Лямур Тужур

В этом городе у моря, что когда-то называли Санкт-Петербургом, потом Петроградом, потом Ленинградом, а потом, много позже, снова Санкт-Петербургом, на длинной узкой улице стоял длинный узкий дом. У длинного узкого окна сидела девочка в бледно-голубом платье, поджидая птицу, которая женится на ней.

«Бессмертный”- Кэтрин М. Валенте

Весна долго не приходит в Санкт-Петербург. Но Лэйн заверяют — это обычное дело. — Как хорошо, что вернулись, барышня, до того как таять всё начало, — не устаёт повторять служанка, суетящаяся у камина с жаровней. — Так бы и вовсе из Роткова, той глухомани, не выбрались. Лэйн же устала объяснять, что никакая она не «барышня» и не претендует на их милую напыщенность и извечное благочестие. Потому молчит. Просто устраивается в узком эркере своей узкой комнаты и смотрит в узкое окно на такую же узкую улицу, тянущуюся серым коридором между домами. За окном — Петербург конца марта. Тает снег, но вяло, лениво, как будто и он устал, как и все в этом городе. Люди идут, сутулившись, в длиннополых шинелях и тёплых суконных рединготах, с меховыми воротниками и манжетами, в каракулевых и бобровых шапках, глядя себе под ноги. Повозки тяжело скрипят по булыжной мостовой, колёса чавкают в рыхлой каше из воды, песка и снега. Песка особенно много: видела она как им засыпают улицы, чтобы уберечь прохожих и лошадей от падений. Сидит Лэйн, плотно закутавшись в шаль с длинной бахромой, и всё смотрит и смотрит в окно. Дома она не носит сложных туалетов, потому платье на ней простое, из мягкой шерсти серо-голубого цвета, а на узких рукавах её тонкой батистовой блузы блестят маленькие перламутровые пуговки. Волосы заколоты низко на затылке, но несколько прядей уже выбились и мягко спадают на виски. Апартаменты, которые её покровитель определил для «мистера Астора и его дочери мисс Лэйн», находятся в новом доходном доме на Литейном проспекте. На весь этаж — пять просторных комнат: гостиная с лепными потолками, кабинет с тяжёлой мебелью из красного дерева, столовая с зеркалами во всю стену, спальня и маленькая будуарная комната, где любит уединяться Лэйн. Высокие потолки, двойные двери, печи, облицованные изразцами; полы, натёртые до блеска, но местами прикрытые коврами с восточным рисунком. Сидит Лэйн и ждёт. Чего именно? Иногда и самой ей трудно ответить. То ли вестей, то ли приказа, то ли появления самого покровителя. Того, кто однажды вошёл в её жизнь, когда она была пустой и потерянной, а память напоминала обугленный лист бумаги — с остатками знаков, но без смысла. Он протянул ей руку и дал цель. Умел упорядочить её внутренний хаос, объяснять, где она, кто она, зачем. А потом так же внезапно исчезать, оставляя после себя очередное поручение — как единственный след своего существования, как доказательство, что она всё ещё нужна. Память к ней так и не вернулась. Оттого каждый раз, когда мелькали какие-то отрывки — будто вспышки сна, — Лэйн не знала, верить ли им. Предпочитала доверять логике, которая твердила: человеческое восприятие обманчиво, искажено, субъективно. Потому и не предавалась этим грёзам, прогоняя их прочь. Единственное, что вызывало в Лэйн хоть какое-то чувство, кроме глухой апатии, была криптография. В этой науке находила она странное утешение. Её дни проходили в поисках новых рукописей, зашифрованных писем, загадочных записей. Она могла сутками разгадывать ребус из символов и цифр, чтобы наткнуться на старинный фолиант, или раскрыть цепочку загадок, ведущих к новому ключу. В такие моменты в груди что-то оживало: азарт, тихое пламя, желание идти дальше. Потеряла Лэйн всякую надежду вернуть себе прошлое. Эти поиски и дешифровки стали для неё не охотой за тайной, а единственным, что давало ощущение жизни. Не ради истины, не ради ответа — а потому, что иначе она попросту была бы никем. И потому Лэйн ждёт. Ждёт и не жалуется. Потому что так сложились обстоятельства. Потому что так ей велели. Казалось Лэйн, что «блинная ярмарка» в Роткове, её четвёртая попытка, станет триумфом. Шумная толпа, звонкий смех, румяные лица девиц, пары, кружившиеся в танце под балалайку — все сыграло ей на руку. Казалось, что неприступный генерал Островский наконец выкажет своё расположение, что она получит доступ в его опочивальню — а оттуда уже и до тайного архива рукой подать. К рукописи, что хранит ответы и даст нужную ей подсказку. Ведь так говорит покровитель. Всё было так близко: жар от его ладони на талии, взгляд, в котором на миг мелькнула искра, обещавшая больше, чем позволяли приличия. Даже крохотная капля сметаны на его губах — деталь смешная и до странности интимная — казалась знаком, что дали принципы генерала трещину, что вот-вот можно будет шагнуть дальше… переступить черту. В последний раз видела Лэйн Дмитрия Саныча на церковной службе в Прощённое воскресенье. Церковь Святого Георгия Победоносца в Роткове была нововозведённая, каменная, светлая и строгая в своих линиях. Без излишнего великолепия столичных соборов, но с заметным стремлением показать, что и в провинции есть вкус и возможности. Высокие своды ещё не успели потемнеть от копоти свечей, а на белёных стенах ярко сияли свежие фрески. В куполе золотыми и лазурными красками был изображён Христос Вседержитель, по бокам — архангелы Михаил и Гавриил, на стенах — сцены из жития Георгия Победоносца, вонзающего копьё в пасть змея. «Господи, не обличи меня в ярости Твоей и не накажи меня гневом Твоим», — хор пел мерно, протяжно. Храм не мог вместить весь люд, что пришёл на службу: половина толпилась на паперти и у ограды, в то время как внутри теснилось плечом к плечу всё местное дворянство. Лэйн стояла среди них, ощущая чужеродность каждого мгновения. «Ибо стрелы Твои вонзились в меня, и Ты утвердил на мне руку Твою», — тянулись слова под сводами, будто сама каменная церковь вторила им гулом. Теснота, духота, жаркий свет множества свечей, смрад воска и ладана, гул песнопений на непонятном языке — всё это наваливалось на неё. В голове звенело, виски ломило от непривычных голосов хора. Лэйн казалось странным, что здесь не было привычных лавок, как в католических костёлах: все стояли часами, выпрямившись, словно под невидимым надзором. «Нет исцеления для плоти моей от гнева Твоего, нет мира костям моим от грехов моих», — переливалось в многоголосии, уносясь под купол. И всё же в Роткове местная знать и аристократы принимали её куда охотнее, чем в Петербурге. Никто не воротил носа, напротив — относились как к равной, словно не замечали ни иностранного происхождения, ни странных манер, ни акцента. Их провинциальная замкнутость, быть может, делала их более чуткими и внимательными: чужестранка в их городке была событием, поводом для искреннего интереса, а не для холодного презрения. «Ибо беззакония мои превысили голову мою, как бремя тяжкое отяготели на мне». Даже когда она стояла в тесной церкви среди тяжёлых мундиров и дорогих шуб, это внимание ощущалось. Рядом находился низкорослый мужчина, один из здешних помещиков. Он был немолод, но сохранял осанку и военную выправку. Увидев её лёгкое смятение, и как она то и дело переступала с ноги на ногу, он сделал полшага в сторону. Уступил своё место у колонны, чтобы иностранка могла облокотиться на каменное ребро. «Друзья мои и соседи мои приблизились и стали напротив меня». Лэйн благодарно кивнула, хотя и промолчала. Этот крошечный жест — почти незаметный — вдруг показался ей куда важнее всех лицемерных улыбок и натянутых реверансов столичных дам. «И ближние мои встали вдали, и теснились ищущие душу мою, и ищущие мне зла говорили пустое, и козни весь день измышляли». Она знала: на воскресной службе присутствовал и великий князь Борис Романов. Благоговейный шёпот тянулся за ним, словно шлейф — от паперти до самых икон. Люди подталкивали друг друга локтями, наклонялись, чтобы рассмотреть его. Ей чудилось, что слышит, как этот шёпот прокатывается волной: «Великий князь… Великий князь…» Кажется, она и сама заметила золото его волос, ярким пятном мелькнувшее среди русых голов и дамских платков. Высокая фигура двигалась к специально отведённому для него месту — ближе к царским вратам, справа от амвона. Как и полагается для особ царской крови, даже в провинциальных храмах всегда устраивали почётное место: небольшой клирос, отделённый резной перегородкой. Там князь мог стоять вместе с приближёнными, не мешаясь в общей толчее и в то же время — на виду у всех. Но Лэйн почти не придала этому значения. Всё её внимание было приковано к другому — к строгой неподвижной фигуре генерала Островского. «Я же как глухой не слышал, и как немой, не отверзающий уст своих». Стоял среди других военных — статный и сдержанный. Генеральский мундир сидел на нём безукоризненно, а плечи, чуть шире, чем у остальных, подчёркивали его превосходство даже во время церковной службы. И затрепетала Лэйн, как юная барышня — чистая, неискушённая, впервые испытавшая дрожь восхищения. «Ибо я к ударам готов, и страдание моё всегда предо мною…» — протяжное пение напоминало стон, длинный и скорбный. Каждая черта его лица казалась невыносимо привлекательной — прямой нос, сжатые губы, строгая линия подбородка. В её груди поднимался огонь, слишком явный для святости этого места. «Сердце моё смутилось, оставила меня сила моя, и свет очей моих — и того нет со мною.…» И словно почувствовав жгучий, неотрывный взгляд, Дмитрий повернул голову и безошибочно нашёл её среди сотен лиц. «Господи, пред Тобою — всё желание моё, и стенание моё от Тебя не сокрыто.…» — голоса взмывали выше, почти крик, но удержанный каноном — и в этом ощущалось отчаяние. И этот миг пронзил Лэйн до дрожи — словно он узнал её тайное желание. То самое, что не давало спать по ночам, от которого она ворочалась в постели, сжимая простыни, будто в них можно задушить томление. Всякий раз, когда оказывалась подле него, одолевало её нестерпимое вожделение: близости, тепла, касания. И в тесноте храма, под тяжёлым куполом молитвы и песнопений, в голове вспыхнули сцены. Представляла Лэйн… …как его рука опускается ей на плечо — властно, не спрашивая разрешения, — и тянет за собой. …как он склоняется к ней, и горячее дыхание касается щеки, и не слова молитвы, а сдавленные стоны вырываются из ее горла. «Сердце моё смутилось, оставила меня сила моя, и свет очей моих — и того нет со мною», — хор будто устал, но именно в этой усталости было истинное смирение. В воображении мелькнуло: его мундир и её руки, скользящие по пуговицам, срывающие их, пока он не удерживает девичьи ладони, прижимая к стене. Она представляла, как его губы жадно находят её рот, как обжигают шею — и стало Лэйн так душно, что она почти потеряла равновесие. — Мисс, вам дурно? Чей-то голос оборвал вереницу сладострастных видений. Ещё миг назад виделось ей как Дмитрий нависает над нею, его ладони грубо скользят по женской спине, задирают платье, сминают тонкую ткань; как он прижимает её бёдрами к холодному камню, шепчет не молитвы, а хриплые приказы. В воображении она чувствовала вес его тела, жаркое дыхание у губ, его жадные руки, что не оставляли ей ни малейшей свободы… Прикрыла Лэйн глаза и выдохнула, почти испуганная силой собственных мыслей. «Я только что… мысленно согрешила…» — подумала и облизала пересохшие губы, а вслух едва слышно ответила: — Лишь немного душно. Ресницы дрогнули, когда вновь подняла взгляд на генерала. Мужчина стоял неподвижно и смотрел прямо перед собой, совсем не подозревая о её волнении. «…и очень сильно», — заключила она про себя, чувствуя, как сердце колотится так, что хор молитвы глох в ушах. И казалось, словно сам Господь прознал, о чём она дерзнула мечтать в Его доме. По окончании службы, когда хор стих и последние свечи ещё дрожали в потоках ладана, Лэйн поспешила к выходу. Ей хотелось лишь одного — вдохнуть свежего морозного воздуха, ощутить ледяное жало ранней весны на щеках. Будь она православной веры, решила бы, что в неё вселился бес, что лукавый соблазнил её прямо во время молитвы. Иначе как объяснить, что стоило встретиться взглядом с генералом, как все мысли обратились к греховному? В этом поспешном бегстве потеряла Лэйн его из виду. Толпа высыпала из храма, перемешиваясь с людьми, стоявшими на паперти и у ограды. Крестьяне в полушубках, городские в пальто и шинелях, дамы в мехах — всё это мелькало у неё перед глазами. Генерала она больше не увидела. И всё же Лэйн не слишком терзалась. Знала: даже если бы довелось оказаться рядом, она была бы не в силах вести с ним ни высокопарные, ни хоть какие-то речи. Сердце билось так, что язык бы ей всё равно не повиновался. Да и уверена была — увидятся они снова. Ротков хоть и губернский, но всё равно маленький город. Лэйн могла встретить его на утренней прогулке по бульвару или же на рауте в доме местного предводителя дворянства. Однако прошёл день. Потом другой. Потом третий. Служанки в домах, люд на рынках, даже ротковские дамы шептались: генерал покинул город. Оказалось, Островского срочно командировали. То ли на Кавказ, то ли к турецкой границе — никто точно не знал, слухи расходились. Но задело сильнее всего… то, что они даже не простились. Не было ни письма, ни записки. Лэйн, пожалуй, имела право надеяться хотя бы на одну строчку, на одно слово. Но — не получила ничего. Впервые с того момента, как Лэйн очнулась в парижском госпитале, в её груди поднялось странное чувство. Оно сжигало изнутри, щекотало виски, заставляло сердце биться чаще. Раздражение. Потратила так много времени на Островского! Сколько салонов посетила, сколько балов оттанцевала, сколько колкостей и насмешек стерпела от петербургских дамочек — ради одной цели. Но оказалось всё впустую. Узнав новость о его отъезде, Лэйн не находила себе места. Непрерывно ходила по номеру из угла в угол, шурша подолом домашнего платья, и никак не могла успокоиться. В груди боролись сразу несколько чувств — раздражение, бешенство, горечь и… тихая печаль. Она была так близко! Архив где-то здесь, в Роткове. Её покровитель был уверен: генерал Островский — их единственная зацепка. Но что теперь? Не могла же Лэйн последовать за ним неведомо куда. Или могла?.. Убеждала она себя, что весь этот вихрь эмоций рождается в ней лишь от осознания потраченного времени. Конечно, только это — и ничего больше — может быть причиной её нынешнего смятения. Не потому, что она посмела надеяться… на что-то. И не знала Лэйн, что теперь делать. Возможно, покровитель решит, что сил уже потрачено слишком много, и они уедут. Может быть, найдётся другое дело? Может быть они притаятся, а летом вернутся в Петербург? Но ответ пришёл сам. — Мисс Лэйн, мне велено доставить вам лично в руки. В её номер внесли корзины — целые корзины роз. Белых, нежных, будто снежных. Она не могла быть уверена, но склонялась к мысли, что никогда ещё не видела столько роз за раз. Особенно посреди зимы, когда сама мысль о цветах казалась роскошью. Запах в номерах стоял тонкий, сладкий, опьяняющий. Он впивался в кожу, заполнял лёгкие, кружил голову сильнее любого вина. Лэйн позволила себе на миг опасную догадку… предположение, от кого мог быть такой дар? Тонкие пальцы потянулись к карточке, спрятанной в одном из букетов. Она ещё не успела прочитать надпись, но сердце уже бешено заколотилось, потому что в воображении опалили её жаром холодные голубые глаза генерала. Цветы всё вносили и вносили. Охапками и охапками. Гостиничные служанки, то и дело появлявшиеся в дверях с новой корзиной, под предлогом помощи оставались в комнате. Сначала расставляли букеты по столам и подоконникам, потом притормаживали шаг, оглядывались, чтобы полюбоваться доселе невиданной красотой. Их глаза блестели от любопытства, но больше всего — от желания подглядеть за жизнью иностранки, которая одним своим присутствием уже была источником пересудов на весь Ротков. Лэйн не удостоила их вниманием. Она прошла прямо к окну и остановилась с карточкой в руке. В тот миг, когда она разворачивала плотный картон, в комнате воцарилась тишина: ни шороха юбок, ни перестука каблуков — служанки замерли. Но лицо Лэйн осталось непроницаемым, как маска. Без тени печали или искры радости. Посыльный кашлянул в кулак, заставляя всех вздрогнуть. — Велено мне узнать ваш ответ, мисс. Служанки нехотя стали покидать комнату, замедляя шаг, чтобы успеть подслушать хоть слово. Рука с карточкой опустилась тяжело, словно весила она больше, чем все корзины с розами. — Передайте, что я принимаю приглашение… — сделала Лэйн многозначительную паузу, отворачиваясь к окну, где солнечный свет отражался от снега и слепил её глаза, и добавила: — Великого князя.

⌬⋆⟡⟐⋆⌬

За последние три года Лэйн привыкла к вниманию мужчин. За ней влачились люди самых разных сословий и капиталов — от безусых поэтов до тучных банкиров, от титулованных офицеров до купцов с золотыми часами на цепочке. Она давно считала себя искушённой в амурных делах и была уверена, что её невозможно удивить. — Доводилось ли вам кататься, мисс Лэйн? Однако она ошибалась. — В далёком детстве, князь. Борис пригласил её… на каток. И Лэйн была почти уверена: никогда ещё ни один мужчина не предлагал провести время именно так. Почти так же уверена, что не соврала ему, когда ответила — «в детстве». Каток был устроен прямо на замёрзшем пруду городского парка. Снег с гладкой поверхности тщательно соскребли, а по краям утрамбовали дорожки, чтобы зеваки могли стоять и смотреть. По аллеям возвышались сугробы и свежий снег переливался в солнечных лучах, деревья стояли голые, и их чёрные ветви острыми силуэтами резали чистое небо. День выдался ясным, сибирским — мороз щипал щёки, дыхание клубилось белым паром. На коньках катались офицеры с дамами, гимназисты да малолетние мальчишки. Борис предложил ей руку — уверенно, с лёгкой улыбкой. Лэйн, не задумываясь, взяла его под руку. Он провёл её по протоптанной дорожке к скамейкам, где суетились слуги: один спешил накинуть на плечи мисс меховую шкуру, другой предлагал горячий сбитень, третий уже нёс в руках пару коньков. Она отказывалась от всего — покачивала головой, а затем присела на предложенную мягкую подушку. Не успела и глазом моргнуть, как Борис опустился перед ней на одно колено. — Позволите? — спросил Борис, едва склонив голову, с вежливой улыбкой и с тем особым тоном, который не оставлял места для отказа. Лэйн не отвела взгляда в смущении, как бы это сделала любая другая барышня. Наоборот, медленно, сдержанно приподняла подолы своих многочисленных юбок — слои плотной шерсти, нижние юбки из батиста и тонкого муслина — и на свет показалась изящная ножка в высоком кожаном ботинке. Движение её было плавным, женственным — и неожиданно откровенным. Великий князь не спеша взял конёк в руки. Это были прочные железные лезвия с закруглёнными носами и кожаными ремешками. Борис придержал её ногу за щиколотку, осторожно, но уверенно. Его перчатки скользнули по коже ботинка, и Лэйн ощутила, как крепко и надёжно легли его пальцы. Он примерил конёк, аккуратно подогнал положение и начал затягивать ремни. Сначала нижние, у носка, потом выше и выше. Уделял каждой пряжке особое внимание, проверяя натяжение, чтобы нога держалась плотно, но не туго. Лэйн следила за ним сверху вниз. Её дыхание стало коротким и прерывистым. Странное чувство — позволить князю, мужчине столь высокого положения, стоять, преклонив пред ней колено, будто Борис её оруженосец, а она сама — владычица, ради которой он готов на всё. — Вы, кажется, удивлены? — князь поднял голову, и его глаза с мягкой насмешкой встретились с её взглядом. В ответ Лэйн улыбнулась — неожиданно искренне. — Я приятно ошарашена. Князь рассмеялся. Смех его был лёгкий, чистый, звучал так естественно, что Лэйн на мгновение застыла. То ли от самого звука, тёплого и звонкого, то ли от того, как он чуть запрокинул голову назад, и солнце заиграло золотом в его волосах. Что-то странное отозвалось в ней от этого смеха — неясное и тревожное. Борис поймал внимательный взгляд и, чуть поклонившись, заключил: — Теперь вы готовы, мисс. — Он поставил её ноги на землю и прикрыл стопы слоями юбок. — Дайте мне минуту, и пойдём кататься. Лэйн успела сделать всего пару глотков горячего сбитня, который заботливо поднёс слуга, как князь уже стоял на ногах. Выпрямился легко, с той самой грацией, которая отличала его во всём, и протянул ей руку. Они вышли на лёд. Звонко и свежо под ногами раздавался скрип коньков. Лэйн всё смотрела себе под ноги, крепко держа князя под руку. Сделала один шаг, другой… а на третий — неожиданно твёрдо и уверенно оттолкнулась, и тело само поймало равновесие. К своему удивлению и внутреннему удовлетворению Лэйн обнаружила, что катание на коньках оказалось ещё одним навыком, которым она владела, но забыла. Сначала, с непривычки, первые шаги давались с трудом, и пару раз едва не потеряла равновесие. Если бы не держалась за руку Бориса, то наверняка бы упала. Лэйн и не заметила, как выпрямилась, как улыбка появилась на её губах. Как отпустила руку мужчины и, разогнавшись, поехала вперёд сама, легко скользя по льду. Тело вдруг стало удивительно свободным, даже все эти бесконечные слои юбок и блуз, что обычно тянули её вниз, перестали казаться тяжёлыми. В груди родилось ощущение… радости. Чистой детской радости движения. Бросила девушка взгляд через плечо — и увидела Бориса. Он оказался совсем рядом, чуть позади, готовый подхватить её, если бы она вдруг споткнулась. Они катались вместе, и день словно сиял вокруг. Солнце отражалось во льду и снегу, искрилось в каждом движении, небо было ослепительно голубым, морозным и ясным. Лэйн, почувствовав уверенность, развернулась и поехала спиной, её ноги вычерчивали на замёрзшей поверхности пруда аккуратные «фонарики». — А вы неплохо катаетесь, князь, — сказала она, прищурившись, — особенно для такого высокого человека. Он усмехнулся, но в тот же миг конёк зацепил выбоину, и мужчина едва удержался на ногах. — Сложно справляться с длинными ногами в принципе, — между тем продолжала Лэйн, — а когда на них ещё два лезвия, то и вовсе… Князь не дал ей договорить. Сделал резкий толчок своей сильной ногой и, подхватив Лэйн за талию, поднял на руки так, что её коньки оторвались ото льда. Она вскрикнула от неожиданности и заболтала ногами. — А что ещё знает о тяготах высокого роста маленькая мисс? — спросил Борис с мягким вызовом в голосе. — Что вам очень нравится, когда на вас смотрят сверху вниз, — произнесла Лэйн неторопливо, почти шёпотом, позволяя словам лечь ему на плечи так же уверенно, как её ладони. — Но вы предпочитаете себе в этом не признаваться. Князь снова засмеялся — светло, от души. На этот смех у Лэйн внутри снова шевельнулось странное чувство: не страх и не смущение, а тонкая тревога узнавания, будто где-то когда-то она уже видела это движение и слышала именно такой звук. Борис легко поставил её на лёд, одной рукой поддержал за талию и предложил, чтобы она взялась за другую: — Лёд коварен. Не задумываясь, Лэйн вложила свою ладонь в его. Скрипели лезвия, лёд рябел голубыми бликами, вокруг пахло дымком от костров и чистым морозом. Солнце играло в сугробах, где-то визжали дети, офицеры, поддерживая дам под локоток, выписывали широкие дуги. Лэйн поймала ритм — шаг, шаг, отталкивание — и вдруг поняла: как же хорошо! Небо ярко-синее, воздух звенел, щёки горели, и впервые за многие месяцы было девушке не холодно.

⌬⋆⟡⟐⋆⌬

В Роткове досуг ей «скрашивал» князь Борис. Или, быть может, наоборот? Казалось, это она была призвана развлекать его — быть рядом, когда он того пожелает, заполнять пустоту в его расписании лёгкой беседой, улыбкой, блеском глаз. Именно она ходила под руку с ним на званые обеды, ловя на себе ревнивые взгляды дам и усмешки кавалеров. Именно она сидела рядом с ним в имперской ложе, где весь театр оборачивался на них, и за спиной Лэйн вполголоса перешёптывались. Борис был внимателен. Умён. Обходителен. Никогда не позволял себе лишнего. Ни разу не коснулся её руки без перчатки. Ни разу не сказал грубого слова или намёка, способного смутить её. Ни разу не вторгся в её личное пространство. Да, их разговоры состояли почти целиком из флирта: из лёгких колкостей, двусмысленных замечаний и улыбок. Но подумала Лэйн… что проводил великий князь с ней время потому что… Да, есественно, она ему нравится! Но… кроме этого… Позволила себе Лэйн допустить мысль, что проводил великий князь с ней время потому было ему интересно. И только это. Без умысла, без плана, без скрытого расчёта. Но потом именно её пригласил Борис на охоту. В загородное поместье. Где Лэйн узнала, что там слишком мягкие диваны и слишком долгие завтраки. Много слышала она о страсти князя Бориса к охоте. В Петербурге за бокалом вина шептали, что он превосходный стрелок, что одинаково легко берёт и глухаря в чаще, и кабана в загоне. Слыл князь умелым охотником, и эта слава шла впереди него, придавая ему особый ореол — опасный… мужской. Но только в Роткове Лэйн увидела это воочию. В лесных угодьях княжеского родового поместья, среди тёмных сибирских елей и белого мартовского снега, она впервые наблюдала, как он поднимает ружьё. Выстрел — резкий, гулкий, уверенный. И в тот же миг снег окрасился перьями: на землю упал глухарь, сбитый с ветки. Позже князь подстрелил и пару рябчиков — мелкая дичь, но требующая особой зоркости. Слуги уносили добычу, а Лэйн всё смотрела на него и думала, что охота для Бориса — не просто забава, а часть его сущности, как дыхание или смех. Именно там, в дремучем сибирском лесу, где деревья стояли непроходимой стеной и пахло смолой, Борис впервые поцеловал её. Сделал это стремительно, неожиданно — как схлопывается капкан. Без предупреждения или намека. Губы его были горячими, вкус поцелуя — сладким, как та крепкая настойка, которой князь хвастался, когда угощал её. Лэйн на миг зажмурилась, и сердце её ухнуло вниз. Но вслед за этим нахлынула горечь. Разочаровалась она… нет, не в нём, а в себе. — Помните, Лэйн, — сказал Борис, когда заметил удивление и, кажется, упрёк в её глазах, — охотник хорош только тогда, когда его добыча не знает, что за ней охотятся. Будто вторя его словам, подул холодный ветер. Глухо зашумел лес, снег с ветвей сорвался позёмкой. Борис сделал небольшой шаг в сторону и прижал её к себе, заслоняя плечом от поднявшегося вихря колючего снега. — Пойдёмте в дом, — произнёс он, глядя ей прямо в лицо. — Вы вся дрожите. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в ярко-алый, почти кровавый цвет. Холодный воздух обжигал лёгкие, дышать было больно, будто мороз вонзался внутрь острыми иглами. И Лэйн показалось, что никогда за всю свою жизнь ей не было так холодно. Не могла согреться Лэйн даже тогда, когда вернулись они в княжескую усадьбу — его родовое гнездо, где в каминах уже горели дрова. Распрощавшись до ужина, поспешила удалиться в гостевое крыло, и всё время казалось, что взгляд голубых глаз прожигал её между лопаток. Умывшись в тишине своей комнаты, Лэйн долго всматривалась в себя в зеркало, пытаясь выискать хоть намёк на эмоцию, спрятанную за привычной маской апатии. Но тщетно — отражение упрямо отвечало той же холодностью. Покинув отведённую ей комнату, она ступала по длинному коридору, ведущему в обеденный зал. Пол под ногами — паркет из тёмного дуба, местами застеленный ковровыми дорожками. Высокие окна тянулись к потолку, но на ночь уже были прикрыты тяжёлыми шторами, сквозь которые пробивался только слабый отсвет заката. На стенах висели иконы. Считала Лэйн это какой-то «провинциальной» особенностью здешних мест, потому что видела такие и в доме губернатора, и в старых усадьбах помещиков. Вот маленький киот в простенке между окнами — а в нём Богородица да тускло мерцающая лампада, а у дверей в гостиную — образ Николая Чудотворца, покровителя путешественников и воинов. Шагая мимо этих образов, Лэйн ощущала их взгляды на себе, как если бы святые укоряли её безмолвием. Она шла — прямая, собранная, сдержанная, — и в то же время испытывала странное чувство: будто сама оказалась пешкой в чужой игре, где все ходы уже расписаны заранее. В нише, рядом с лестницей, Лэйн остановилась, словно вкопанная. На неё смотрели строгие, чуть печальные глаза святого — не старца и не мужа в силе лет, а юноши, прекрасного и сурового одновременно. В длинном хитоне и бронзовом панцире, с копьём в руке. Лицо его было мягким, но взгляд — осуждающим, требовательным, почти невыносимым. Лэйн подошла ближе, на полшага, чтобы прочитать подпись под ликом. И буквы, написанные на старославянский манер, резанули её глаза:

«Св. Димитрій Солунскій»

Слишком быстро она узнала знакомое имя. Слишком ясно. Оно отозвалось в ней тяжёлым ударом сердца. Сердце моё смутилось, оставила меня сила моя, и свет очей моих — и того нет со мною. Тогда ей почудилось — это не святой смотрел на неё со стены, а сам генерал. С тем же неумолимым выражением лица, с той же неприступной силой. И она ощутила, будто он осуждал её… за мысли, за игру, за обман, за то, что собиралась сделать… за всё! Впечатление от образа святого оказалось столь сильным, что Лэйн не решилась пройти в обеденный зал, где уже ожидал князь. Словно взгляд юного воина с иконы по-прежнему прожигал её изнутри, удерживал на месте, не позволяя шагнуть дальше. Потому девушка свернула в сторону, почти наугад открыла другую дверь и оказалась в библиотеке. Знала: это всего лишь короткая отсрочка. Но такая необходимая, чтобы перевести дух, собраться с мыслями, избавиться от такого поганого чувства — какая же она все-таки мерзкая. Библиотека встретила её густым запахом старой кожи и бумаги, теплом камина и тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием дров. Борису не составило особого труда отыскать её там. Совсем не сложно было завязать с ней интересную беседу. Очень просто прервать ее на полуслове и утянуть в долгий поцелуй. Лэйн была достаточно умна, чтобы не тратить время на пустые терзания. Она прекрасно понимала: оказалась в положении, при котором не дано осмелиться на отказ. Лэйн едва успела вдохнуть, ощутив, как горели обветренные на морозе губы и щёки, как кровь билась в висках. Сложно мужчине было сдержаться и не взять Лэйн прямо там, в библиотеке. И это Борис уложил её к себе в постель.

⌬⋆⟡⟐⋆⌬

Просиживая в узком эркере своей такой же узкой комнаты и глядя через узкое окно на столь же узкую улицу Петербурга, вспоминает Лэйн ту первую ночь. Помнит, как дверь в его спальню закрылась, и она встрепенулась от испуга, от осознания, что пути назад больше нет. Подумала тогда: «Неужто всё к этому шло? С того самого момента, как бокал с шампанским треснул в моей руке?» Помнит, как закрыла глаза и подавила стон, когда князь провёл ртом по её шее — медленно, дюйм за дюймом. В его прикосновениях было ленивое собственничество, и это, к её ужасу, погружало в возбужденное состояние, лишая рассудка. Помнит, как он притянул к себе одной рукой, сильной и не знающей колебаний, и впился зубами в изгиб между шеей и плечом. Сильно. Почти так же сильно, каким было его возбуждение, упиравшееся в её живот. Прямо, без обиняков, бесстыдно откровенно. Помнит, как быстро он справился с её платьем, больше похожим на домашний халат, чем на наряд. Теперь же, отстранённо глядя на улицу, Лэйн и сама не замечает, как начинает выводить пальцем узоры на запотевшем стекле. Кружит спирали, закругляет линии в прихотливые вензеля. Уверена, это та же самая траектория, которую тогда выписывал князь своим языком на её плоти. Волнообразно, медленно, а потом всё быстрее и резче, заставляя её выгибаться от удовольствия. Помнит, как в тот миг её охватило настоящее изумление. Он ускорил ласку именно тогда, когда это было необходимо, когда в ней самой всё уже горело и требовало разрядки. Толкнул её за грань — так легко, словно угадывал каждое желание прежде, чем она сама осознавала его. Лэйн склоняет голову к стеклу, и слова едва слышно срываются с губ: — Будто бы откуда-то знал, как и что нужно со мной делать… Помнит ритм, именно такой, какой был нужен, словно задаваемый метрономом её собственного тела. Помнит свои ступни на фоне потолка с лепниной, которые от движения внутри неё мерно покачивались туда-сюда… туда-сюда. Долгие поцелуи. Такие влажные, от которых захлёбываешься, от которых остаются следы, а еще тёплую струйку слюны на подбородке. Борис дышал так тяжело и громко… что это заводило её ещё сильнее. В этом дыхании было не только желание, но и власть, и сила, и страсть, которой невозможно сопротивляться. Помнит приятный разливающийся внизу живота спазм, волной прокатившийся по всему телу. Как откинулась на подушки, выгнулась, почти потеряв над собой контроль, и выдохнула жалобно, не думая и по-английски: — Harder… Её тело сжало судорогой, настолько сильной, что она вскрикнула, громко и без стыда. А потом пришло облегчение и расслабление — сладкое, вязкое, от которого покалывало пальцы. Сначала все происходило как будто бы случайно. Потом — как будто бы естественно. А теперь — уже как должное. Великий князь ей действительно нравится. Но это не имеет значения. Важно другое: то, что происходит в Роткове, остаётся в Роткове. Лэйн прекрасно понимает, какой могла быть её судьба, если бы слухи об их связи дошли до высшего света столицы. Связь иностранки без роду и племени, пусть даже богатой, с великим князем из династии Романовых неизбежно вызвала бы скандал. Даже титулованных любовниц из аристократических родов старались скрывать, а для иностранки, которая осмелилась «посягнуть» на великого князя, не было бы оправдания. Не стоит также забывать о царской семье и жандармском управлении. Могли они воспринять это как угрозу престижу династии. В лучшем случае её бы выслали прочь из империи под надзором полиции. В худшем — судьба могла обернуться катастрофой: обвинения в шпионаже и заговоре, внезапное исчезновение. Её покровитель не поощряет этой связи с князем. Но и не корит. Он лишь выслушал и произнёс спокойно, с той самой холодной ясностью, которой всегда отличались его слова: — Ты ничего не могла сделать, Лэйн. Нет ничего опаснее, чем мужчина с властью. То, что происходит в Роткове, остаётся в Роткове. Лэйн лишь молча соглашалась. В противном случае её и без того тяжёлая задача стала бы ещё более неразрешимой. Удивительно, но она всё ещё желанная гостья в лучших домах Петербурга. Карточки с её именем продолжают приходить — с приглашениями на обеды, на приёмы, на музыкальные вечера, в театр. У неё просят мнение о новых постановках и о платьях из Парижа, с ней вальсируют, ей улыбаются. О, конечно, про Лэйн продолжают сплетничать. К её возмущению, девицы и их маменьки теперь не утруждают себя даже притворной любезностью. В перерывах между танцами, в кулуарах филармонии, на чаепитиях — всё чаще звучит слащавое: — Милочка, оставьте это дело… не по вашим зубам этот крепкий орешек. Разумеется, предупреждают они о генерале Островском. Конечно же, подразумевая, что недостойна его внимания американка без родословной. Естественно, злорадствуют от того: как она якобы влачится за ним и даже последовала в Сибирь — но ничего у неё не вышло. К её сожалению, никто — даже князь Борис — не знает, когда генерал вернётся в столицу. Покровитель, должно быть, знает больше, но говорит сдержанно: — За неимением других зацепок… мы ждём. Когда генерал вернётся — ты должна быть готова. А пока Лэйн предоставлена самой себе. Она рискует снова впасть в апатию — в ту, что сопровождала её в Париже. Сны становятся вязкими, безликими. Вечера — однообразными. Она будто рассыпается изнутри, как подсохшая краска на старом стекле. Но однажды за завтраком, когда она лениво макает бисквит в кофе и слушает, как служанка зачитывает светскую хронику, обращает внимание на фразу: — …сегодня открывается Семнадцатая научная выставка. Присутствие Их Императорских Высочеств ожидается после трёх… Что-то в ней вздрагивает. Как будто внутри, в глубине души, какая-то шестерёнка, покрытая ржавчиной и забвением, со скрипом пришла в движение. Где-то на стыке памяти и интуиции рождается нечто странное — предвкушение. Не мысль, не воспоминание, а ощущение. Будто душа вспомнила то, что разум забыл. Когда-то… кажется… ей нравилось такое. Не балы с их предсказуемыми вальсами и тяжёлым запахом духов. Не светские визиты, где каждая фраза звучала как отрепетированная реплика. Не беседы о новых фасонах шляпок, которые изводили её скукой и пустотой. Нет. Лэйн когда-то нравились совсем иные вещи: механизмы и шестерёнки, которые оживают от лёгкого движения руки. Чертежи с тонкими, уверенными линиями, где каждая стрелка и каждый изгиб имели смысл. Макеты и схемы, в которых скрывался порядок мира, пусть и в миниатюре. Нравились странные слова, которыми инженеры и учёные описывали привычные явления: рефракция, индукция, параллакс — сама их звучность была музыкой. И теперь, впервые с того момента, как вернулась в Петербург, на её губах появляется улыбка, лёгкая и искренняя.