Острые углы.

Фурина всегда любила внимание. Даже слишком. Она жила на нём, как на воздухе: шумные компании, бесконечные фотографии в телефоне друзей, звонкий смех, который звучал на показ. Её глаза сияли, когда кто-то смотрел на неё — но за этим блеском пряталось что-то хрупкое и ломкое, словно стекло, которое вот-вот треснет. Арлекино была другой. Сдержанной, холодной, с тихой жестокостью в каждом взгляде. Она не любила многословие — предпочитала действовать. В её руках зажигалась сигарета, в её голосе всегда слышался приказ, даже если она просто просила передать соль. Люди держались от неё на расстоянии, но Фурину это лишь манило. Их встреча была случайной — вечеринка, слишком громкая музыка, чей-то смех. Фурина бросила шутку, Арлекино ответила сухим комментарием, и вдруг их диалог стал отдельной комнатой в переполненной квартире. С тех пор они редко были врозь. Но чем ближе Фурина к Арлекино, тем чаще она ловила себя на том, что задыхается.

***

— Ты опять была с ними? — тихо спросила Арлекино, снимая пальто. Её голос был ровный, но в этой ровности чувствовалась угроза. — С кем «с ними»? — Фурина закатила глаза, но руки предательски дрогнули, когда она поставила чашку на стол. — С этими... клоунами. Которые смеются над каждой твоей фразой. — Это мои друзья, Арлекино! Просто друзья! Арлекино медленно подошла ближе, и Фурина почувствовала, как в горле застрял воздух. Та никогда не повышала голос, но её молчание и взгляд были хуже любого крика. — Я не люблю, когда ты ищешь внимания, — сказала она негромко, будто констатацию факта. — Я не ищу... — пробормотала Фурина и отвернулась, хотя знала: звучит слишком виновато. Она ненавидела эти разговоры. Ненавидела, что снова оправдывается. Но ненавидела себя ещё сильнее — за то, что продолжает оставаться рядом. Иногда всё было иначе: редкие вечера, когда они сидели в одной комнате молча, и эта тишина вдруг казалась тёплой, не давящей. Тогда Фурина пряталась в объятиях Арлекино и думала, что вот оно — место, где она в безопасности. Но потом наступали другие дни. Те, когда Арлекино исчезала без объяснений, игнорировала звонки, и Фурина сходила с ума — плакала в ванной, набирала номер снова и снова. А потом ненавидела себя за слабость. И стоило лишь Арлекино вернуться, слегка коснуться её плеча, прошептать: — Ты знаешь, что я люблю тебя, — всё снова рушилось. Сердце Фурины дрожало и верило, даже если разум кричал обратное. Она понимала: их отношения — это бесконечные острые углы. Ссоры, молчание, поцелуи на разорванных нервах. И всё же каждый раз она оставалась. Потому что боль, которую приносила Арлекино, была слаще той пустоты, что ждала её в одиночестве.

***

Вечер начинался обычно. Фурина вернулась поздно, и в её телефоне снова висели сообщения от Арлекино: короткие, сухие, с нарастающей раздражённостью. — Ты где была? — спросила она, даже не повернувшись от окна. — На репетиции, — устало ответила Фурина, бросая сумку на диван. — Ты же знала. — Знала. Но воняло от тебя чужими духами. Фурина закатила глаза. — Серьёзно? Опять это начинается? Может, тебе просто довериться хоть раз?.. Арлекино резко обернулась. В её взгляде не было ни холодной отстранённости, ни спокойной сдержанности — только вспышка ярости. — Ты всё время ноешь, — сказала она тихо, но в голосе дрожал металл. — Всё время оправдываешься, жалуешься, прячешься за своим смехом. Мне надоело. Она шагнула ближе, схватила Фурину за запястье слишком сильно. Та вскрикнула — тонко, невольно, от боли. Попробовала вырваться, но хватка Арлекино только усилилась. — Смотри на меня, — потребовала она, сжав пальцы до хруста. — Хватит играть жертву. Фурина вскинула глаза. В них была паника. Она впервые почувствовала, что рядом не просто холодная женщина, которую она так упрямо любила. Перед ней стоял кто-то, кто мог сломать её окончательно. — Ты… больно делаешь, — выдохнула она, едва сдерживая слёзы. Но Арлекино не отпустила сразу. Лишь спустя несколько секунд — будто в последний момент осознав, что делает, — разжала пальцы. Запястье Фурины горело красным следом. Она прижала руку к груди, отступила назад. Тишина упала тяжёлым грохотом, и в ней слышалось только их дыхание.

Фурина прижимала к себе запястье, на коже которого уже проступал алый след. Слёзы предательски блестели в глазах, но она всё равно упрямо подняла голову. — Прости… я, наверное, опять всё сделала не так, — выдохнула она, глотая рыдания и стараясь улыбнуться, словно в этом было спасение. — Я не хотела тебя злить, честно. Я… я могу измениться, если ты скажешь, как. Только не отворачивайся от меня. Арлекино смотрела молча. В её взгляде не было ни жалости, ни нежности — лишь усталость. Она отвернулась, достала из шкафа свою чёрную куртку, медленно натянула её на плечи. — Куда ты?.. — голос Фурины дрогнул. Она шагнула вперёд, будто хотела схватить её за руку, но не решилась. — У меня дела, — коротко ответила Арлекино, даже не глядя в её сторону. Сумка глухо хлопнула молнией, шаги прозвучали в прихожей. — Подожди… пожалуйста, останься. Я всё исправлю! — сорвалась Фурина, но её слова ударялись о стену холодного молчания. Дверь закрылась. Резко, гулко. Фурина осталась одна посреди комнаты. С заплаканным лицом, с больным запястьем и с бессмысленным «прости» на губах, которое некому было услышать.

***

Квартира Коломбины встретила Арлекино приглушённым светом и запахом вина. Та сидела на полу, облокотившись на диван, с бутылкой в руке. Увидев Арлекино, улыбнулась слишком широко, как всегда — с той дерзостью, что раздражала и в то же время тянула. — Опять сбежала? — протянула она, протягивая бокал. — Или это ты меня решила развлечь сегодня? Арлекино молча забрала вино, сделала глоток. Коломбина засмеялась, и в этом смехе было что-то вызывающее. Они сидели долго, перебрасываясь обрывками фраз, смеясь громче, чем требовал повод. Бокалы пустели один за другим, бутылки ложились на бок. Коломбина всё чаще наклонялась ближе, её локоть скользил по колену Арлекино, её пальцы цепляли за рукав. — Ты слишком серьёзная, — прошептала она, глядя прямо в глаза. — С тобой иногда хочется… встряхнуть тебя. Она наклонилась и коснулась губами её губ — резко, дерзко. Арлекино не оттолкнула. Напротив, в этом грубом поцелуе она вдруг нашла выход для своей злости, для гнева, для усталости. Одежда мешала, алкоголь пульсировал в крови, и всё происходило быстрее, чем они могли подумать. Схватки, смех, спотыкание о диван, невнятные слова, которые тонули в поцелуях. Всё было резким, грубым — без нежности, только с жадным желанием заглушить то, что копилось внутри. Когда стало тихо, Коломбина закурила, откинувшись на спинку дивана. — Знаешь, — сказала она лениво, глядя на потолок, — ты всё равно вернёшься к своей девочке. Упрямая ты слишком. Арлекино молчала, прикрыв глаза. И только сжала зубы, будто оттого, что Коломбина снова оказалась права. Коломбина снова залилась низким смехом и рывком повалила Арлекино на диван. Их тела столкнулись с глухим стуком, и смех превратился в короткий стон, когда зубы заскрежетали о кожу. — Сильнее, — прошипела Коломбина, её ногти вонзились в плечи Арлекино. Арлекино сдавила её бёдра так, что та едва не вскрикнула от боли. В этом хвате не было заботы, только власть и злость. Каждое движение было грубым, резким, будто они обе пытались наказать друг друга и себя заодно. Одежда срывалась кусками — небрежно, рваными жестами, без желания задержаться. Кожа встречалась с кожей, горячая, пахнущая вином и сигаретами. Коломбина запрокинула голову, волосы рассыпались по подушке, её смех снова сорвался — уже хриплый, пьяный, почти истеричный. Арлекино накрыла её губы в поцелуе, который больше походил на укус. Их дыхание сбивалось, рвалось наружу, а движения становились всё более отчаянными. Их близость была не про ласку — про столкновение. Каждый рывок, каждый хват оставлял синяки, каждый стон гасился зубами и тяжёлым дыханием. Они двигались так, будто хотели вырвать друг у друга всё накопленное: злость, обиды, тоску. Ничего красивого, ничего нежного — только резкая, пьяная жадность. Когда наконец силы покинули их, Коломбина откинулась на диван, задыхаясь, с ухмылкой на лице. — Вот так… — выдохнула она, проводя ладонью по груди Арлекино. — Вся твоя холодность трещит по швам, когда ты рядом со мной. Арлекино не ответила. Она просто сидела рядом, тяжело дыша, и сжимала кулаки так, что побелели костяшки.

***

Фурина долго сидела на краю дивана, не включая свет. В комнате висела полутьма, только экран телефона раз за разом освещал её лицо. Сообщений от Арлекино не было. Сначала она злилась: мерила шагами комнату, бормотала вслух, что та не имеет права вот так уходить, хлопнув дверью. Потом злилась на себя — зачем наговорила лишнего, почему не смогла сдержаться, почему довела Арлекино до того взгляда, в котором читалась ненависть. — Я дура, — всхлипнула она и тут же сжала губы, будто боялась, что её кто-то услышит. В ванной Фурина плеснула на лицо холодной воды. Запястье горело, красный след от пальцев Арлекино никуда не делся. Она осторожно провела по нему пальцами и закрыла глаза. В груди защемило — не столько от боли, сколько от того, что эта боль была напоминанием о близости. Даже жестокой. Даже неправильной. Телефон снова лёг в ладонь. Она написала короткое «Прости». Удалила. Написала снова: «Я не хотела тебя злить. Вернись домой». И отправила. Ответа не было. Часы тянулись мучительно долго. Вино, оставшееся в шкафу, манило, но Фурина не открыла бутылку — боялась, что если напьётся, то напишет что-то глупое. И тогда Арлекино точно не вернётся. Она пыталась отвлечься: включила телевизор, пролистала соцсети, но в каждой мелочи виделась тень Арлекино. Даже в фильме о случайной паре — там, где героиня тоже ждала, пока кто-то придёт. — Она придёт, — шептала Фурина сама себе, уткнувшись лицом в подушку. — Она всегда возвращается. Но стрелки перевалили за полночь, а дверь всё так и не открылась. Слёзы хлынули внезапно, без сдерживания. Она свернулась клубком, обхватив подушку, и всхлипывала тихо, почти беззвучно, будто боялась, что стены осудят её за слабость. Перед тем как уснуть в мокрых от слёз простынях, Фурина снова нащупала телефон. Последнее сообщение выглядело жалко: «Я люблю тебя. Пожалуйста, вернись». Она нажала «отправить» и только после этого закрыла глаза. А в это время где-то в другой квартире Арлекино тушила чужую сигарету в пепельнице и молчала, глядя в потолок.

***

Будильник звонил трижды, прежде чем Фурина соизволила открыть глаза. Голова гудела — не от вина, а от бессонницы. Подушка всё ещё была влажной, и она машинально перевернула её на другую сторону, словно от этого можно было стереть вчерашнюю слабость. В комнате стояла тишина. Холодная, как насмешка. Фурина села на кровати и упрямо выпрямила спину. На запястье проступал тусклый след, синеватый, но она старательно отвела взгляд. В ванной включила воду на полную, смывая остатки слёз и чужой силы, что всё ещё будто жгла кожу. — Глупо, — сказала она своему отражению, разглядывая красные глаза. — Слишком глупо, Фурина. Она потратила полчаса на макияж, пока не вернула себе привычную маску: яркие губы, лёгкий румянец, блеск в глазах. Та самая девчонка, что умела смеяться громче всех и держать внимание на себе. Маска, под которой можно было спрятать всё остальное. Телефон молчал. Сообщение с признанием так и осталось непрочитанным. Фурина стиснула зубы и упрямо сунула его в сумку. — Ну и ладно. Я тоже могу обойтись, — пробормотала она, хотя сердце билось в груди так, что хотелось кричать. На кухне она заварила кофе и оставила кружку на столе — вторую, для Арлекино. Смешная привычка, от которой никак не могла избавиться: вдруг та всё-таки вернётся? Вдруг войдёт в дверь прямо сейчас? Прошло десять минут. Пятнадцать. Кофе остыл. Фурина встала, смахнула обе кружки в раковину и рассмеялась — слишком звонко, слишком резко. Смех разлетелся о стены и тут же вернулся эхом, от которого стало ещё пустее. Она схватила сумку, натянула пальто и вышла из квартиры, громко хлопнув дверью. Слишком гордая, чтобы признаться хоть кому-то, что её бросили одну на всю ночь. Слишком упрямая, чтобы признать — она ждала. А где-то в другой части города Арлекино медленно поднималась с дивана Коломбины, натягивая куртку. На её коже ещё оставались багровые следы чужих рук, и в голове звучал насмешливый голос подруги: «Ты всё равно вернёшься к своей девочке». Фурина шла быстро, почти не разбирая дороги. Холодный воздух резал горло, но это было лучше, чем оставаться рядом с Арлекино, рядом с её гневом и тяжёлой рукой. Она чувствовала, как пальцы всё ещё ноют от грубого захвата, как в груди распирает боль, не столько физическая, сколько душевная. Она не знала, куда идёт, пока ноги сами не привели её к знакомому месту — к дому Нёвиллетта. Его свет в окне всегда значил одно: он там, не спит, готов выслушать. Фурина постучала нерешительно, будто боялась, что в последний момент не хватит духу. Дверь открылся почти сразу — он ждал её. В его взгляде не было ни удивления, ни лишних вопросов. Только спокойная, тяжёлая тишина и та самая безусловная забота, которая ломала последние остатки её выдержки. — Что случилось? — спросил он тихо, давая ей возможность отвести глаза и солгать. Но она не солгала. Вместо ответа Фурина просто шагнула вперёд, в его тепло, и обняла его крепко, судорожно, будто пыталась найти в этом объятии хоть немного опоры. Нёвиллетт не задавал вопросов. Он молча накрыл её плечи рукой и закрыл дверь, будто отрезал её от всего, что могло её ранить. Минуты тянулись. Фурина сидела, вжавшись в спинку кресла, укрытая пледом, а он наливал чай — как всегда, по всем правилам, медленно и размеренно. Её дыхание постепенно выравнивалось, и только глаза выдавали в ней ту бездну, в которую она едва не сорвалась. — Я устала, — наконец сказала она хрипло, с трудом выдавливая слова. — Устала доказывать, что со мной можно… что я не только бремя. Нёвиллетт поставил чашку перед ней, присел рядом и кивнул: — Ты никогда не была бременем. Но если ты это забыла… я буду напоминать столько раз, сколько понадобится. И тогда Фурина впервые за вечер позволила себе улыбнуться — устало, криво, но искренне. Она знала, что завтра придётся вернуться в реальность, встретить Арлекино и снова пройти через её бурю. Но в эту ночь рядом с Нёвиллеттом она могла хотя бы на время почувствовать себя в безопасности.

***

Фурина долго отнекивалась, когда Невиллет предложил ей переночевать в его доме. Она пыталась улыбаться, держать видимость лёгкости, но изящный голос её дрожал, а руки не знали, куда себя деть. — Я не хочу обременять… — начала она, но Верховный судья лишь строго посмотрел на неё поверх очков. — Обременять — это когда человек требует лишнего. А ты, Фурина, просто устала. Это естественно. Он не оставил ей шанса на отказ. В его доме — просторном, сдержанном, где каждый уголок дышал порядком, — ей отвели одну из свободных комнат. Белые простыни, тяжёлые занавеси, тёплый свет лампы. Всё будто призвано успокаивать. Но едва она осталась одна, пустота комнаты начала давить на неё. Фурина долго ворочалась, сжимая подушку, стараясь выстроить в голове ровные мысли. Но стоило прикрыть глаза, как её догнали образы. Сначала — Арлекино, её профиль в полутьме. Но в следующем миге её черты менялись, и она отворачивалась — холодная, чужая, уходящая к другой женщине. Фурина срывалась с места, тянула руки, звала, но голос глох в пустоте, а Арлекино даже не оборачивалась. Она проснулась в холодном поту. Вторая ночь принесла другой кошмар. На этот раз Арлекино смеялась, держала за талию кого-то — смутный силуэт, но женский. Смеялась тем смехом, который Фурина когда-то считала своим сокровищем. И Фурина снова рвалась вперёд, но ноги вязли, как в болоте. Стоило ей почти коснуться плеча Арлекино — та растворялась в воздухе, оставляя после себя только запах табака и чужих духов. Фурина вскрикивала, вскакивала, хваталась за горло, будто там застрял крик. Её дыхание сбивалось, а из глаз лились слёзы. На третью ночь, когда кошмар повторился, дверь её комнаты приоткрылась. — Ты не спишь? — тихо спросил Невиллет. Его голос звучал мягче, чем обычно. Фурина поспешно вытерла глаза, отвернувшись. — Всё хорошо… — пробормотала она, но слова вышли жалкими, надломленными. Судья не стал допрашивать. Просто оставил дверь открытой и сказал: — Если снова станет страшно, знай, что ты не одна. И, когда Фурина вновь закрыла глаза, ей действительно стало чуть легче. Но от кошмаров это её не избавило. Они возвращались каждую ночь — с разной жестокостью, но неизменно с одной темой: Арлекино бросает её. Арлекино изменяет. Арлекино отнимают. Фурина просыпалась с таким чувством, будто сердце её всё время держат в тисках.

***

Арлекино сидела на краю постели, босые ступни упирались в холодный пол, а в руках она вертела так и не потушенную сигарету. Дым тянулся к потолку, но её мысли были где-то далеко — там, где уже несколько дней не появлялась Фурина. Сначала Арлекино пыталась убедить себя, что у девочки просто накопились дела, что она осталась у кого-то из знакомых. Но теперь… теперь её сердце сжималось от тревоги. Она слишком хорошо знала характер Фурины, чтобы верить в такие оправдания. Вздохнув, она взяла телефон. Долгие секунды глядела на экран, решаясь. Внутри боролись гордость, привычка к молчаливому ожиданию и тот назойливый голос, что шептал: напиши. иначе можешь потерять её навсегда. Пальцы медленно набрали сообщение: "Где ты? Уже несколько дней дома пусто без тебя." Она не стала добавлять ни злости, ни упрёков. Только это. Телефон остался лежать рядом, а сама Арлекино, упершись локтями в колени, уронила голову в ладони. Ей было слишком непривычно чувствовать себя вот так — ждущей, сомневающейся, почти отчаянной. Фурина в который раз переворачивалась на постели в гостевой комнате Невиллетта. Сон не шёл. Каждый раз, когда веки смыкались, из тьмы поднимались кошмары: Арлекино отворачивается от неё, уходит в чужие объятия, смеётся — открыто, нарочито, будто нарочно причиняя боль. Фурина вскакивала, хваталась за горло, где будто до сих пор горели следы зубов, и тяжело дышала, не в силах отделить сон от реальности. Невиллетт, заглянувший на шум, молча протянул ей стакан воды и позволил оставаться у себя. Но в его присутствии она чувствовала себя ещё более неловко, будто вся её слабость стала явной, видимой со стороны. Она сидела на краю постели, прижимая колени к груди, и глядела в темноту. Мысли возвращались к дому — к их дому. «Что она делает сейчас? Спит ли одна? Или… нет…» — от этих картин её передёргивало, она до боли сжимала пальцы. В тишине комнаты вдруг тихо пискнул её телефон. Экран осветил полумрак — сообщение от Арлекино. - «Где ты? Уже несколько дней дома пусто без тебя.» Фурина застыла. Сердце гулко ударилось о рёбра. Она не знала — радоваться ли, что та вспомнила о ней, или злиться на холодность, на то, что не спросила, как она, не сказала ни слова о том, что скучала. Пальцы зависли над клавиатурой. В висках стучало.