Две Анны

Осень 1942, Равенсбург, Германия.       — Эй, фрау Боймель, вам в город? Залезайте, подвезу. Давайте вот так. И корзинки сюда. Вот сюда, отлично.       Анна довольно бойко запрыгнула на телегу Байнсдорфа, и вместе они направились в Равенсбург. Разговоров Анна не любила, и вся дорога прошла под мерное перестукивание лошадиных копыт. Самому Грегору было уже за сорок, и фрау Боймель он знал всю свою жизнь, равно как и все в округе. Она с юности была немногословна, а с возрастом и вовсе перестала разговаривать. Да и не с кем было. На ферме она была абсолютно одна, но при этом не считала себя выжившей из ума, чтобы разговаривать с коровой, тремя козами и десятком кур. Так и молчала.       — Тётушка Анна, вы не против, если сначала мы заедем в трудовое управление? Это недолго, а на рынке я вам помогу с вашими корзинами.       Анна безразлично пожала плечами: в этом году ей стукнуло шестьдесят один, и ранняя осень отзывалась болью в натруженных руках. Она даже заранее договорилась с фрау Цетель, чтобы та купила сыр по минимальной цене, только чтобы не стоять на рынке в поисках более состоятельных покупателей. Заботливое сентябрьское солнце чуть пригрело женщину, а перестук лошадиных копыт навеял лёгкую дремоту, из которой её бесцеремонно вытащили звуки, казавшиеся ей давным-давно позабытыми. Анна в первые секунды даже не поняла — явь это или сон. Она осторожно спустилась с телеги и, не желая обнаруживать себя, тихонько обогнула здание управления и заглянула во двор. Во дворе, выстроенные в шеренгу, стояли оборванные подростки. Пяток хозяев с окрестных ферм прохаживались взад-вперёд, останавливались около них, задавали какие-то вопросы, смотрели руки, некоторых заставляли показывать зубы. Анна почувствовала, как дурнота подкатила к горлу. Она так надеялась, что никогда не увидит такого вновь.       Когда-то давно, на стыке двух веков, пятнадцатилетняя Анна, не менее оборванная и тощая, стояла в шеренге таких же детей, среди которых она, пожалуй, была самой старшей, и тихонько молилась, чтоб её выбрал кто-то не злой и чтобы работать пришлось на ферме, а не на мануфактуре или в прачечной. Анне повезло: её выбрал Георг Боймель, старый бирюк, хозяин фермы из Оберцелля. Когда спустя год контракт истёк, Анна не вернулась в свой забытый богом и людьми Латернс. Отец, сломавший ногу на лесоповале, так и не оправился, два младших брата были ещё малы и вряд ли бы перенесли тяжёлую дорогу до «детского рынка» через весь Форарльберг. А мать, у которой родился в тот год новый младенец, была рада продлению контракта и тем скромным деньгам, получаемым за Анну, позволявшим семье не скатиться в глубокую нищету.       Через год мать также подписала согласие на брак Анны с шестидесятипятилетним Георгом Боймелем в обмен на обещание содержать себя и сыновей до Анниных двадцати четырёх. К тому моменту отец Анны был мёртв. Того, что обычно бывает между мужем и женой, у четы Боймель так и не случилось ввиду неспособности супруга. Но никто из них двоих не испытывал по этому поводу особого сожаления. У Боймеля в молодости уже была жена, скончавшаяся в родах. Его нынешняя женитьба на Анне объяснялась не влечением к девушке, а состраданием и рачительностью. Наследников у него не было, а брак виделся единственным надёжным способом передать ферму Анне.       Георг умер спустя два месяца после начала Большой войны. Война унесла с собой и двух братьев, погибших один за другим где-то в Галиции. Антон, самый младший, провёл на фронте менее года, но вернулся с изуродованным снарядом лицом. Остался жить с матерью и так никогда и не женился. Анна продолжала помогать им денежно. После аншлюса умерла мать. Тогда, на похоронах, она впервые увидела младшего брата — крупного, сильного, при этом какого-то нескладного мужчину с уродливым, через всё лицо, шрамом, выворачивающим уголок правого глаза и искажающим мимику при разговоре.       От тяжёлых воспоминаний Анну отвлёк грубый окрик. Ганс Вюртель, хозяин большой фермы из Тальдорфа, стоял напротив девушки, которая выделялась своей силой и статностью на фоне измождённых подруг. Сзади неё стоял какой-то щуплый человек в круглых очках, чем-то напоминающий крысу.       — Руки! — гаркнул Вюртель.       «Крыса» ткнул девушку в спину и произнёс что-то на незнакомом Анне языке.       Девушка резко подняла ладони, почти ткнув ими в лицо Ганса. По спине Анны пробежал холодок. Вюртель отличался свирепым нравом. «Даже его собаки боятся есть из миски, когда Вюртель проходит мимо», — говорили про него деревенские. Вот и сейчас, нехорошо усмехнувшись, он одной рукой схватил девушку за волосы, а другой оттянул ей нижнюю губу. Но, кажется, та не поняла, с кем связалась, и укусила его за палец. В ту же секунду она схлопотала такую крепкую затрещину, что не удержалась и повалилась на землю.       — Беру! — заявил Вюртель и, снова схватив её за волосы, рывком поставил на ноги, и швырнул в сторону, где уже стояли пятеро пареньков не старше четырнадцати лет.       После Вюртеля стали подходить и другие. Анну вырвало. С трудом она дошла обратно до телеги и, едва успев усесться, увидела возвращающегося Грегора. Рядом с ним понуро шли два паренька лет шестнадцати на вид.       — Кто эти люди? — спросила Анна.       — Рабочий скот с Востока. С тех пор как моих парней забрали на фронт, на ферме стало туго. Вот я и подал заявку.       — А мне тоже можно? Или это только для семей фронтовиков? — осторожно поинтересовалась Анна.       — Да давно пора, тётушка Анна. Как вы одна справляетесь, ума не приложу. А ведь продовольствие, которое вы производите, тоже стратегическое сырьё, сам фюрер так сказал.       Быстро сдав товар фрау Цейтель, Анна зашагала обратно в управление труда. В корзинке, заботливо прикрытой небеленым полотном, лежала самая красивая головка молодого, только созревшего сыра.       Анна сидела напротив начальника управления труда. Острый аромат сыра, принесённого ей «в знак признательности трудовому фронту», сократил количество нужных бумаг до единственного заявления.       — Фрау Боймель, тут дело такое. Следующая партия остов будет только через месяц. Но у нас тут есть одна. Более крупные хозяйства от неё отказались. Посчитали её слабосильной. Но я вас уверяю: несмотря на внешнюю слабость, восточные рабочие по своей природе очень крепкие и выносливые. Хотите посмотреть на неё? Или предпочтёте ждать следующей партии?       Анна согласилась. Спустя пять минут, понукаемая уже виденным во дворе «крысой», вошла девчушка лет пятнадцати. Тощая, с косичкой, завязанной обрывком тряпки, в оборванном халате с нашивкой «OST». Особенно пугающим был остановившийся взгляд серых глаз.       Спустя полчаса с формальностями было покончено, и фрау Анна Боймель стала полноправной владелицей Анны Серовой.       Домой они вернулись в сумерках. Анна, или, как её назвали дома, Нюта, также безучастно шла за этой женщиной. Шла и не видела дороги. Перед глазами стоял тот августовский день, когда она угодила в облаву. Накануне всем жителям Колодищ, которым исполнилось пятнадцать, было велено собраться перед сельсоветом. Местные ушли в лес, им с матерью идти было некуда. Они и так бежали из Минска в первые дни оккупации, возвращаться боялись и остались в Колодищах у приютившей их старушки.       Наутро к сельсовету пришли чуть менее десятка испуганных женщин среднего возраста. Немцы рассвирепели. Расшвыряв несчастных прикладами, они пошли прочёсывать дома. Хватали всех, кому на вид было меньше двадцати и старше двенадцати. Ворвались и к Нюте. Бабку отшвырнули ещё в сенях, Нюту бесцеремонно стащили с полатей, где она пряталась, накрытая каким-то тряпьём. Надежда, мама Нюты, с воем кинулась за дочерью, повалилась в ноги солдату, схватила за чёрный, до блеска начищенный сапог. Замах ноги. Удар. Выстрел. Глухой звук ударившейся о деревянный пол головы.       Что мамы больше нет — Нюта поняла сразу. Не плакала, не кричала. Дала себя вывести, села в грузовик. Минск, Брест, долгая дорога через Польшу. Она ничего особо не запомнила. Ей показалось, что только сейчас она очнулась от тяжёлого ночного кошмара. На широком деревянном столе стояла кружка с остропахнущим козьим молоком и ломоть тяжёлого серого хлеба.       — Hopp, Madl, äs! Des tuat da guat¹, — с мягкой улыбкой обратилась Анна к девчушке.       Нюта мало что поняла из сказанного на диалекте. Она робко отпила из кружки и смущённо ответила:       — Danke schön… ich… ich verstehe nicht ganz… Wie heißen Sie?²       — Du redsch a bisle Deutsch, Madl? Aba ned so recht, gell? I bin d’ Tant’ Anna do. Woher hosch des?³ — с удивлением спросила Анна. От неё не ускользнуло, как серые глаза вновь застыли, будто увидели что-то страшное.       — Von meiner Mutter… Sie war Lehrerin für Deutsch. Aber… meine Mutter ist nicht mehr⁴, — прошелестела Нюта.       — Arms Madl… jetz bisch halt do. Iß a bissle, wird scho guat⁵, — прошептала Анна, то ли для себя, то ли для Нюты. Осень 1945. Равенсбург, Германия.       Анна потихоньку дошла до задворок лагеря для перемещённых лиц. Спрятавшись за навесом, она стала наблюдать. В руках у неё была корзинка с пятком яиц и сухарями. Если солдаты её обнаружат, то всегда можно сказать, что несла несчастным еду. Восточные работницы сидели прямо на голой земле, подставляя свои лица последним лучам скудного осеннего солнца. Скоро их должны забрать обратно в Россию, но Анна отчего-то не видела особой радости на их лицах. А как радовалась Наннерль, когда Анна получила предписание доставить находящуюся у неё работницу Анну Серову в лагерь для перемещённых лиц! Была готова бежать хоть сейчас. Её понять было можно: три года провела она на этой ферме. Анна не разрешала ей выходить за пределы хозяйства и общаться с кем бы то ни было. А теперь есть возможность вернуться к своим. Но Анна запретила. Она привязалась к Наннерль, как она её называла на тирольский лад. И оттого решила сначала сама посмотреть, что за место такое этот лагерь.       Её раздумья прервал рокот въезжающего грузовика. Русские. Офицер и солдат. Что-то крикнув в толпу, они встали на видное место. Люди с трудом стали подниматься и строиться в шеренги. Офицер что-то говорил. Анна не понимала русский, но уловила презрение в голосе и брезгливость на лице. Договорив, он всмотрелся в толпу изучающим взглядом. От одной шеренги отделилась тень. Подошла к офицеру и, потупив взгляд, показала куда-то в толпу. В момент люди отхлынули, и Анна заметила девушку с ребёнком на руках. Не может быть! Та самая, которая в первый день укусила Вюртля. Ребёнку на вид было около двух, и он настолько был похож на старого Ганса, что Анна, не удержавшись, плюнула себе под ноги, обозвав Ганса похотливым кобелём. Солдат, осклабившись, что-то прошептал офицеру. Тот кивнул и что-то приказал девушке. Та, опустив голову, попыталась передать ребёнка рядом стоявшим, но никто не взял его. Она усадила его на землю и понуро поплелась в сторону сарая, за которым стояла Анна. Что происходило внутри, она не видела, но пара женских вскриков, возня и ритмичные шлепки не оставляли сомнений в происходящем. Выстрел. Солдат вышел, поправляя ремень на ходу. Заметив сидевшего в грязи ребёнка, он сунул его первой попавшейся женщине. Взяв папку из рук офицера, он начал выкрикивать имена. Началась погрузка.       Анна вышла из своего убежища только с наступлением темноты и вернулась домой затемно. Она ничего не скрыла от Наннерль. Утром, за куриц, пастор написал ей свидетельство о том, что Наннерль, она же Анна Гемайнер, является племянницей Анны Боймель и единственной дочерью погибшего на Восточном фронте брата Антона Гемайнера.       За дом и козу Анна получила через бургомистра разрешение вернуться вместе с племянницей в родной Латернс, в Форарльберг. В родительский дом, из которого в другой жизни её отвезли на рынок швабских детей.