ну да, - он фыркнул и, медленно повторяя движения руками, проговорил в ритме упражнения: - “У меня сильная ди-а-рея, у меня сильная ди-а-рея!” Согласись, запоминающийся мотивчик . - И вот так они учили английский? - я невольно расхохотался. - Но это же абсурд! Подожди-ка… Разблокировав телефон, я полез искать архивные записи. Это оказалось нетрудно: кто-то, впечатленный до глубины души этой потрясающей методикой, заботливо собрал все имеющиеся эпизоды в единый плейлист. Я вывел YouTube на телевизор, и следующий час мы посвятили нарезке самых странных языковых уроков, которые только можно себе представить. И чем больше мы смотрели, тем абсурднее они казались. - Это правда показывали в пять утра?! - Судя по всему, - хмыкнул он. - Представляешь, - я продолжил, - просыпаешься ты в четыре тридцать, еле-еле отдираешь себя от кровати, плетешься в душ, кое-как наливаешь себе кофе, потом включаешь телевизор, а там… вот это. Каждый эпизод начинался вполне нормально, с реалистичной сцены, где актеры разыгрывали драматическую ситуацию. Затем один из персонажей приходил в отчаяние из-за своего недостаточного знания английского. Это был сигнал: на экране незамедлительно появлялись Zuikin Girls и спасали ситуацию. Причем иногда буквально - у некоторых сюжетов был довольно зловещий контекст. Так, в одном из эпизодов девушка отправлялась в отпуск, во время которого на нее напали двое мужчин. - Что это у него на голове? - пригляделся Холм. Одного из “нападающих, как ни поразительно, играл Джейсон Александр из классического американского ситкома “Сайнфилд”. Каким образом создали смогли заманить его в это действо и какие секреты бессмертия посулили взамен, навсегда останется загадкой. На голову ему намотали белый тканевый платок, закрывающий волосы и уши, но оставляющий лицо полностью открытым. Платок был завязан на узел, который почему-то располагался под носом. - ИИ говорит, что это “хокамури”, - прочел я с телефона. - В старину такие повязки носили фермеры и рабочие - чтобы защититься от пыли. Потом в японских старых фильмах и комиксах ее стали использовать как карикатурную маскировку вора. - Но она же не скрывает лицо! - Ну да, в этом-то вся и штука. Зритель видит такую повязку и сразу понимает: ага, преступник. - А почему завязывали под носом? - Чтобы ткань не соскальзывала назад, - пробежав глазами по тексту, ответил я. - И чтобы частично закрывать рот и нос от пыли. - То есть это такая маска. - Изначально. Но потом ее стали использовать и в комедийном изображении преступников. Тем временем Джейсон Александр, комедийно замаскированный под преступника с завязанным под носом платком, принялся грабить девушку. Девушка пыталась сопротивляться, но, очевидным образом, безрезультатно. - Это потому, что грабитель не понимает по-японски! - рассмеялся Холм. - Вот если бы понимал!.. И действительно: мольбы о помощи не возымели никакого действия. - Боже мой, что же делать?! Если бы только они поняли, что девушка просит… эээ… - Перестать ее грабить, - подсказал я. - Да, если бы только!.. Но что это?.. На экране появились Zuikin Girls в аэробных костюмах. “Take anything you want! Берите все, что хотите!” - хором заголосили они. И - поскольку одной фразой тут явно не обойдешься, продолжили: “Spare me my life! Только пощадите!” Вишенкой на этом торте безумия явилась сцена в полицейском участке, где пострадавшая отчаянно пыталась описать преступников. - Это очень тяжело сделать, когда лица нападавших ничем не скрыты, - авторитетно заметил я. - Ужасно тяжело. - Особенно если не знаешь, как сказать это по-английски, - согласился он. Тем временем урок продолжился. Снова заиграла музыка, и гимнастки бодро затянули: “I was robbed by two men! I was robbed by two men! Меня ограбили двое мужчин!” - Потрясающе, - он засмеялся. - Тут хочешь не хочешь, а запомнишь. Интересно, а были ли Zuikin Boys? - Как ни странно - да. В эпизоде, посвященном знакомствам и романтическим свиданиям, группа из четырех мужчин глубоко среднего возраста, одетых в офисные рубашки с галстуками и отягощенных усами и пивными животиками, сначала вежливо интересовалась: “Do you have plans for tomorrow? Will you go out with me? У тебя есть на завтра планы? Может, сходим куда-нибудь?”, а потом закрепляла успех комплиментом: “You look sensational in that dress! Ты потрясающе выглядишь в этом платье!” (https://www.youtube.com/watch?v=7wCmMrRX3UM) - Такое ощущение, - сказал он, - что съемочная группа просто ворвалась в первый попавшийся бар, нашла в углу несколько пьяных клерков и такая: “идеально”. Надо отдать должное, запас слов и выражений в шоу был действительно впечатляющим. В качестве материала использовалась практически любая жизненная ситуация - от безобидного “Is the taxi on it’s way? Такси уже выехало?” до драматического “I feel feverish and sluggish. Call an ambulance, please. У меня жар и озноб, вызовите “скорую", пожалуйста" или даже экзистенциального “Are you serious about him? У тебя с ним серьезно?” Создатели равно уделяли внимание как флирту: “I want us to be more than just friends. Я хочу, чтобы мы были больше, чем друзьями” или “Here’s to your lively eyes. За твои прекрасные глаза”, так и выражению негативных эмоций: “How dare you say such a thing to me?! Как ты смеешь мне такое говорить?!” - Все-таки довольно иронично, на какие усилия идут люди в Японии, чтобы выучить английский, - заметил я. - Языковые курсы на каждом углу. А результат - не так чтобы очень. Скажем прямо, очень “не очень”. - Ну… Это, конечно, звучит забавно, но нельзя отрицать: кое-что все же остается в памяти, - он вытянул вперед руки и повторил несколько движений - пусть все еще немного заторможенно, но тем не менее. - I have a bad case… of di-a-rrhea! Я усмехнулся. - Было бы интересно посмотреть документалку про Zuikin Girls. - В плане, что с ними стало? - Да. И говорят ли они теперь по-английски. *** Его дни становились все лучше, а вместе с ними - и мои. Однажды я проснулся посреди ночи, пошарил рукой по постели - его половина была пуста. Я приподнялся на локте и потер глаза. Часы показывали половину второго. В комнате было темно, но не совсем “выколи глаз” - тонкая полоса света тянулась из… приоткрытого холодильника?.. Склонившись в три погибели, он что-то сосредоточенно изучал на полках. Внизу торчала шерстяная задница, увенчанная гордо поднятым хвостом. - Холм?.. - Ой, мы тебя разбудили? - он выглянул из-за дверцы. - Прости, пожалуйста. - А что, собственно, происходит? - Да понимаешь… Я поставил на телефоне звук дождя, чтобы быстрее уснуть, но он оказался слишком похож на треск жира… - Какого еще жира? - Ну… когда гамбургеры жарят, - он переступил с ноги на ногу и смущенно улыбнулся. - В общем… - Понятно, - хмыкнул я. - А этому бездельнику что привиделось? Кусок мраморной говядины на фарфоровой тарелке? Медленно, явно крайне неохотно, шерстяная задница сдала назад и уселась у его ног, явив миру недовольную морду. - Что, обломился? - злорадно поинтересовался я. Демонстративно не удостоив меня взглядом, кот поднял лапу и принялся вылизываться. - А на твоем месте я бы осторожнее кроссовки надевал. Вот те… новые. - Это еще почему? Прямого ответа не последовало - и это сразу показалось мне подозрительным. Через пару секунд морда приняла странное, почти тревожное выражение. Кот вытянул шею, пару раз характерно сглотнул… - Блять! Я пулей вылетел в прихожую. Кроссовки, к счастью, были по-прежнему сухими. Сзади раздался отчетливо злорадный смех. - Все в порядке? - Холм осторожно выглянул из комнаты. - Ммм, угу… Собрав в уме ругательства позабористей, я уже открыл рот, но высказать их оказалось некому: морда снова повернулась ко мне задом и с величайшим достоинством стала игнорировать! - Хочешь, я сделаю сендвич? Я перевел на него взгляд - и сразу забыл обо всем остальном. Он стоял передо мной, чуть поджав босые пальцы ног, в растянутой футболке и боксерах - такой знакомый, домашний, такой… Я шагнул вперед и обнял его. - Как хорошо, что ты вернулся, Холм. Я так по тебе скучал. Сендвичи мы съели на балконе, касаясь друг друга коленями и время от времени переговариваясь шепотом. Двор спал. В доме напротив горела только пара окон - должно быть, там люди собирались на раннюю смену. Его лицо почти целиком скрывала тень, но мне не нужен был свет, чтобы видеть его. Свет был у него внутри. За время эпизода он ослаб и потускнел, но теперь разгорался снова - как костер после дождя: сперва едва заметно, красным тлением под пеплом, а потом все увереннее и ярче. На следующей неделе он снова проснулся посреди ночи. Кот немедленно ткнул меня лапой в плечо, и я тоже открыл глаза. Мы немного полежали в темноте, а потом вместо того, чтобы мучить себя бесплодными попытками уснуть, решили просто выйти и прогуляться вокруг квартала. Воздух после кондиционированной квартиры казался свежим и влажным. Он пах нагретым за день асфальтом, землей после вечернего полива и чем-то сладковатым - может быть, цветами. Свет редких фонарей ложился на дорогу мягкими янтарными пятнами. В окнах многоэтажек тут и там еще горел свет: кто-то работал, кто-то смотрел телевизор, а кто-то, как и мы, не мог уснуть. Иногда вдали проезжала машина, медленно и бесшумно, будто крадучись. У круглосуточного комбини дремал велосипед с корзинкой, на углу светился вендинговый автомат. Мы шли медленно, без всякой цели, просто вперед. Сначала рядом, потом его рука скользнула в мою. Потом я обнял его за пояс и притянул ближе. Ночью это было так просто. Не нужно было думать, кто смотрит, кто заметит, кто что подумает. Я немного опасался, что эта прогулка собьет ему режим, но, вернувшись домой, он уснул сразу, как голова коснулась подушки, и на следующее утро встал хоть и немного позже обычного, но все же вполне бодрым и отдохнувшим. Вскоре он возобновил регулярные онлайн-сеансы с Эриком. Во время них я оставлял его в квартире одного, теперь с легким сердцем, без скребущей под ребрами тревоги. Бегал в парке, сидел в кафе или просто бродил по улицам, попутно отмечая, куда совсем скоро мы пойдем вместе. Когда он звонил и говорили, что освободился, я покупал ему какой-нибудь десерт и возвращался домой. В рамках терапии Эрик просил его ставить себе маленькие цели на день: прочитать несколько страниц бумажной книги, приготовить новое блюдо или выйти в магазин. Последнее оказалось организовать проще всего. Я заманивал его клубничным “Coolish”, а также необходимостью ежедневной покупки тунца, за запасами и качеством которого в доме осуществлялся строжайший и неусыпный контроль. Кроме того, Эрик снова предложил ему вести дневник и “делать что-то руками”. - Он говорит, что это помогает структурировать хаотичные мысли и снижать уровень стресса. - Ты про дневник? - я протянул ему стакан с соком и сел рядом. - Звучит вполне разумно. Можно также записывать всякие успехи - даже самые маленькие - или, например, благодарности. Переключать внимание с “плохого” на “хорошее”. - Наверное, - задумчиво проговорил он. - Может, и правда, стоит попробовать. - Хочешь, вместе найдем какое-нибудь приложение? - Говорят, лучше писать от руки. Вроде как это стимулирует мозг и помогает отстраниться от проблем. Хотя, если честно, - он усмехнулся, - я даже не помню, когда последний раз держал ручку. - Удивительно, что в наше время кто-то еще пишет от руки, - улыбнулся я. - Но знаешь... давай попробуем вместе. Я - с тобой за компанию. - Вести дневник? - Почему нет? Купим какие-нибудь… блокноты, что ли. Вдруг понравится? Он улыбнулся в ответ и потянулся ко мне за поцелуем. - А что значит “делать что-то руками”? - вспомнил я чуть позже. - Что Эрик имел в виду? - Что-нибудь медленное и медитативное, что развивает мелкую моторику. Вязание, например. - Ты хочешь начать вязать? - невольно удивился я. - Не очень, - он фыркнул. - Тогда что? Паззлы? - Ну… может быть. Может, и паззлы. На следующий день, покупая в конбини хлеб и молоко, я случайно задержался взглядом на полке с товарами для дома - и каким-то шестым чувством вдруг понял, что именно Эрик имел в виду. Я взял упаковку цветной бумаги и дома положил ее перед ним. - Хочешь, попробуем складывать оригами? Каких-нибудь птичек, например. - Птичек? - переспросил он с недоверием. - Ты знаешь, как? - Нет, - я подмигнул. - Но точно знает наш дружочек Ютьюб. Сначала процесс его совершенно не впечатлил. Углы не совпадали, бумага мялась, фигурки выходили кривыми и какими-то откровенно нетрезвыми. Он раздраженно фыркал, комкал их и отбрасывал в сторону. Я держал невозмутимый вид и продолжал складывать своих - к слову, тоже весьма сомнительных. Вдоволь позакатывав глаза и попыхтев - про дурацкую идею, дурацкие оригами, дурацкую бумагу, про два Гюльрутена - “два, между прочим!” - и про “бессмысленное занятие для жильцов дома престарелых”, он горестно вздыхал, потом брал из пачки новый лист и отматывал обучающий ролик к началу. Постепенно его движения становились увереннее, углы - острее, складки - более ровными. Вскоре птички начали выпархивать отовсюду: из складок постели, кухонных ящиков, из моих собственных карманов. Каждый раз, нащупывая пальцами крохотные клювики и крылышки - свидетельства того, что, складывая их, он думал обо мне, - я невольно улыбался. Пара размокших журавликов обнаружилась даже в ванной, на полке рядом с шампунем. - Перестань косплеить Садако Сасаки*! - засмеялся я. - Ты не маленькая девочка из Хиросимы. - Ну а вдруг?! - тоже смеясь, крикнул он из комнаты. - Никаких “вдруг”. Какой же ты все-таки… drama queen. *** Когда он набрался достаточно сил, я предложил отойти от квартала подальше. - Хочешь, попробуем найти какой-нибудь магазин канцелярских принадлежностей? Купим пару блокнотов и начнем вести дневник. По другую сторону парка располагался двухэтажный магазин Daisо - сетевой гигант, филиалы которого были разбросаны по всей стране. Там можно было купить всякую всячину от простых кухонных принадлежностей и носков до отверток, сладостей и пластиковых контейнеров для хранения чего угодно. У входа стоял стритлайн с чрезвычайно жизнерадостным пингвином. “Let’s enjoy shopping!” - пингвин растягивал в улыбке клюв и показывал большой палец . - Звучит… Не успел я, однако, закончить фразу, как двери разъехались в стороны, и навстречу нам вышел парень в футболке с надписью на всю грудь: “Sorry boys but this girl is taken” - "Простите, парни, но эта девушка занята". Я невольно обернулся ему вслед. - В смысле? Это… заявление такое? - А у них тут, судя по всему, не так все плохо с самовыражением, как мы думали, - заметил Холм. В первой секции торгового зала продавалась одежда. Мы уже почти миновали ряды футболок, как вдруг что-то привлекло его внимание: он остановился, развернулся и подошел к стойке. Оттянув одну футболку за рукав, он уставился на нее с таким выражением лица, словно пытался расшифровать письменность инков. Я заглянул ему через плечо. - “Are you enjoy spring?” - прочел он крупную надпись. - “Наслаждаться ли ты весна?” - Ну и? - невозмутимо спросил я. - Что? - Наслаждаться? Он фыркнул. - Потому что, если нет, - я вытащил соседнюю футболку, - то вот, пожалуйста. На веселеньком ярко-оранжевом фоне красовалось: “Lets vitamin!” - Завитаминим! - Действительно, - пробормотал он. - А вот еще. На спине этой футболки красовалась утка в полароидах и кепке защитного цвета. Ниже шла надпись: “Quack in Space. New age duck dude” - "Квак в космосе. Утко-чувак нового времени". - “Duck dude”! - он расхохотался. - А к футболке, - продолжил я, снимая с полки бейсболку, - прилагается вот это. Над козырьком аккуратной вышивкой значилось: “Are you exited? Let’s adventure”. - Тоже хорошо, - кивнул он. - “Давай приключимся”. Прямо костром повеяло. - Не знаю насчет костра, - я показал на другую бейсболку и сам не сдержался от смеха, - но… “Smell of new period” горделиво сообщала надпись. - Как-как?! - недоверчиво воскликнул он. - Of new period, - я протянул ему бейсболку, чтобы он мог удостовериться. - Запах нового “периода”, Холм. Если запах старого тебе надоел. - Я очень надеюсь, что они имели в виду “новую эру”?! - Возможно. Но японо-инглиш им не позволил. Как, впрочем, и тут. Третий вариант - золотые буквы на черном “гангстерском” фоне - содержал еще более загадочное послание: “Evolution Motor” - “Мотор эволюции”. И ниже, шрифтом поменьше: “Two-wheeled motor vehicle powered by an engine” - “Двухколесное моторное транспортное средство, работающее от двигателя”. Комментировать тут было - только портить. Я положил бейсболку на место, и мы двинулись дальше. В секции нижнего белья стояли ряды коробок с мужскими брифами. - Тут написано: “Super bikini”, - он показал на надпись. - Но ведь это не бикини! - Неважно. Ты только послушай, - он поднял коробку и стал читать вслух. - “A man has freedom as a man. It is dream, love… and everything else. “Black Man” makes you to be free. It is a nice taste”. - Песня, просто песня…“Мужчина - как мужчина… - я выделил голосом, - свободен мечтать, любить…” - “И все остальное”. - Да, - я кивнул и продолжил: - “Black Man” делает тебя быть свободным”. - И это очень “найс тейст”. - А “Black Man” - это вообще что? Он перевернул коробку. - Похоже, бренд трусов. - А почему тогда все модели - белые? И действительно: с каждой коробки улыбались исключительно белокожие европейцы, демонстрирующие рекламно-безупречные торсы. - Трудно сказать, - ответил он. - Очень трудно. Почти невозможно. - Это, наверное, - пустился рассуждать я, - чтобы надел - и почувствовал себя каким-нибудь Майклом Джорданом. Или там… Идрисом Эльба. - В том смысле, что “once you go black, you never go back”? - он приподнял бровь. - Типа в этих трусах отращиваешь себе такой агрегат, который белым никогда и не снился? - Хм, - я медленно перевел взгляд с коробки на него и обратно . - Хм. - Перебьешься! - он пихнул меня локтем и засмеялся. - Смотри, а есть еще вот такой вариантец. На лето. - Стринги? - И не абы какие, а дающие ощущение, - я ткнул пальцем в надпись, - “sporty arrogance”. - “Спортивного высокомерия”? - Именно. Хочешь? - Не очень, - фыркнул он. - Я все-таки предпочитаю боксеры. - Желание покупателя - закон, - я кивнул. - Вот тебе боксеры, смотри, какие ммм… приятные расцветки. Яркие. Прямо вырви глаз. С надписью “Sappy” на резинке. - Sappy?.. Типа “сопливые и слащавые”? Нет уж, спасибо. Но… - он смешливо сморщил нос, - от футболки “Are you enjoy spring?” я бы не отказался. И может быть, еще “Let’s vitamin!”, не знаю… Я одарил его долгим взглядом и, как мог обреченно, покачал головой. Потом развернулся и медленно пошел прочь. - Ты куда? - Куда-куда… за корзиной. Он засмеялся. *** Надо признать, перед походом в магазин я испытывал легкую тревогу. Шум, яркий свет, бесконечно повторяющиеся джинглы, запахи, транспорт, скопление людей - не ударит ли это по его только-только восстанавливающемуся внутреннему равновесию, не перегрузит ли сенсорно? Но, как выяснилось, переживал я зря: этот бесконечный языковой аттракцион, чем-то неуловимо напоминающий старомодный зал кривых зеркал, развеселил его безотказно. - Смотри, - он протянул мне моток веревки в отделе товаров для дома. - Это обычная. - Окей… - А это - семейная. - Семейная веревка? - удивился я. - Это как? - Ну вот. Моток был перетянут пластиковой лентой с ценником и названием производителя. Прямо по центру дружелюбными разноцветными буквами сообщалось: “Family rope. Can be used by whole family” - “Семейная веревка. Может использоваться всей семьей”. - Мммм… - протянул я. - Спорно, но ладно. - Вместе с семейной веревкой, - продолжил он тоном экскурсовода и сделал широкий жест рукой, - в ассортименте представлены также товары для кухни. Обрати внимание, какая практичная вилка… С телескопической ручкой. - Зачем? Чтобы красть еду с соседнего столика? - … или ванной: например, шапочка для душа. Целый набор из шести штук. Кому вообще нужно шесть шапочек для душа одновременно?.. - “It will make you feel free”, - с выражением прочел я надпись на упаковке. - “Подарит чувство свободы”. Заманчиво. Рядом лежали бумажные накладки на сиденье унитаза. Я придал голосу рекламного вдохновения: - “The relax room. A colorful design enables the coordination of I liking” - - Of what? - он заглянул мне через плечо. - “ов ай лайкинг”, - подтвердил я, показав ему строчку. - “Комната расслабления. Яркий дизайн способствует координации моего…” Даже не знаю. Он помотал головой. - Это как-то слишком концептуально. То ли дело полотенца. Выбор полотенец оказался действительно впечатляющим. Каждый производитель сулил покупателям особое, доселе непревзойденное качество и блаженство. - “Thoroughly wash your manly body. Clean up like a man”, - он нахмурился, выпятил челюсть и зачитал нарочито грубым, тестостероновым басом, каким рекламируют протеин, мотоциклы и средства “три в одном” для суровых качков на стероидах. - “Towel that can wash every corner of man’s bulky body”. В общем - мойся как мужик. “Как мужик мой свое бугристое мужицкое тело” - как-то так, наверное. - Однако, - уважительно покивал я. - А вот еще: “Let’s wash a body with a favourite towel!” - Это хотя бы дружелюбно: “Давайте намоем тело любимым полотенцем”! - Во-первых, полотенцем тело не моют, - начал я. - А во вторых… - Ну это у нас, может, не моют, а тут моют, - назидательно возразил он. - Надо уважать чужие традиции. - А во-вторых, какое тело? Он пробежал глазами рекламный текст. - Тут написано “a body”. Значит, просто тело. Любое тело. - Какое это - любое? - Любое - это любое, - он фыркнул. - Не занудничай. - Ммм, угу. - По крайней мере, оно произведено для людей. Так прямо и указано. - В смысле? - Вот, видишь? - он показал на надпись. - “Fast and foremost, we produce for human being”. “Прежде всего, мы производим для людей”. - В отличие от? - я поднял бровь. - Очевидно, в отличие от всех остальных. Мы еще немного побродили между стеллажами, зачитывая друг другу все новые и новые шедевры японо-инглиша. Каждая следующая упаковка, футболка или кухонная прихватка будто пыталась превзойти предыдущую по степени бессмысленного вдохновения. Он смеялся уже почти без остановки - щурился, фыркал, хватал меня за руку, если вдруг замечал нечто совсем выдающееся. Я снова и снова ловил себя на том, что смотрю совсем не на товары, а исключительно на него: на ожившую мимику, на то, как снова светлеет его лицо, как легко теперь звучит голос. - Холм, пошли искать блокноты, иначе мы никогда отсюда не уйдем. Секция канцелярии оказалась не менее безумной, чем все остальное. Между полками с цветной бумагой, наклейками и наборами ручек продавались книги - в основном разговорники и пособия по английскому. Я вытянул один из них и раскрыл наугад. - Так… раздел “знакомство”. Как тебе такой вариант для начала приятной беседы: “Are aware of your own defect?” - Эээ… - “Вы вообще в курсе, что с вами что-то не так?” Слушай, - я покачал головой, - прямо пикап. Вот подойди к тебе кто-то с таким вопросом - ты бы дал? Я бы дал. Прямо не раздумывая, ага. Секунду он смотрел на меня, потом запрокинул голову и громко расхохотался. Почему мы не пришли сюда раньше, подумал я. Среди множества блокнотов и тетрадей для записей сделать выбор оказалось неожиданно сложно. - По-моему, все они хороши, - сказал я, перебирая обложки. - Например, этот, розовый: “Pinky Style. We make your daily life special. Pink makes you heart femininе”. “Розовый делает твое сердце более женственным”, Холм - если ты вдруг не знал. - А вот еще, смотри, - он вытащил альбом с Эйфелевой башней. - Тут прямо целое романтическое послание: “For each person there’s only one perfect mate. When we met, I knew it was you. And you knew it was me. So if we can never love this way again”. Что бы это ни значило. - “Я знал, что это ты, ты знал, что это я”, - вольно перевел я романтику. - “Мы больше никогда не сможем так любить”. Звучит как-то по-сталкерски, да? - Что-то такое есть, - согласился он. - Как будто тебя заперли в подвале и любят изо всех сил. - Тогда вот, более безопасный вариант, - я показал ему блокнот с кроликом. - “I like a doughnut. What is your favourite drink?” Ну-ка, ответь честно: какие у тебя любимые напитки, кроме пончиков? Он прижал ладонь к животу. - Я не могу больше, у меня уже все болит. - Подожди, не сдавайся так быстро. Есть еще с Алисой, только не в Стране Чудес, а… - “In fanny world”, - простонал он, сгибаясь от смеха пополам. - Fanny* world! (Fanny - (вульг.) - слэнговое название женских половых органов. Немного созвучно слову "funny" - смешной, которое используется в неправильном переводе названия книги "Алиса в Стране Чудес" (дословно: Alice in Funny World - "Алиса в смешном мире"). В итоге я взял блокнот с кроликом, который интересовался предпочтениями в напитках, а он - строгий однотонно-серый вариант с лаконичной надписью: “If you are rice, the side dishes are friends”. - Глубоко, - прокомментировал я. - “Если ты рис - гарниры тебе друзья”. Очень поддерживающее послание, почти дзэн. У кассы лежали батончики с орехами. Надпись на коробке обещала: “This is the extremity of luxury to bite into chunky beat. How juicy and tasty! It’s beyond description!” - Понял? - я ткнул пальцем. - Beyond description! Так сочно и вкусно, что и не описать. Бери - не пожалеешь. - Нет, я как-то не настроен, - хмыкнул он. - Возьму лучше апельсиновые карамельки - “Delicious presents from the sky”. Отдавая чек, кассир поклонился и сказал: - Please come here again. Пожалуйста, приходите к нам снова. - Мы обязательно придем, - от чистого сердца пообещали мы. - Даже не сомневайтесь. Надо признать, одна покупка действительно оказалась полезной и стоила своих денег. Где-то между стеллажами он прихватил две на первый взгляд совершенно непримечательные пары серых носков с несколькими рядами иероглифов на ступне. Когда уже дома, от нечего делать, мы навели на надпись Гугл-линзу, ожидая увидеть очередную коммерческую белиберду, выяснилось, что это охранную печать. - “Чтобы призраки и другие монстры не хватали за ноги, когда ночью высовываешь их из-под одеяла”, - прочитал я. Он издал восторженный возглас и немедленно натянул носки на себя. - Ну все, - удовлетворенно сообщил он, шевеля ступнями. - Теперь я в безопасности. - От монстров под кроватью - возможно, - заметил я. - Но вот от наглого пожирателя тунца... С дивана донеслось ленивое: - Поговори мне еще. *** С того дня выискивать лучшие образцы японо-инглиша вокруг стало нашим лучшим развлечением. Попутно мы гуляли. Его силы восстанавливались, и с каждым днем мы уходили все дальше от квартала, словно вместе с расстоянием расширялся и его внутренний мир. - Любопытно, - сказал он однажды, останавливаясь возле сетки, отгораживающей дорожные работы. - “It is forbidden to fall. Can cause hurt”. В смысле - “падать запрещено”? - В самом прямом, - я развел руками. - Запрещено. Где-то можно падать, а где-то - нельзя. Сам же видишь, что написано: “Может привести к “бо-бо”. И тогда ты не сможешь насладиться, - я сделал театральный жест: - “ориентированной на женщин лапшой”. - Какой лапшой? Вместо ответа я кивнул в сторону ресторанного стритлайна неподалеку. - “Pleasant aftertaste in which sourness and pugency harmonize in exquisite balance. - прочел я с выражением. - “Please enjoy your noodles which is plenty of vegetables and women-friendly”. Ясно тебе? Приятное послевкусие кислинки и остроты гармонизируются в изысканном балансе - чтоб ты знал. Лапша с овощами, ориентированная на женщин… Слушай вот правда… зачем они это делают? - Что? - Зачем весь этот кривой английский? Если результат такой - почему просто не оставить японский? Для кого они вообще переводят? Не успел он ответить, как проходивший мимо разносчик флаеров протянул мне яркий буклет с рекламой стейк-хауса. На фоне языков пламени воодушевляющее сообщалось: “Our style is “First of all, eat beef steak!” Пожелание всем непременно есть стейк сопровождалось пояснительной надписью шрифтом помельче: “We want you to try our delicious thick stake when your stomach is empty. This is common idea in USA as well”. - Вот об этом я и говорю, - я покачал головой. -“Мы хотели бы, чтобы вы попробовали наш прекрасный стейк, когда у вас пустой желудок”. Потому что - цитирую - “В США это тоже довольно распространенная мысль”. Нахрена весь этот цирк с конями, если результат настолько убогий? - Может, английский добавляет престижа? - О чем ты говоришь, какой престиж?.. Мы только что прошли магазин детской одежды под названием “Starvations”. А до него - дискаунт-магазин “Sperm”. - Детский магазин “Голод” - это, конечно, сильно, - засмеялся он. - А “Сперма” тебя не смущает?! В этот момент из дверей аптеки неподалеку показалась крохотная старушка. На локте у нее висела холщовая сумка с надписью “I think square is the best shape in the world!” - “Я считаю, квадрат - это лучшая на свете форма”. Лицо закрывал от солнца козырек бейсболки, над которым большими буквами было вышито: “Pervert”. Чтобы побороть искушение обернуться ей вслед, мне пришлось буквально вцепиться Холму в руку. Судя по выражению лица, надпись “Извращенец” на бейсболке впечатлила его ничуть не меньше. - Говоришь, английский добавляет престижа?.. - Насчет престижа уже не уверен, - он покачал головой. - Но зато теперь я знаю, что написать в дневнике. - Да, и не забудь про ту забегаловку, помнишь? “To eat or be eaten” - “Есть или быть съеденным”, - посоветовал я. - И еще рекламный баннер, который мы видели позавчера. - Какой? “L’ a man. Secret Sexy Сlub”? - Этот тоже можно, - я кивнул. - И еще “Sexy Friendly Club”. - “Sexy Friendly Club”, - повторил он и засмеялся. - Но вообще я имел в виду рекламу саке. - Это какую? - С улыбающейся маленькой девочкой и надписью “Please daddy!” - О боже. - Именно. Так и напиши. Надо признать, идея с дневником оказалась не такой уж странной. Первую неделю он ставил напоминания в телефоне и душераздирающе вздыхал каждый раз, как брал в руку ручку, но постепенно втянулся. Сначала записи были просто кратким перечислением фактов: “завтракали на балконе”, “гуляли”, “смотрели шоу”, но совсем скоро стали появляться детали, мысли, ощущения. “Ничего особенного не произошло” постепенно сменилось длинными абзацами о людях, запахах улиц после дождя, вкусах странной еды и случайных разговорах. В качестве развлечения в конце каждой записи он оставлял описания новых безумных приобретений из вендинговых автоматов. Самого подробного разбора удостоился Gyoza Cider* - наиболее отвратительная дрянь, которую мне когда-либо доводилось пробовать. - Какая… ой, блять… какая гадость! - он выплюнул газировку в траву возле автомата и тут же бросился покупать воду, чтобы прополоскать рот. - Ой, блять… - Что, так плохо? - я подозрительно принюхался. - Как пахнет - так и на вкус. - Это… гедза? Подожди, это что - сидр со вкусом жареных пельменей?! - Это даже не сидр! Это безалкогольная газировка со вкусом жареных пельменей. - Ну, раз ты уже попробовал… - Вот уж нет! - воскликнул он, распахнув от негодования глаза. - Хрен тебе! Даже не надейся! - Ну Холм... - Никаких “ну Холм”! Я не должен страдать один. В конце концов, ты обещал страдать вместе со мной! - Это когда это я такое обещал?! - Когда тебя спрашивали про “в болезни и здравии”. - Там ничего не было про то, чтобы совать в рот всякую дрянь только потому, что это делаешь ты! - я засмеялся. Он пихнул бутылку мне в руки. - Давай. - Ну… - Быстро. Я сделал вид, что размышляю. - Как насчет… минета? Я не буду это пить, а ты зато получишь минет. Что скажешь? - Хорошая попытка, - кивнул он. - За попытку тебе “плюс”. А теперь пей. Кроме вендинговых приобретений он заносил в дневник названия новых блюд и ингредиенты к ним, рейтинг раменных и, конечно, лучшие образцы японо-инглиша, которые мы находили во время прогулок или смотря вечером телевизор. - “Let’s make dessert with milk!” - смеясь, конспектировал он рекламу йогурта. - “Сделаем десерт из молока!” Вау! Десерт из молока - экзотика, которой прежде не знавало человечество! Я смотрел на него - смеющегося, оживленного, снова бесконечно разговорчивого - и от счастья у меня сжималось сердце. - Неплохо, неплохо. А я, пожалуй, напишу… Как и обещал, в качестве поддержки я завел дневник тоже, и каждый раз, как он усаживался за стол, задумчиво покусывая кончик ручки, я делал нам кофе, а потом устраивался напротив и открывал свой блокнот. - … пожалуй, напишу, как мы сегодня зашли в букинистический, и какие там были отличные… ммм… книги по искусству. - Это ты про “Как рисовать мужские бедра”*? - хмыкнул он. - Надо было купить, если тебе так понравилось. - Надо было, - вздохнул я. - Очень там много было красивых задниц. Во всех возможных ракурсах. - И не говори. Хочешь, сходим туда снова? Ты говорил, что подумываешь о смене карьеры - может, это как раз твой шанс? Станешь известным художником, набьешь руку на задницах… Я фыркнул в кружку. - … будешь рисовать… не знаю, мангу, какую-нибудь. Помнишь, там была огромная секция? - Ой, да, - от воспоминаний я невольно скривился. - Фу. Отдел манги действительно производил сильное впечатление. В одном из журналов страницы были густо покрыты отпечатками ярко-красной помады. Другой экземпляр не открывался вовсе - страницы были намертво склеены изнутри чем-то подозрительно органического происхождения. Я немедленно вернул оба на место и потом еще минут пять тщательно протирал пальцы салфеткой с дезинфектором. - Никогда в жизни больше не прикоснусь к манге б/у. - Да ладно! - засмеялся он. - Где еще ты найдешь такие потрясающие экземпляры? Помнишь, там была серия про девушку, которая работала на фабрике презервативов? - Да уж, пропустить этот шедевр было сложно. Как она называлась? - “Здесь работает Мусубу-сан”*. - Очень производственно-заводское название, - заметил я. - А между тем, там прямо целая драма. - Неужели? - Ну, - он устроился поудобнее и пустился рассказывать. - Главный герой устраивается на фабрику по производству презервативов и моментально влюбляется в сотрудницу по имени Мусубу. Но та, к сожалению, одержима исключительно тестами новой линейки продукции, а не романтикой. - И что, и все? - я подлил нам еще кофе. - Как-то это грустно. - Нет не все, но ты мне не дал дочитать до конца! В общем, - он решительно тряхнул головой, - нам надо туда вернуться. Теперь я инвестирован эмоционально и просто обязан узнать, как у них все сложилось. Кроме того, там было совершенно замечательное учебное пособие - и его я куплю, что бы ты ни говорил. - Какое еще пособие? С тем же одухотворенным видом он открыл фотографию обложки и процитировал: - “Как использовать слово “fuck” правильно”*. - Да ладно... Покажи! К слову сказать, в тот магазин мы действительно заходили потом еще несколько раз. Рассматривать бывшую в употреблении - во всех смыслах - эротическую мангу желания у меня не возникло, а вот среди обычной попадались вещи с неожиданно хорошими, увлекательными историями. В некоторых оставались закладки: обрывки билетов, рекламные листовки, иногда даже чьи-то заметки на полях - следы чужих эмоций, чьей-то жизни, на мгновение задержавшейся между страниц. Такие книги мы покупали и брали с собой в парк или читали вечерами на балконе. Первым мне попался томик «Твоя апрельская ложь». Я взял его почти случайно, скорее купившись на обложку, чем на сюжет. История оказалась про пианиста-вундеркинда, который после смерти матери буквально перестал слышать музыку. - Как-то это очень грустно, - сказал он, заглянув мне через плечо. - Немного драмы еще никому не мешало, Холм, - ответил я. - Нужно иногда отвлекаться от теле-идиотизма. А у тебя что? - Не знаю, что выбрать, - пожаловался он. - Смотри, эта называется “Вайолет Эвергарден” - о том, как девушка-солдат после войны устраивается работать на почту в крупном портовом городе. В ее обязанности входит написание писем для большей части неграмотного населения. Иногда она пишет обычные письма, вроде “урожай в этом году хороший”, а иногда - признания в любви, письма родителям или прощания. - Звучит интересно. - А эта - “Мартовский Лев” - про школьника-шахматиста, который живёт один, почти не разговаривает и пытается как-то справиться с одиночеством и апатией. И вот еще: “Укрась прощальное утро цветами обещания”. - А вот это уже перебор, - я невольно рассмеялся. - Все знают про твою любовь к “мылу”, Холм, но даже ты должен признать, что это - ту мач. - Чего это?.. И кто это - все?! - Ту мач, Холм! Way too much!.. - Ты даже не спросил, про что она! - Ну и про что же? - “Бессмертная героиня и мальчик, который взрослеет”, - прочитал он аннотацию. - … и узнает про ипотеку и сколько стоит вызвать электрика на дом? Пару секунд он молча смотрел на меня, затем поджал губы и сгреб книги в стопку. - Я возьму их все и… - Что, прямо все? - … и ты их прочитаешь. - Да куда столько-то?.. - You will read it, and you will like it. И никуда не денешься, понятно?! Помимо манги мне нравилось собирать и записывать в дневник новые японские слова, аналогов которым не существовало ни в норвежском, ни в английском. - Например, “ирусу”, - зачитывал я вечером. - Означает “притвориться, что тебя нет дома, когда кто-то звонит в дверь”. Буквально переводится как “присутствующее отсутствие дома”. - Очень полезное слово, - заметил он. - И “кобако-цувари”. Это когда кошка аккуратно складывает лапы под себя. Или “кучисабиши”. Очень хорошее слово. Означает состояние, когда ты не голоден, но хочешь что-то пожевать. У него забавный дословный перевод: «моему рту одиноко». Ну, “цундоку” ты, наверное, знаешь… - Это когда покупаешь кучу книг и никогда их не читаешь? - Не только книг. Например, все те ток-шоу, которые ты скачал, но никогда не посмотришь - это тоже цундоку. Или два килограмма лимонов в миске, которые мы никогда не съедим. - Лимоны в миске - это красиво! - смеясь, запротестовал он. - Я покупаю их в качестве декора, а не из-за какого-то там цундоку! - Конечно-конечно. - А любимое слово у тебя есть? Я немного подумал. - Наверное, “ваби-саби”. Находить красоту в простоте и несовершенстве. Особенно в несовершенстве. - Ва-би-са-би, - повторил он раздельно, будто пробуя слово на вкус. - Это как… любить чашки с трещинками? - Чашки и людей, Холм, - я погладил его по щеке. Он мягко улыбнулся и потерся о мою ладонь. - Чашки и людей. *** Так постепенно шли дни, и когда он окончательно “вернулся”, я попросил Эрика порекомендовать мне какого-нибудь психолога для пробной сессии. Так я познакомился с Хенриетте. Хенриетте было около пятидесяти. У нее были короткие седые волосы, аккуратно уложенные волной. Тонкие черты лица придавали ей строгость, но улыбка и мягкий взгляд серо-голубых глаз это смягчали. Одевалась она просто: темные брюки, светлая рубашка, иногда длинный кардиган. На переносице сидели узкие очки в тонкой оправе; время от времени она снимала и протирала салфеткой - медленными, спокойными движениями. - Чем я могу помочь вам, Тарьяй? - спросила она на самом первом сеансе. - Мой муж считает, что у меня ПТСР, - сказал я. Она едва заметно кивнула, предлагая продолжать. - А как считаете вы? Меня вдруг бросило в жар. Ладони стали влажными, и я машинально вытер их о джинсы. - Не знаю. Трудно сказать. - Хорошо. А как вам кажется, что заставляет его так думать? - Ну… Иногда у меня бывают легкие панические приступы. Произнести это вслух - признать, что со мной действительно что-то не так, - оказалось неожиданно тяжело. Намного тяжелее, чем я представлял. - Можете рассказать, что с вами происходит в такие моменты? - Мне… - я замялся, подбирая правильные слова. - Мне становится страшно. - Как будто без причины, само по себе? Или?.. - Что с ним что-то может случиться. Мне становится страшно, что с ним может что-то случиться. Хенриетте снова кивнула. - Иногда подобные чувства могут быть связаны с прошлым опытом. Как вам кажется, это связано с чем-то конкретным? Или возникает само по себе? - В прошлом году он попал под завалы в Марокко - когда там было землетрясение. Он думает, что причина в этом. - А как думаете вы? Я открыл рот, но вместо ответа только закашлялся. В горле запершило так резко, словно я вдохнул пыль. Хенриетте молча ждала, пока я сделаю несколько глотков воды. - Видите ли… - наконец сказал я. - Однажды мы взяли машину, чтобы прокатиться по побережью Неаполя.