Плата за долг

***

Ночь в Стестинге была тихой, пропитанной влажным холодом и светом одиноких фонарей, отбрасывающих длинные, искаженные тени. Лололошка брел по пустынным улицам, уткнувшись в яркий экран телефона. Синий свет подсвечивал его сосредоточенное лицо, отражался в голубых стеклах очков. Он писал сестре, Лолите, отвлеченно спрашивая о её делах и самочувствии, пытаясь заглушить тихую, навязчивую тревогу, что гнездилась под ребрами. Чтобы отвлечься, зашел в круглосуточный магазин, купил шоколадку. Сладкий вкус карамели и хруст вафель ненадолго успокоили нервы. Он шёл, похрустывая оберткой, не замечая, как темнеют переулки и редеют огни. Его схватили внезапно. Сильная рука в грубой перчатке вцепилась в капюшон его большой оверсайз-кофты, резко дернула назад, с силой втянув в кромешную тьму узкого прохода между домами. Полет был коротким и ошеломляющим. Спиной он ударился о холодную, шершавую кирпичную стену, выдох вырвался из легких со стоном. Шоколадка выпала из ослабевших пальцев. Сердце заколотилось, бешено стуча в висках. Он зажмурился от страха, потом заставил себя открыть глаза. Их было двое. Но один, тот, что поменьше, лишь курил в глубине переулка, наблюдая. А тот, что прижал его к стене, был… Джон. Его старый знакомый. Тот, кому он был должен. Долг не был астрономическим, но для Лололошки – непреодолимым. И сейчас, глядя в оранжевые глаза Джона, полные холодной, нечеловеческой ярости, он понял – суммы не имеют значения. Имеет значение принцип. – Привет, должник, – голос Джона был низким, скрипучим, как ржавая дверь. Он прижал предплечьем грудь Лололошки к стене, не давая тому пошевелиться. – Гуляешь? Шоколадки кушаешь? А про старых друзей не вспоминаешь? Лололошка попытался вырваться, но железная хватка даже не дрогнула. Паника, острая и слепая, поднялась в горле. Он открыл рот, чтобы закричать, но Джон резко прижал к его губам ладонь в той же грубой перчатке. Запах кожи, пыли и чего-то металлического ударил в нос. – Тихо, – прошипел Джон, и его лицо приблизилось так, что Лололошка увидел каждую жесткую щетинку на его щеках, каждую трещинку на потрескавшихся губах. – У меня к тебе деловое предложение. Либо ты мне прямо сейчас возвращаешь мои кровные, либо… – Он сильнее надавил предплечьем, заставляя Лололошку хрипло выдохнуть. – Либо мне придется забрать с тебя тройной процент. Болезненный. Выбирай. Он слегка отпустил ладонь, дав тому возможность говорить. Лололошка, задыхаясь, проглотил комок страха. – Деньги… у меня нет… Сейчас нет… – его голос сорвался на визгливый шепот. – Я… я отдам! Честно! На следующей неделе! Джон хмыкнул, но это не был звук веселья. Это был короткий, сухой, злой звук. – На следующей неделе ты уже будешь в гипсе, если так пойдет. Но я, я человек широкой души. – Его оранжевый взгляд скользнул по лицу Лололошки, по его дрожащим губам, по широко распахнутым от ужаса темно-синим глазам. – Есть… альтернативный способ оплаты. Не денежный. Лололошка замер. Что это могло быть? Кража? Перевозка чего-то? Он нервно кивнул, готовый согласиться на что угодно, лишь бы избежать боли. – Да! Конечно! Любой способ! Только не… не бей… – Я не буду тебя бить, – голос Джона внезапно стал тише, но от этого лишь страшнее. Его свободная рука поднялась, и грубые пальцы в перчатке сжали подбородок Лололошки, заставляя того смотреть ему прямо в глаза. – Совсем не буду. И он прижал свои губы к губам Лололошки. Это не было поцелуем. Это было захватом. Властным, грубым, безжалостным вторжением. Губы Джона были сухими и жесткими, они двигались с требовательной силой, заставляя голову Лололошки вжиматься в кирпич. Тот попыталось оттолкнуть его, слабо уперевшись ладонями в его грудь, но Джон лишь глубже вжал его в стену. Его язык грубо проник в рот, и Лололошка почувствовал вкус табака, ментола и чистой, животной агрессии. Это было осквернение. Унижение. Отвращение и дикий страх смешались в нем в коктейль, от которого кружилась голова. Он пытался вырваться, но Джон был сильнее. Он поймал его запястья одной рукой, с легкостью скрутил и прижал к стене над головой Лололошки. Его хватка была стальной. Лололошка забился, пытаясь высвободиться, но это лишь забавляло Джона. Он издал тихий, похожий на рычание звук прямо в его губы, продолжая целовать его с жестокой, безраздельной властью. Воздух кончался. В глазах потемнело. Легкие горели. Лололошка ослабел, его сопротивление иссякло, сменившись леденящим ужасом и покорностью. Джон почувствовал это и наконец оторвался, позволяя тому судорожно глотнуть воздуха. Слюна тонкой ниточкой стекала по подбородку Лололошки. – Вот так-то лучше, – прошептал Джон, его дыхание тоже было учащенным. Он не отпускал его запястий. – Не сопротивляйся. Иначе будет больно. А ты же не хочешь боли, да? Ты же сам сказал. Лололошка, все ещё давясь и кашляя, беспомощно помотал головой. Слезы выступили на глазах и затуманили зрение. Он ненавидел себя за эту слабость, за этот страх. – Не… не хочу… – просипел он. – Умный мальчик, – Джон отпустил его запястья и вместо этого схватил его за талию, грубо притянув к себе, так что их тела от груди до бедер плотно прижались друг к другу. Лололошка почувствовал всю силу, всю жесткую мышечную массу Джона, и его охватила новая волна паники. – Тогда расслабься. Считай это… нестандартной формой расчета. И он снова поцеловал его. Теперь уже с другой интонацией. Все ещё властно, требовательно, но уже без чистой злобы. В этом поцелуе появилась какая-то странная, извращенная нежность, почти любопытство. Его губы стали мягче, язык – не таким навязчивым. Он как будто изучал его, пробовал на вкус. Лололошка замер, парализованный страхом и этим неожиданным изменением. Он не отвечал, но его тело больше не дергалось в бесполезных попытках вырваться. Джон переключился на его лицо. Его губы, шершавые от холода, скользнули по щеке, по виску, коснулись закрытых век. Он дышал тяжело, горячо, его дыхание обжигало кожу. Потом его рот снова нашел его губы, и на этот раз поцелуй был глубже, медленнее, почти… сладострастным. Лололошка почувствовал, как по его спине пробежала противная, предательская дрожь. Не отвращения. От чего-то другого. Затем Джон отстранился. Его оранжевые глаза блестели в полумраке. Одним резким движением он дернул молнию на оверсайз-кофте Лололошки и стащил ее с него, бросив на мокрый асфальт. Под ней оказалась простая белая майка, обтягивающая и тонкая. – И это тоже, – приказал он, голос хриплый. Пальцы Лололошки дрожали, когда он взялся за подол майки. Стыд сжигал его изнутри. Он чувствовал на себе взгляд Джона, тяжелый, оценивающий. Он медленно стянул майку через голову, сбив очки, и бросил ее к кофте. Холодный ночной воздух обжег обнаженную кожу, покрывая ее мурашками. Джон замер, рассматривая его. Его взгляд скользнул по узким плечам, по плоскому, но подтянутому животу, по тонкой талии. В тусклом свете одинокого фонаря тело Лололошки выглядело хрупким и невероятно красивым. Каждая линия, каждый изгиб будто были выточены скульптором. Его кожа, бледная и гладкая, казалось, светилась изнутри. – Хорош… – пробормотал Джон почти про себя, и в его голосе прозвучало неподдельное восхищение, от которого Лололошке стало еще хуже. – Лучше, чем я думал. Его рука без перчатки (он снял её, и его пальцы оказались на удивление длинными и умелыми) потянулась к его груди. Большой палец провел по одному из сосков, и Лололошка вздрогнул, сдерживая стон. Сосок тут же набух, затвердел от прикосновения и холодного воздуха. Джон хрипло рассмеялся. – Чувствительный… – он сжал сосок двумя пальцами, слегка пощипывая, растягивая. Боль смешалась с пронзительным, постыдным удовольствием. Лололошка закусил губу, пытаясь подавить предательские звуки, но тихий стон все же вырвался наружу. – Ага… нравится, да? Джон наклонился и взял другой сосок в рот. Его язык, горячий и влажный, обвил чувствительный бугорок, а зубы слегка сжали его. Лололошка вскрикнул, его руки инстинктивно впились в куртку Джона, не зная, оттолкнуть или притянуть. Волны горячего стыда и неожиданного возбуждения накатывали на него, смывая остатки страха. Он ненавидел это. Ненавидел Джона. Ненавидел свое тело за то, что оно предательски откликалось на его прикосновения. Джон перешел на шею, оставляя на коже влажные, горячие следы от поцелуев, легкие укусы, которые потом зализывал. Его руки скользили по его спине, по бокам, сжимали ягодицы через тонкую ткань штанов. Каждое прикосновение было будто обжигающим, оставляя на коже невидимые следы. Лололошка уже не сопротивлялся. Он просто стоял, прислонившись к холодной стене, дрожа всем телом, его голова была запрокинута, а из груди вырывались тихие, сдавленные стоны. Он был полностью во власти этого человека. И самое ужасное, что его тело начало привыкать. Начинало хотеть большего. – Ложись, – вдруг приказал Джон, прерывая свои ласки. Он снял с себя куртку и расстелил ее на асфальте, в относительно сухом углу переулка. Потом, без лишних церемоний, стащил с Лололошки штаны и трусы. Холодный воздух ударил по горячей коже, и он инстинктивно попытался прикрыться, но Джон отстранил его руки. – Не надо, – его голос был низким и властным. – Я хочу на тебя смотреть. Он быстро скинул с себя собственную одежду. Его тело было совсем другим – мощным, мускулистым, и было покрыто несколькими старыми шрамами. И его возбуждение было очевидным, внушительным и пугающим. Лололошка отвел взгляд, чувствуя, как по его собственному телу разливается жар. Его собственное желание, предательское и нежеланное, было явным. Джон достал из кармана штанов небольшой флакон смазки и презерватив. Его движения были экономичными и точными. – Повернись, – скомандовал он. Лололошка повиновался, снова ощущая прилив унижения. Он уперся ладонями в холодную кирпичную стену, чувствуя, как по его спине пробегает нервная дрожь. Он слышал, как за его спиной щелкнул флакон, почувствовал, как холодная, скользкая жидкость коснулась его кожи. Он зажмурился, готовясь к боли. Пальцы Джона коснулись его входа, осторожно, почти нежно. Один палец медленно вошел внутрь. Было туго, непривычно, немного больно. Лололошка зашипел, впиваясь пальцами в шершавую поверхность стены. – Расслабься, – пробормотал Джон у него за спиной, его свободная рука легла на Лололошкин бок, поглаживая. – Я не сделаю тебе больно. Не сейчас. Он двигал пальцем медленно, давая мышцам привыкнуть, затем добавил второй. Неприятное чувство растяжения, давления. Лололошка стиснул зубы, пытаясь отрешиться, уйти в себя. Но потом пальцы Джона изменили угол, наткнулись на что-то внутри… и в теле Лололошки вспыхнула ослепительная, электрическая молния удовольствия. Он громко вскрикнул, его ноги подкосились. – Вот она… – с удовлетворением произнес Джон и снова нажал на ту точку. На этот раз Лололошка не смог сдержать громкий, протяжный стон. Его тело само прогнулось навстречу пальцам, предательски требуя большего. Стыд был забыт, осталось только это всепоглощающее, животное ощущение. – Довольно, – Джон вынул пальцы. Лололошка почувствовал пустоту и немую мольбу. Он услышал, как рвется упаковка презерватива, как Джон натягивает его на себя. Он ждал грубого толчка, но его не последовало. Вместо этого Джон снова развернул его к себе. Его лицо было серьезным, оранжевые глаза смотрели прямо в темно-синие, полные слез и смятения. – Я хочу видеть твое лицо, – тихо сказал он. – Хочу видеть, как ты платишь по счётам. Он поднял Лололошку, обхватил его за бедра и медленно, очень медленно, опустил на себя. Проникновение было глубоким, невероятно тесным, заполняющим всё внутри. Боль была, но она тонула в море странного, оглушающего удовольствия. Лололошка обвил его шею руками, уткнулся лицом в его плечо, глухо рыдая от переизбытка чувств – боли, стыда, наслаждения, унижения. Джон не двигался несколько минут, давая ему привыкнуть. Потом он начал двигаться. Медленно, глубоко, выверенно. Каждым движением он попадал в ту самую точку, заставляя Лололошку кричать в его куртку, цепляться за него ногтями. Его собственное дыхание стало тяжелым, прерывистым. – Такой… такой тесный… – прошептал он хрипло, впиваясь пальцами в его бедра. – И такой горячий… Его ритм ускорился. Он уже не целовал его, а смотрел, как лицо Лололошки искажается от нарастающего удовольствия, как по его коже проступает румянец, как губы приоткрываются в беззвучном стоне. Он был прав – это была лучшая оплата. Унизительная, животная, невероятно сладостная. Лололошка уже ничего не понимал. Мир сузился до толчков Джона, до его тяжелого дыхания у уха, до бешеного стука их сердец. Его собственное тело вздымалось навстречу, требуя, умоляя о конце. Оргазм накатил внезапно, сокрушительной волной, вырывая из его горла громкий, сдавленный крик. Его тело затряслось в конвульсиях, он кончил между их тел, чувствуя, как изнутри его заливает жаркая волна. Джон застонал глубже, почувствовав, как внутренние мышцы Лололошки судорожно сжались вокруг него. Он сделал еще несколько резких, глубоких толчков и замер, изливаясь в презерватив с тихим, хриплым рыком. Они стояли так несколько мгновений, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Потом Джон осторожно вынул себя и опустил Лололошку на ноги. Тот едва стоял, его колени подкашивались. Стыд и осознание произошедшего накатили с новой силой. Он отвернулся, пытаясь отдышаться, чувствуя, как по его бедрам стекают капли смазки и его же собственные следы. Джон молча утирался, потом нашёл на земле свои штаны, достал пачку влажных салфеток. Он молча протянул её Лололошке. Тот машинально взял несколько штук и начал вытираться дрожащими руками, не глядя на него. Тишина повисла тяжелым, неловким покрывалом. Первый заговорил Джон. Его голос был неожиданно тихим, почти виноватым. – Я… я, наверное, перегр… – он запнулся. – Черт. Я не это имел в виду, когда говорил об оплате. Лололошка поднял на него глаза. Слезы снова выступили на глазах, но теперь это были слезы растерянности и странного облегчения. – Я… я сам виноват, – прошептал он. – Долги надо отдавать. Такова… карма. Он вдруг шагнул вперед, схватил Джона за затылок и притянул к себе, поймав его губы в короткий, стремительный поцелуй. В нем не было страсти, было что-то другое – вызов, принятие, прощение. –Необычный опыт, – выдохнул он, отстраняясь. – Но… на улице, на холоде… это был не лучший выбор. Джон смотрел на него с немым изумлением. Потом его лицо расплылось в медленной, настоящей улыбке. – Согласен. – Он наклонился, поднял свою куртку с пола и накинул её на голые плечи Лололошки. Потом достал из внутреннего кармана своей куртки, валявшейся рядом, сложенную чистую футболку и простые тренировочные штаны. – Держи. Припас на случай, если испачкаюсь. Выбросишь или наденешь – решай сам. Лололошка молча взял одежду. Она была теплой от тела Джона и пахла им – табаком, ментолом, и теперь ещё – ими обоими. – Завтра, – сказал Джон, уже одеваясь. – В семь. Ресторан «У Карло». Угощаю. Без… э… последующих обязательств. Просто поужинаем. Поговорим. Лололошка смотрел, как он застегивает штаны, и кивнул. – Ладно. Джон записал свой номер на обрывке бумаги и сунул ему в руку. Потом, еще раз бросив на него сложный взгляд – смесь вины, интереса и остаточного желания – развернулся и ушел из переулка, оставив его одного. Лололошка стоял, кутаясь в чужую куртку, сжимая в руке чужой номер и чистую одежду. Тело ныло, губы горели, душа была перевернута с ног на голову. Он посмотрел на темное небо, на одинокую звезду, мерцающую над крышами. Долг был оплачен. Но он чувствовал, что между ними только что зародилось что-то новое. Что-то опасное, непонятное и безумно притягательное. Завтра в семь. Он уже знал, что придет.