I still keep the wish I left behind

— Послушай, как бы я ни ценила твоё стремление закончить монтаж документального фильма как можно скорее, мне было бы куда приятнее, если бы ты ушёл домой пораньше, — в сотый раз за эту неделю пожурила его Миён. Почти полночь, а Сынмин всё ещё работает. — Ты же понимаешь, что я пошутила с двухнедельным сроком? Если чувствуешь, что не справляешься, нельзя так себя загонять. — Со мной всё в порядке, — ответил он и снова перемотал одну и ту же сцену, чтобы обрезать и переставить её. — Мин, что с тобой? Я ведь тебя знаю, и это на тебя не похоже, — обеспокоенно спросила она, обняв Сынмина, но тот не ответил на её объятие. — Я просто хочу поскорее закончить этот проект. У тебя уже есть для меня следующая работа? — Я думала дать тебе короткий отпуск после того, как ты закончишь… — Нет, — перебил он её. Ему не хотелось отдыхать. Он хотел думать только о работе и больше ни о чём. Уже неделю он жил так и чувствовал себя… нормально. Даже отлично. Спал он не больше пяти часов в сутки, но усталость помогала отвлечься от личных проблем. — Всё в порядке. Я могу продолжать. Более того, если сможешь найти для меня проект подальше отсюда, я буду благодарен. Миён крепко обняла его, поглаживая по волосам и уверяя, что он может ей доверять. Если захочет поговорить — она всегда рядом. Но Сынмин снова настаивал, что с ним всё в порядке и отдых ему ни к чему. Она не стала давить и протянула ему ключ, чтобы он закрыл офис после работы. Он поблагодарил её и снова опустился в кресло. Ему нравилось оставаться в офисе по ночам. Там было тихо, почти уютно. Он мог побыть один и отвлечься работой. Когда телефон подсветился от уведомления, он машинально посмотрел на экран. «Мой большой кот отправил тебе фотографию». Сынмин секунду колебался, прежде чем открыть чат с Минхо, но в итоге просто стёр уведомление, чтобы не отвечать на очередное сообщение лучшего друга. Он не мог. Не сейчас. За последнюю неделю он уже проигнорировал не меньше тридцати сообщений от Минхо и хотел продолжить в том же духе — слишком слабо сердце, чтобы справляться с этим. Помимо того, что больно видеть, как его лучший друг влюбляется в другого, он ненавидел себя за трусость. В памяти вновь и вновь прокручивался тот день, когда он почти признался Минхо, — и всякий раз он жалел, что не сделал этого. Если бы решился поцеловать Минхо и признаться, что он вовсе не асексуален и не аромантичен, они могли бы провести весь день вместе. Нужно было лишь написать Джисону, что встречу придётся перенести. И тогда… Минхо был бы его. Если бы только Сынмин оказался смелее. *** Сынмин закончил работу над фильмом в рекордные сроки и отпраздновал с Миён и Шухуа перед их отъездом за границу. Как и обещала, Миён достала для него новый проект — на острове Чеджу. Он собрал вещи и уехал, оставив позади болезненные воспоминания. Было приятно оказаться подальше от всего, что напоминало о Минхо. Но в отчаянии забыться Сынмин стал безрассуден: начал больше пить и почти каждую ночь ходил в клубы, чтобы привести в постель очередного мужчину. Ирония заключалась в том, что, открыв чат с Минхо впервые за несколько недель, первым сообщением он увидел фотографию: Минхо и Джисон на пикнике, с подписью — «Сегодня такая хорошая погода, жаль, что тебя нет рядом, Сынмин-ши. Пожалуйста, перезвони. Я скучаю». Сынмин безрадостно усмехнулся и ответил одним лишь значком «палец вверх», после чего снова отправился в клуб и пил до рассвета. Минхо продолжал писать и звонить, умоляя его ответить, но Сынмин не хотел. Его лучший друг нашёл любовь в другом, и, значит, его собственное чувство было ничтожно. Он провёл на Чеджу месяц, почти не отвечая друзьям, пока не опустился на самое дно и не совершил ошибку. Он знал, что незащищённый секс опасен, но ему было всё равно — до тех пор, пока через неделю он не заболел. С Миён, находящейся за границей, и Минхо, который сам был причиной мучений, Сынмин позвонил Чану. Когда он пришёл к нему домой, глаза были красными, нос распухшим — ясно, что он плакал часами. Чан без колебаний заключил его в крепкие объятия. Он позволил Сынмину остаться, заботился о нём, усадил рядом на диван, обещая извиниться перед Феликсом за то, что отнял у него бойфренда. Но причину его боли Сынмин так и не назвал. Чан не настаивал — дождался, пока тому станет лучше и он соберётся уходить. — Ты ведь понимаешь, что не сможешь вечно носить эту маску? — мягко упрекнул Чан, и Сынмин отвёл взгляд, явно смутившись. — Я не прошу тебя всё выложить, но умоляю: выпусти то, что так давит на сердце. — Боюсь, это тайна, которую я унесу с собой в могилу, — пробормотал он, избегая его взгляда. — Хорошо. Не говори мне или кому-то ещё, — ответил Чан раздражённо, с трудом удерживаясь, чтобы не врезать ему ради встряски. — Но тогда иди к психотерапевту. А если и там не хочешь говорить, то хотя бы пиши. — Что писать? Документалку о своей жалкой жизни? — с кривой усмешкой отозвался Сынмин, но Чану было не до смеха. — Напиши стихотворение, письмо или хоть чёртов эротический рассказ — но выпусти наружу всё, что заставляет тебя чувствовать себя так паршиво. — Я не… — У тебя красивый голос. Попробуй выразить свои чувства песней. И он последовал совету. Сынмин начал писать тексты и учиться игре на пианино, записал песню на ту самую мелодию, что звучала в его голове ещё со школы. Когда всё было готово, он спрятал диск на чердаке рядом с первым любовным письмом Минхо, которое так и не решился ему вручить. Похоронив чувства в самом себе, он вновь сблизился с друзьями, и жизнь постепенно вошла в привычное русло. Он начал чувствовать себя снова человеком. Годы спустя Джисон сделал Минхо предложение, и тот ответил согласием. На этот раз новость Сынмин воспринял спокойнее — рядом с ним были Чан и другие друзья, и он даже начал помогать с подготовкой к свадьбе. Когда Джисон попросил его стать шафером, он согласился, задаваясь лишь вопросом, когда его сердце окончательно сломается и можно ли этому хоть как-то помешать. *** — Я, Ли Минхо, обещаю всегда быть рядом с тобой, — голос Минхо был мягок. Он всегда был таким, но сейчас, произнося клятвы перед самыми близкими людьми, звучал ещё нежнее, словно утренний ветерок — тёплый и ласковый. — Я буду держать твою руку в радости, в горе и в самые тяжёлые моменты, потому что не представляю своей жизни без тебя. Что бы ни случилось, я обещаю всегда быть рядом. Минхо улыбнулся, мягко сжимая руки своего жениха. Для остальных жест казался невинным, но Сынмин едва сдержал усмешку: он знал, что Минхо буквально умирает от смущения. Уши и шея его горели самым ярким румянцем, который Сынмин когда-либо видел. С детства Минхо легко краснел, но никогда так сильно. Это было мило. Сынмину с трудом удавалось соблюдать протокол и не броситься к нему в объятия, чтобы поцеловать. Приходилось ждать, пока распорядитель даст разрешение. — Я обещаю говорить с тобой о своих чувствах, ведь я знаю, как ты ненавидишь, когда я всё загоняю внутрь. И обещаю слушать, прежде чем начинать спорить. На этот раз Сынмин рассмеялся вслух вместе со всеми. Ему хотелось ответить, что это нормально, что и сам он чаще всего подавляет чувства. Хотелось сказать, что именно Минхо надо учиться слушать прежде, чем спорить, иначе любой брак обречён. Но он знал: прерывать нельзя. Надо соблюдать глупый протокол. — Я обещаю делить с тобой смех и тишину. Мы будем наслаждаться счастливыми мгновениями вместе, но я понимаю, что будут и такие времена, когда мы не сможем терпеть друг друга. Но несмотря на трудности, я обещаю никогда не причинять тебе боли. Сынмин кивнул, впервые за долгое время искренне соглашаясь с Минхо. Да, иногда они не могли находиться в одной комнате, не начав ссориться, но с усилием могли справиться. Он был в этом уверен. Минхо глубоко вздохнул, выпустил руку жениха и достал из кармана бумажку. Сынмин закатил глаза на эту «непрофессиональность», но Минхо бросил на него предупреждающий взгляд, вынуждая замолчать. — И, наконец, я обещаю любить тебя таким, какой ты есть. Ты добрый и талантливый, но в то же время жесткий и неловкий. Ты красив и силён, но можешь быть уродливым и хрупким. Ты громкий и уверенный, но я знаю, что внутри ты застенчив и тревожен. И всё равно я люблю тебя. Я люблю всё хорошее и плохое в тебе и обещаю — от всего сердца — любить тебя всегда, до самой смерти. Чан, шафер Минхо, не сдержал рыданий. Он поспешно извинился и поднял глаза к небу, чтобы слёзы не потекли. Феликс обнял его сзади, глядя на жениха с любовью. Сынмин же с притворным отвращением скривился от этой показной нежности, но в глубине души его согревали слова единственной любви всей его жизни. Чонин, распорядитель свадьбы, без церемоний хлопнул Сынмина по шее, вынуждая вести себя прилично. Тот недовольно фыркнул, будто возмущённый тем, что его заставляют венчать двух самых близких друзей, хотя на самом деле сиял от счастья, видя, что их маленькая компания всё-таки нашла своё счастье. — Спасибо, Минхо-хён. А теперь послушаем клятвы другого жениха. Сынмин посмотрел прямо в глаза Минхо. Все слова застряли в горле, мысли исчезли — только одна мысль о том, чтобы признаться в любви вслух. Но он не мог. Он репетировал это тысячу раз, и всё равно сейчас не мог вымолвить ни слова. Неужели он испортит свадьбу вот так, одним молчанием? Нет. Он отказывался позволить этому случиться. Он прочистил горло и, уже готовясь раскрыть рот, услышал: — Я, Хан Джисон, обещаю любить и уважать тебя до конца наших дней. Сынмин покраснел и опустил взгляд в пол. Верно. Это свадьба Минхо, но не его. Он шафер Джисона и должен вести себя соответственно. Сынмин делает шаг в сторону, чтобы видеть голову Джисона. Ему нельзя снова теряться в глазах Минхо, иначе он сделает то, о чём пожалеет. Джисон отпускает руки Минхо и достаёт свои клятвы, наспех написанные на чеке от смокинга. Сынмин слишком хорошо помнит этот момент, ведь как шафер он сопровождал его за костюмом, и едва оплата прошла, Джисон одолжил ручку и начал набрасывать слова. Он был спонтанен и талантлив — его клятвы звучали безупречно. Это был импульс, но безупречный. — Я обещаю любить тебя, как огонь. Я сожгу твои комплексы и обниму тебя в пламени моей любви. Я обещаю любить тебя страстно, во всех смыслах этого слова, — Джисон игриво поводит бровями, заставляя Минхо фыркнуть, но Сынмин знает: втайне ему это нравится. Да, именно такую страстную любовь Минхо любит. Его переполняют глубокие чувства, и холодные, сдержанные объятия, которые мог предложить Сынмин, никогда его не удовлетворяли. Так было всегда. Джисон — это огонь, а Сынмин — лёд. И если существует неправильный способ любить Минхо, то это — холодность. Сынмин знает это слишком хорошо. — Но я также обещаю любить тебя, как вода. Я буду бережен с твоим сердцем и убаюкаю тебя мягкими волнами, когда ты почувствуешь, что тонешь в море. Я смою твои слёзы дождём и поцелую твои губы солнечными лучами, пока шторм в твоей жизни не утихнет. Сердце Сынмина болезненно сжалось от этих слов. Неужели именно этим Минхо готов довольствоваться? Провести всю жизнь в таких удушающих чувствах, пока не погибнет под их тяжестью? Правда? — Боже мой, Джисон. Извини, я не могу сдержаться, — Чан поспешно извинился, пряча лицо в шею Феликса и плача ещё сильнее. Феликс ласково похлопывал его по спине и, встречая смертельный взгляд Минхо, улыбался своей самой мягкой улыбкой. Минхо вздохнул, вернув внимание к Джисону и закатив глаза. — Это твоя вина. Я же говорил, что Чан расплачется. — А как это моя вина, что ты выбрал такого плохого шафера? — фыркнул Джисон, отступив и обняв Сынмина за плечи. — Вот посмотри на моего. Он лучший. Сынмин бы не согласился. Идеальный шафер не стал бы мечтать о том, чтобы увезти жениха и обвенчаться с ним где-нибудь подальше от Кореи. Идеальный шафер радовался бы счастью друзей. Но Сынмин — нет. Минхо вскинул бровь, мельком посмотрев на Сынмина, и тут же вернулся к Джисону. Да, так оно и было всегда. Он лишь фоновый персонаж в истории любви Минхо. — Его же минуту назад чуть не вырвало, когда услышал мои клятвы. Это пример хорошего поведения? — Давайте будем честны, нам нужны друзья получше. Но из всех он всё равно лучший, — Джисон крепко сжал Сынмина, глядя на него своими сияющими глазами-оленёнка. — Правда, Сынмо? Сынмину едва хватало воздуха. Смокинг душил его… или, может, это не одежда, а раскалённая кожа вызывала такой дискомфорт. Ему было жарко и тяжело. Он хотел покончить с этими натянутыми улыбками и дружескими похлопываниями. Хотел уйти домой и утонуть в саможалости, потому что, как бы ни было ему больно, счастливая улыбка Джисона делала его мир цельным и полным. Сынмин устал, но понимал: даже если он выберет другой путь, или сотню других путей, все они приведут к этому моменту. Потому что для Джисона всегда был Минхо. А для Минхо — всегда Джисон. — Я вообще-то первый должен жаловаться на друзей. Если уж искать жертв, то я тут главный, — пошутил Сынмин, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей. Он справится. Осталось десять минут. Его сердце может сломаться от боли — ничего. Он выдержит. Но он не выдержит, если эта церемония не закончится скорее. — Да пошёл ты, Ким Сынмин! — Чанбин швырнул в него пригоршню лепестков. Сынмин понял: Чанбин тоже был плохим выбором для роли «цветочника». — Ты можешь, пожалуйста, не материться во время записи, кусок дерьма!? — зашипел Хёнджин, отчего Чонин прыснул от смеха. — А это разве не считается ругательством тоже? — Придурок, — Феликс ткнул в него пальцем и рассмеялся. — Записывать это вообще обязательно? — недовольно проворчал Минхо, раздражённый хаосом, что его друзья устроили прямо на свадьбе. — Я не знаю. Спроси у Сынмина. Он же режиссёр. А я всего лишь его ученик, — гордо заявил Хёнджин, подняв камеру так, как его учил Сынмин. — Тогда просвети нас, мистер Режиссёр, — с притворным интересом обратился Чанбин. — Зачем мы снимаем весь этот бардак? — Мы вообще-то должны снимать самый важный день в жизни наших друзей. Но вы, мягко говоря, не слишком помогаете, — Сынмин обвиняюще ткнул пальцем в старшего из них. — Во-первых, Чан ведёт себя хуже фонтанчика. — М-м… изви-ини, — прорыдал тот жалобно, не переставая рыдать. — Во-вторых, Феликс вообще-то не должен там стоять. Он должен был выйти в кадр только после того, как Чонин позвал бы его с кольцами. — Но Чонин так долго тянет! И я не хочу пропустить свой выход! — запротестовал Феликс, надул губы. От этого выражения лицо Сынмина смягчилось. Вот это было хорошим отвлечением. Такой хаос ему был нужен. Он мог черпать силы в этой глупости друзей, прежде чем снова утонуть в печали. — Я тяну, потому что ты не умеешь молчать дольше двух минут! — возмутился Чонин, вскинув руки. — И вообще, это Минхо-хён и Джисон-хён так долго тянули со своими клятвами, так что вините их! — Вот именно! Вы и так любите друг друга до безумия, мы поняли. Может, уже хватит? — проворчал Чанбин, глядя на пару с теплом. — Я один выполняю свою роль идеально, и уже устал. — Да ну? — усмехнулся Сынмин, показав на полупустую корзину с лепестками. — Ты должен был осыпать ими женихов, а не есть их. — Я их не ем, блин! — А зачем тогда у тебя их ещё столько? Приберёг на потом? — при этих словах Чанбин показал средний палец и снова швырнул в него лепестки. — А я как? Я хорошо справляюсь, правда, Сынмин-а? — с довольной улыбкой спросил Хёнджин. Но, увидев его гримасу отвращения, закатил глаза и отвёл камеру. — Да пошёл ты. Почему бы тебе самому не снять? Ты же режиссёр сотни документалок, зачем тебе вообще просить меня? — Потому что он мой шафер! — вмешался Джисон, повысив голос. — Я хотел, чтобы он был частью записи, а не прятался за объективом. — Давайте уже закончим. Я начинаю жалеть, что пригласил вас всех на нашу частную церемонию, — недовольно сказал Минхо, и Джисон тут же бросился ему на шею, крепко обнял и уткнулся головой в плечо. Сынмин посмотрел на них и изобразил улыбку. Каково это — вот так обнять Минхо? Тепло ли это? Похоже ли это на возвращение домой? Он не мог перестать думать. — Говоришь так, будто это ты нас пригласил, — Чонин скрестил руки и бросил вызов Минхо взглядом. — Все же знают, что это Джисон-хён уговорил тебя устроить маленькую церемонию для нас. Если бы всё зависело от тебя, ты пригласил бы только Джисона. — А разве меня можно винить? Вы ужасно раздражаете, — Минхо погладил Джисона по голове, и тот продолжал лежать на его плече. Сынмин прикусил щёку до крови. Прекрасно. Просто прекрасно. — Ладно! Давайте закончим и пойдём есть, — оживлённо сказал Джисон, поправив стойку Минхо и Чонина, заставив Чана хоть немного успокоиться и проверив, чтобы Хёнджин снимал. — На чём я остановился? — он перечитал свои клятвы, пока не нашёл нужное место. — Ах да. Я обещаю быть терпеливым и давать тебе пространство, когда оно тебе нужно. Но я также обещаю ставить тебя на место, если ты станешь слишком командовать или раздражать. Минхо тихо рассмеялся, мягко сжимая его руки и гладя костяшки пальцев. Сынмин отвернулся от этого жеста, сцепил свои руки и машинально провёл пальцами по собственным костяшкам. Это ведь должно быть приятно, правда? Почему же он ничего не чувствует? Может, если бы это делал Минхо, было бы иначе?.. — Закончил? — спросил Чонин, дождавшись кивка Джисона. — Наконец-то! — пробормотал он себе под нос и сразу получил убийственный взгляд от Минхо. Наконец-то это почти закончилось. Сынмин выдохнул. Он справится. Всего пять минут — и всё будет позади. Пять минут, чтобы позволить себе грезы о мужчине, которого у него никогда не будет. Если бы они с Минхо женились, были бы они сейчас здесь, в этом поле с ромашками весной? Скорее всего, нет. Это была романтичная прихоть Джисона. Официальная свадьба пройдёт зимой, когда смогут собраться все родственники, но Джисон настаивал: он не хотел ждать и мечтал сначала обвенчаться в узком кругу, а потом устроить большую вечеринку. Минхо никогда не умел ему отказывать, вот и согласился. Если бы это была свадьба Сынмина, он планировал бы всё за год. Избежал бы неудобств и подарил Минхо праздник, которого тот заслуживает: безупречный и лучше этого. Но был бы он романтичным? Принял бы его Минхо? — Феликс, можешь принести кольца? — спросил Чонин, и Феликс с восторгом достал из кармана бархатную коробочку. Младший взял её, но тут же уронил на землю. В панике он нагнулся искать её в ромашках, ударившись коленом о камень. Джисон расхохотался и крепче сжал руку Минхо, чтобы тот не убил никого на месте. Но Минхо даже не смотрел на Чонина, ползавшего по траве в поисках коробочки. Нет, он смотрел на улыбку Джисона. Всматривался в его лицо так, словно не верил в собственное счастье. Сынмин был к этому привычен. Привычен к тому взгляду, что всегда предназначался только Джисону. И, как всегда, сердце разрывалось на части. Потому что Сынмин мог прожить сотню жизней и всё равно никогда не заслужил бы этой прекрасной улыбки. — Хорошо! Нашёл! — Чонин поднимается на ноги и протягивает им серебряные кольца. — Ли Минхо-хён, принимаешь ли ты Хан Джисона-хёна своим возлюбленным мужем и соулмейтом? — Соулмейтом? — переспросил ошарашенный Сынмин. Он правильно расслышал? Разве клятвы так звучат? Он не знает точного слова, которое должен был использовать Чонин, но совершенно уверен — уж точно не соулмейт. — Да? Я попросил Чонин-а вставить это в его речь. — Джисон поворачивается к нему с тревожными глазами. — Это слишком? Нужно переписать для записи? Чёрт. Сынмин поклялся себе, что не станет создавать проблем. Он качает головой и улыбается. Верно. Он должен молчать и изображать улыбку. Он справится. — Нет. Не переживай, Джисон-а. Я просто удивился, вот и всё. К тому же, если мы будем переснимать до идеала, это затянется на вечность. — Сынмин мягко гладит его по голове, поправляя пушистые кудри. Он такой красивый и добрый. Сынмин не может его ненавидеть. Никогда не мог и не сможет. Любить Джисона — неизбежно. Даже если он отнимает у него счастье, Сынмин всё равно не может его ненавидеть. — Продолжай. Нет с этим никаких проблем. Это слово тебе подходит. — Спасибо. — Джисон светится от ответа, протягивая руку, чтобы Минхо взял её, а у Сынмина перехватывает горло. Вот он. Момент, которого он страшился долгие годы. — Итак, как я говорил: Ли Минхо-хён, принимаешь ли ты Хан Джисон-хёна своим возлюбленным мужем и соулмейтом? — Да. — Минхо подмигивает любимому и целует его костяшки пальцев, прежде чем надеть кольцо. Минхо. Его Минхо женится. Сынмин не может дышать. Он не чувствует сердцебиения. Он не выдержит. Он не может. — А ты, Хан Джисон-хён, принимаешь ли ты Ли Минхо-хёна своим мужем и спутником души? — продолжает Чонин так, будто Сынмин не стоит на грани безумия. — Да, — отвечает Джисон без колебаний и целует палец Минхо, прежде чем надеть ему кольцо. Он такой нежный. Слишком нежный для Минхо. Он идеален. О нет. Сынмина тошнит. Почему не он? Почему он не может любить Минхо так, как тот заслуживает? — После всех ваших признаний в любви и бесконечных клятв силой, данной мне, я объявляю вас мужьями. — Чонин довольно улыбается своей реплике, но Минхо слишком занят взглядом в глаза Джисону, чтобы возразить. Чёрт. Чёрт, нет. Сынмин не выдержит. Он клялся себе, что не устроит сцену, но это слишком. Это выше его сил. Он вот-вот потеряет сознание. Его ногти впиваются в ладони так глубоко, что больно, но теперь он боится, что этого недостаточно, чтобы удержать сердце от безумия. Осталось потерпеть ещё минуту. Его мучение почти окончено. — Теперь вы можете поцеловать жениха, — произносит Чонин с гордой улыбкой, и Джисон мгновенно бросается к Минхо, целуя его в губы с пылом. Минхо отвечает на поцелуй, затем отстраняется лишь настолько, чтобы ещё раз взглянуть в глаза Джисону, и мягко целует его в щёку. — И, наконец, для меня честь представить вам господина и господина Ханов! Чанбин взлетает в воздух с корзиной, высыпая остатки лепестков, и запрыгивает в объятия Хёнджина. Чан заключает Минхо и Джисона в объятия, заливая их костюмы слезами. Феликс хватает Чонина и тащит его туда, где всё ещё ошеломлённый Сынмин, чтобы объединиться в общий групповой объятии. Они кричат и прыгают, пока не устают. Они обнимают друг друга и бегут к припаркованным машинам готовить еду для новобрачных — домашнее барбекю. Чанбин и Хан устанавливают музыкальное оборудование и спорят о первой песне, пока Чан и Минхо готовят еду. Чонин и Феликс танцуют под первую композицию, а Хёнджин утягивает Сынмина на танец под вторую. Все смеются. Они счастливы. Сынмин ведёт себя как обычно. Говорит правильные вещи, шутит и делает сотни фотографий. Он улыбается и помогает убирать, когда трапеза окончена. Он прощается со всеми, прежде чем подойти к паре. Джисон сияет. Он словно пружинка, что не может усидеть на месте. Он крепко обнимает Сынмина и благодарит его за всё. Сынмин невольно думает, не имеет ли он в виду их первый документальный фильм, где встретил Минхо, но не спрашивает — слишком устал. Он не хочет больше о них думать. Сынмин мягко целует Джисона в щёку и взъерошивает ему волосы. Тот смеётся и снова заключает его в объятия, а потом убегает к Феликсу, оставляя Сынмину время наедине с Минхо. Джисон такой добрый, такой идеальный. А вот Сынмин — нет. — Спасибо, что пришёл, Сынмин-а. — Минхо протягивает руки, обнимает его, и Сынмин похлопывает его по спине. Они отступают, и Сынмин в шутку советует ему предохраняться в медовый месяц, ведь они слишком незрелые, чтобы заводить детей. Минхо усмехается и закатывает глаза. — Просто завидуешь. «Да, завидую» — думает Сынмин, но не говорит этого. Вместо этого он поднимает средний палец и, прежде чем уйти, с любовью, которую хранит в сердце, произносит: — Счастливой тебе жизни, Минхо. Минхо улыбается, представляя счастье, что ждёт его впереди. Жизнь, которой Сынмин не разделит с ним. — И тебе. Сынмин садится в машину, машет друзьям в последний раз, заводит двигатель и больше не оглядывается. *** Сынмин едет домой без музыки, без радио и без телефона, подключённого к aux. Он даже не опускает окно. Открыв дверь, делает глубокий вдох. Он чувствует себя разбитым, но не так, как ожидал. Когда он понял свои чувства к Минхо, то ужасался дня, когда его драгоценный кот встретит кого-то другого. Он проклинал будущего парня Минхо, потому что в глубине души знал — Минхо никогда не будет встречаться с ним. Но когда появился Джисон, всё изменилось. Сынмин не мог вынести вида Минхо с другим, но оставался рядом, потому что отказывался сдаваться. Когда Минхо расстался с Джисоном, Сынмин подумал, что всё изменится. Он относился к Минхо правильно и верил, что теперь тот сможет полюбить его. Но он упустил идеальный момент признаться, и когда отчаянно пытался бороться за его сердце, было уже поздно. Он снова и снова прокручивал в голове «что если» и мечтал вернуться в прошлое, чтобы всё исправить. Спустя годы, когда распространилась новость об их помолвке, Сынмин впал в депрессию. Он терял Минхо и не мог ничего сделать. Ему казалось, что всё, что они пережили вместе, было зря, и он не мог сдержать слёз в одиночестве. Он ожидал того же и после свадьбы. Он запасся платками, мороженным и пивом, чтобы справиться с тоской. Утром он дрожал от тревоги и молился заболеть, лишь бы избежать неизбежного. Вся церемония была адом. Пот градом катился по спине, сердце колотилось безумно. Но когда Минхо и Джисон поцеловались и стали мужьями, он не почувствовал ни злости, ни горечи. Только умиротворение. Теперь, дома, Сынмин кладёт руку на сердце, поражаясь ровному ритму. Он глубоко вдыхает и впервые за годы не ощущает мерзкого комка в горле. Сначала хихикает тихо, потом смеётся громче, почти истерически, и достаёт телефон, чтобы набрать номер. Вот оно. Свобода? *** — Люди просто так не исчезают! — Хёнджин размахивает руками, в отчаянии. Он бесконечно кружит по кухне, грызёт ногти и стонет каждый раз, когда кто-то сообщает, что новостей нет. Они договорились собираться каждое первое воскресенье месяца, когда у всех выходной, чтобы обменяться хоть какими-то вестями о Сынмине, но до сих пор никто не преуспел. — Тебе нужно успокоиться, иначе ты всех нас заведёшь, — цокает Чан и протягивает ему чашку зелёного чая. — Чаю? — Нет! Никакого чая, чёрт возьми! Я хочу, чтобы Сынмин вернулся! — выкрикивает он, закрывая лицо дрожащими руками. Из всех, кто его потерял, именно Хёнджин страдает сильнее остальных. — Хёнджин-а… — Джисон подходит сзади и обнимает его, мягко покачивая из стороны в сторону. — Я знаю, ты на взводе, но… — Нет. Я уже не на взводе. — Он усмехается холодно, не отталкивая, впрочем, Джисона, и тот обнимает его крепче. — Я был на взводе через месяц после того, как Сынмин перестал выходить на связь. А сейчас, спустя больше года без него, я уже близок к безумию! Джисон вздыхает, слёзы наворачиваются на глаза. Сынмин, его друг с детства, исчез год назад, не оставив ни малейшего следа. Сначала никто не волновался. Они решили, что он просто взял паузу в работе и отправился отдыхать куда-нибудь тихо и дорого, потому что для красивого и обеспеченного мужчины за тридцать это было нормально. К тому же, он и раньше исчезал на недели, не отвечая на сообщения, заявляя, что «не собирается возиться с их ерундой». А потом внезапно появлялся во вторник с пиццей и пивом, собирая всех у Чана. Но на этот раз всё было иначе. Сынмин исчез — и больше не вернулся. Они поняли, что дело плохо, когда он не пришёл на день рождения Чанбина. На следующий день все бросились его искать. Чан и Чанбин колесили по Корее и даже слетали на Чеджу — безрезультатно. Феликс и Чонин создали аккаунты на всех возможных соцсетях, надеясь найти его под вымышленным именем или на свежих фото, но ничего не нашли. Минхо связался со старыми общими знакомыми — никто его не видел. Джисон обратился в полицию, но там не помогли. Сынмин был взрослым мужчиной, у него не было врагов или угроз, и дело сразу закрыли. Хёнджин же был последним, кто говорил с ним перед исчезновением, и теперь он чувствует себя виноватым, что не удержал его. Похоже, Сынмин уволился с работы через неделю после свадьбы Минхо и Джисона, и тогда Хёнджин написал ему: всё ли в порядке. — Не волнуйся за меня, Хёнджин-а. Со мной всё будет хорошо. — Вот что он ответил, а Хёнджин назвал его дураком, но ничего больше не спросил. — Мне следовало позвонить ему. Мне нужно было спросить, в порядке ли он! — Хёнджин причитает, обнимая Джисона так крепко, что тому становится трудно дышать. — Что, если он в опасности? Что, если он нуждается в нас, а нас рядом нет? — Сожалеть о прошлом нам ничем не поможет, — Чонин качает головой. Он больше раздражён, чем обеспокоен тем, что Сынмин исчез, не попрощавшись. — К тому же Сынмин не безрассудный подросток, который принимает глупые решения наобум. Он сознательно уволился с работы и выплатил все долги, зная, что надолго уедет. Думаю, он всё заранее спланировал. Просто… не захотел нам сказать. Чан кивает в знак согласия, подходит ближе к Хёнджину и похлопывает его по спине. — Чонин-а прав. Сынмин не ушёл без причины, и я готов поспорить, что он рано или поздно вернётся. В конце концов, он ведь не продал свой дом в Кимпхо. — Не продал? — Минхо спрашивает с надеждой во взгляде. — Ты уверен? Только не вздумай соврать, Чан. Клянусь, я убью тебя, если ты врёшь. Ты на все сто процентов уверен? — Э-э… Да? — Чан запинается, нахмурив брови от такой горячности. — Пару недель назад я связывался с агентом по недвижимости, который помогал Сынмину купить дом. Ты же знаешь, как сильно он любил это место, я не хотел, чтобы оно досталось кому-то ещё. Хотел выкупить, чтобы у него оставался дом, куда можно вернуться. Но агент сказал, что Сынмин его так и не продал. Дом всё ещё записан на него. — Тогда мы должны ехать. Прямо сейчас, — Минхо торопливо идёт к входной двери, надевает пальто и ботинки, останавливается лишь тогда, когда Джисон кладёт руку ему на плечо. — Обувайся. Мы уезжаем. Джисон пытается его удержать, мягко обхватывает его плечи и смотрит своими встревоженными глазами-оленёнка. — Мин… — начинает он, но муж не даёт договорить. — Я заведу машину, — перебивает Минхо, наклоняясь, чтобы коснуться его губ. — Поторопись, пожалуйста. — Этот глупый, импульсивный идиот, — стонет Джисон, глядя, как муж решительно идёт к машине. Он уверен: Минхо уедет с ними или без них, поэтому не колеблясь натягивает пальто и ботинки, поблагодарив Чана за подсказку. — Думаю, поедем в Кимпхо, потому что Минхо — придурок. Хотите — присоединяйтесь. Хёнджин не отвечает. Он бежит к двери вместе с Джисоном и торопливо обувает кроссовки. За ними идут Чанбин и Феликс, а Чонин хватает недопитую банку пива, оставленную на столе, и начинает пить. Если уж они собрались взламывать дом, трезвым он быть не собирается. Чан терпеливо ждёт, прекрасно понимая, что придётся вести машину вместо Чонина. — Может, скажем им, что ты уже был у него дома и не нашёл Сынмина? — небрежно спрашивает Чонин, направляясь к машине Чана. — Нет, пусть повеселятся. *** После почти двух часов пути они, наконец, добираются до дома Сынмина и застывают у входа, не в силах попасть внутрь. — Так, сколько лет нам грозит за взлом? — спрашивает Хёнджин, уперев руки в бока и хищно улыбаясь. — Нисколько, если найдём запасной ключ, который Сынмин спрятал в саду, когда только переехал, — Чанбин опускается на колени и начинает поднимать один за другим камни. — Не будь идиотом. Сынмин никогда бы не оставил запасной ключ, если знает, что его долго не будет, — отрезает Джисон, подталкивая Феликса и кивая в сторону стены дома. — Помоги мне выбить окно в ванной. Оно самое маленькое, убирать осколки потом будет проще. — Я с вами! — Феликс цепляется за руку Джисона и идёт вместе с ним. — А мы могли бы использовать запасной ключ и не попасть в тюрьму! — закатывает глаза Чанбин. — Если он вообще там есть, а я сомневаюсь! — отвечает Хёнджин, следуя за Джисоном и Феликсом, сжимая в руках большой камень, отнятый у Чанбина. — Мне правда кажется, что нам не стоит вламываться в его дом, — Чан пытается их вразумить, но те слишком заняты перепалкой, чтобы слушать. — Минхо? Помоги мне, пожалуйста. Минхо не отвечает, слишком увлечён поисками чего-то в машине. Наконец, найдя нужное, он подходит к дому, останавливает Джисона, схватив его за запястье, и тянет к входной двери. — Ты серьёзно думаешь, что я привёз тебя сюда ради преступления? — спрашивает он, приподняв бровь. Джисон освобождает запястье и толкает его так, что Минхо едва не теряет равновесие. — Тогда каков твой план, придурок? Или ты притащил нас сюда в наш единственный выходной просто ради развлечения, да? Минхо тяжело вздыхает, подходит к двери и вставляет в замок ключ. — Я собирался войти в дом, как нормальный человек, используя запасной ключ, который Сынмин отдал мне. Но если ты так жаждешь разбить грёбаное окно — пожалуйста. Джисон на секунду ошарашенно смотрит на него, потом отталкивает и заходит первым. — Идиот. — Минхо усмехается и обнимает его за талию, целуя в щёку. — Почему мы такие дураки? — Хёнджин смеётся, бросая камень и подходя к двери с новой надеждой. Очевидно, что двухчасовая поездка и лёгкая атмосфера с глупыми шутками немного развеяли его тревогу. — Сынмин-а! — Его нет, — тут же говорит Чан, прежде чем что-то успевает произойти. — Я приезжал сюда сразу же, как узнал, что Сынмин не продал дом, но никто мне не открыл. Минхо оборачивается к нему, оскорблённый этим признанием. — И ты ждал до этого момента, чтобы нам сказать? — Да ладно! — Чан фыркает, скрестив руки на груди. — Я бы сказал раньше, если бы ты не сбежал, едва услышал новость. — Ну, можно было говорить быстрее, старик. — Ладно, хватит! — Джисон хлопает в ладони, привлекая внимание. — Думаю, нам стоит разделиться и осмотреть дом. Если Сынмина здесь нет, возможно, мы найдём зацепку о том, где он сейчас. Может, где-то завалялся билет на самолёт или чек с адресом гостиницы. — Ага, конечно. Сынмин достаточно глуп, чтобы оставить следы, — язвительно комментирует Чонин, за что получает коллективный вздох раздражения. — Спасибо за поддержку, Чонини. Ты идёшь со мной на чердак, — говорит Джисон с широкой улыбкой, заключая младшего в крепкие объятия. — Чан-хён и Чанбин-хён могут проверить его спальню и гостевую на втором этаже. Хёнджин и Феликс осмотрят кухню и гостиную на первом. А ты, чаги, проверь снаружи. У Сынмина ведь есть гараж? — Минхо кивает, и остальные соглашаются разделиться по парам. Чердак оказывается пыльным и тёмным, поэтому Чонин включает фонарик на телефоне и присаживается к коробкам, стоящим у двери. — Ты правда думаешь, что мы что-то здесь найдём? — спрашивает он с искренним любопытством. — Не знаю, — Джисон открывает коробку с надписью «Медицинские записи». Если Сынмин сбежал потому, что был при смерти, лучше узнать об этом скорее. — Согласен, Сынмин не дурак, но он мог допустить ошибку. Он не совершенен, и даже малейшая оплошность могла нас к нему привести. Так что ищи внимательно. Ты же не пьян? — Того пива, что я выпил, явно мало, чтобы справиться с этим. Так что пьян я куда меньше, чем хотелось бы. — Отлично, — Джисон перерывает коробку, быстро просматривая записи последних обследований, пока не находит одну, датированную пятью годами назад, и ахает так громко, что пугает Чонина. — Да что за чёрт это такое?! — Что там? — Чонин подходит ближе, поражённый тем, как побледнел его хён. Он вырывает бумагу из рук и начинает читать диагноз. — Что?! ЧАН ХЁН! БАААН ЧААААААААН! Чан появляется меньше чем через минуту, за ним следует Чанбин. — Что случилось? Нашли что-то? — Можно заразиться хламидиозом, не занимаясь сексом? — спрашивает Чонин вместо того, чтобы ответить. Старший выглядит поражённым, но затем его взгляд падает в пол. Он нервно чешет затылок, пока Чанбин вырывает бумагу из рук Чонина. — Этого не может быть! — восклицает Чанбин, чуть не сминая лист. — Сынмин асексуален! Он никогда… Такого просто не должно быть! — Ты ведь не удивлён, да? — Джисон подходит к Чану, сжимая его плечи так сильно, что впивается ногтями в кожу. — Ты знал об этом?! Ты знал, что Сынмин…? — Чан нервно смотрит в пол, избегая отчаянного взгляда Джисона. — Пожалуйста, скажи, что это неправда. Скажи, что единственное, что я думал, будто знаю о своём друге, — не ложь! Чан молчит минуту, потом крепко обнимает Джисона, прижимая к себе, и только тогда отвечает. — Прости, — шепчет он, пока по щекам Джисона катятся слёзы. В памяти всплывают все те моменты, когда Сынмин страдал, но отказывался говорить. Не волнуйся обо мне, Хан Джисон. Я асексуален. Говорить о чувствах? Нет уж, спасибо. Я в порядке, Хан-а. Я плохо справляюсь с эмоциями. Я аромантик, помнишь? Я не плачу оттого, что сердце разбито. Я аромантик, ясно? Секс? Не хочу это обсуждать. Асексуалам некомфортно говорить о таком. — Грёбаный лжец, — Джисон резко вытирает слёзы и отстраняется от объятий Чана. — Почему он ничего не сказал? Он что, стеснялся признаться, что трахался с какими-то мужиками в барах? — Не могу поверить! Мы бы позаботились о нём, если бы знали, что он болен, но он всё скрывал! Неужели он думал, что мы будем над ним смеяться? — Чанбин сжимает переносицу, расхаживая по чердаку, пытаясь унять злость. — Почему он ничего не сказал? Нам всё равно, гей он, би или гетеро. Зачем было лгать о своей сексуальности? — Чонин резко засовывает злополучный документ обратно в коробку и с тяжёлым вздохом закрывает её. Ему стыдно, что они копаются в вещах Сынмина, но он не жалеет. Это значит, что Сынмин скрывает от них куда больше, чем они думали. — Да пошёл он, — Джисон срывается, ударяя ногой по полу, но тут же открывает другую коробку в поисках новых зацепок. — Мне нужно его найти, чтобы сказать, какой он дурак. А потом я обниму его, пока он не выложит всё до конца. Он страдал! Я ведь чувствовал это, но этот идиот всё прятал за ложью! Чан не извиняется за то, что хранил тайну. Это не его дело — рассказывать о болезни Сынмина. Несколько лет назад, ещё до того как Феликс стал жить с ним, Сынмин однажды пришёл к нему в слезах и в боли. Чан приютил его, не задавая вопросов. Он уложил его в постель, помог сбить жар, готовил для него, пока тот не почувствовал себя лучше. Они лежали, прижавшись друг к другу, и смотрели фильм, когда Сынмин сказал правду. — Я подцепил хламидиоз от парня в баре, — прошептал он, крепче прижимаясь к Чану и заливая его рубашку слезами. — Этот идиот не захотел использовать защиту. А я не остановил его, потому что был слишком отчаянным, лишь бы затащить его в постель. Я был не в себе. Я совершил ошибку, и теперь чувствую себя таким грязным, и я… — Тебе не нужно говорить больше ничего, если не хочешь. Я позабочусь о тебе при любых обстоятельствах, — заверил его Чан, поглаживая ему волосы и мягко поцеловав в голову. Он был удивлён, потому что по-прежнему думал, что Сынмин асексуален. Он не мог поверить, что Сынмин признаётся: это не был его первый поход в бар и у него, как и у остальных, возникали сексуальные импульсы. Сынмин кивнул и промолчал минуту, прежде чем заговорить снова. — Ты не злишься? Чан не был уверен, имеет ли он в виду тот факт, что Сынмин солгал им насчёт своей сексуальности, или то, что он обременил их своими секретами. Но в любом случае он пожал плечами. — Нет. Я рад, что ты пришёл ко мне. Знай, что я всегда буду рядом с тобой. Сынмин фыркнул и заявил, что это никогда не повторится, но Чан знал лучше. Он понимал, что однажды Сынмин сломается, поэтому решил быть готовым к этому дню. Сынмин больше к нему не обращался, и Чан не спрашивал. Теперь он жалеет, что не сделал этого. *** — На кухне и в гостиной ничего нет, — объявил Хёнджин, заходя на чердак. — Что вы с такими длинными лицами? — Чонин открыл коробку с медицинскими документами и протянул ему лист, от которого у всех исчезли улыбки. Феликс положил подбородок на плечо Хёнджина и тоже прочитал диагноз. Они не рассердились и не были удивлены известием. В глубине души они как будто догадывались об этом, поэтому подтверждение не причиняло прежней острой боли. Они одинаково ощущали разочарование, потому что не сумели понять, кто такой Сынмин, но понимали: теперь уже ничего не исправить. Главное — найти Сынмина, чтобы можно было надавать ему пощёчин за ложь. Феликс пошёл вниз по лестнице, чтобы сообщить Минхо новость и узнать у него обновления, в то время как остальные продолжали молча рыться в коробках в поисках новых лжи или улик, чего бы то ни было. Хёнджин отвлёкся на коробку с надписью: «Школа», сел на пол и открыл её. Он улыбнулся, рассматривая их старые школьные фотографии, и даже показал их остальным, чтобы немного разрядить атмосферу. Через несколько минут на чердак вошли Минхо и Феликс с надеждой в глазах, в ожидании хороших новостей, но ничего больше не нашли. — Ты знал, что он лжёт, Чан? — спросил Минхо, протягивая смятый листок с тем самым диагнозом. — Он говорил мне однажды, но хотел, чтобы это оставалось в тайне, — ответил он, нервно ожидая взрыва Минхо, но тот выглядел скорее разочарованным, чем рассерженным. — Полагаю, ты не знал, да? — Хотел бы, чтобы он мне сказал, — Минхо покачал головой, подбирая слова, и в конце концов бессмысленно рассмеялся. — Он всегда говорил, что мы схожи, как птицы одного полёта, понимаешь? Интересно, почему он никогда не сказал мне, что не асексуален и не аромантик. Разве я был недостаточно достоин доверия? Его муж громко вздохнул, затем встал и обнял его. — Нет, дорогой, это не твоя вина. — Как ты к этому относишься? — Минхо вернул объятие, опустив голову на плечо Джисона. — Ты всегда настаивал на разговорах с ним о сексе и отношениях, а он всегда отмахивался одной и той же отговоркой. — Я чувствую себя преданным. Не из-за того, что он занимался сексом с другими за нашей спиной, а потому что солгал нам. Кто знает, сколько у него было плохих опытов с идиотами в барах, и он не чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы попросить помощи? Мы же его друзья, не так ли? Его семья? Он должен был позволить нам позаботиться о нём. Не только о хламидии, но и о его сердце и чувствах. Если он соврал нам в таком вопросе, то невольно задумываешься, какие ещё вещи он скрывал. Минхо фыркнул, прямо поднял голову и поцеловал его. Джисон растаял от прикосновения, ответив мягким поцелуем и разорвав контакт только тогда, когда Минхо попытался углубить поцелуй. — Полагаю, у него тут не осталось незакрытых дел, — сказал Минхо и вынул телефон, чтобы посмотреть время. — Надо что-то заказать перед отъездом. Уже поздно, и сейчас мы ничего больше не сделаем. — О! В конце улицы маленький ресторанчик. У них вкусная еда, можем заказать оттуда, — предложил Феликс, скромно опустив взгляд. — Сынмин любил там есть. Минхо кивнул, переплетая пальцы с пальцами мужа и ожидательно глядя на остальных. — Что вы хотите? Джисон и я заберём еду. После того как сделали заказы и вышли, остальные встали и направились к двери, когда что-то в коробке привлекло внимание Хёнджина. — Джинни? Мы должны идти, прежде чем Хён и Джисон вернутся с едой, — сказал Феликс, но Хёнджин всё ещё был погружён в чтение. — Что не так? Хёнджин сунул руку в коробку и достал письмо и компакт-диск, перевязанные лентой. Он не мог поверить глазам, потому что на конверте было прозвище Минхо, написанное почерком Сынмина: «Мой большой кот». Хёнджин задумался, не бежать ли прямо сейчас и не отдать это Минхо, но что-то не давало ему покоя. Если Сынмин написал письмо для Минхо, почему оно было спрятано на дне какой-то случайной коробки? К тому же бумага пожелтела и края её потрепаны. Сынмин отсутствовал уже год, но письмо выглядело старее. Хёнджин обдумал это и предположил, что это ещё один из секретов Сынмина. Может быть, он решил не отдавать его? Изменилось бы что-то, если Минхо прочтёт его сейчас? Хёнджин знает, что остальные ждут, пока он встанет и покинет чердак, но что-то внутри подсказывает ему открыть письмо, и он делает это. — Минхо, я хочу, чтобы ты остался. По какой-то причине эти слова пронзают сердце Хёнджина. Он не знает почему, но мольба Сынмина к Минхо удержаться рядом с ним разрывает его, ведь младший не тот, кто держится за вещи. Сынмин не хранит ничего слишком близко к сердцу, потому что не любит привязываться, или, по крайней мере, так думал Хёнджин. — Я знаю, я не могу изменить погоду, потому что ты слишком привык к той новой улыбке, что светит ярче солнца, но, пожалуйста, не отталкивай меня из своей жизни. Птицы одного полёта должны держаться вместе, не так ли, Минхо? Улыбка, что светит ярче солнца? Он о Феликсе? И какого чёрта он имеет в виду под «изменить погоду»? Хёнджин догадывается, что, возможно, Сынмин был под воздействием, когда писал это, и вспоминает, что Минхо всегда говорит о погоде, рассказывая о свиданиях с Джисоном. Подождите. Джисон! «Тот, чья улыбка ярче солнца»… может ли Сынмин говорить о Джисоне, а не о Феликсе? Если так, зачем «изменять погоду»? Разве это не означает отобрать у Минхо улыбку Джисона? Что он этим хотел сказать? Почему? — Я знаю, это может звучать эгоистично, но, пожалуйста, оставайся рядом со мной, пока я не стану гнилью в земле, мёртвым и похороненным. Минхо, это всегда был ты, тот, о ком я заботился, так что, прошу, не уходи. Чёрт. Неужели у Сынмина всё это время были такие сильные чувства в груди? Почему он ничего не сказал? Почему не признался Минхо, что тот так много для него значит? Более того, почему Сынмин допускает мысль, что Минхо уйдёт от него? Минхо любит Корею, он ни за что не уедет далеко. Да и Джисон не позволил бы ему уехать слишком далеко. Или Сынмин подразумевает, что Джисон отвоюет Минхо у него? Нет, не так. Джисон не отнимет Минхо у кого-то, он никогда не стал бы мешать Сынмину или остальным. Он любит Сынмина и остальных настолько, что оберегает их от Минхо. Если уж на то пошло, то Минхо в их отношениях — собственнический придурок, желающий держать Джисона только для себя. — Я хочу, чтобы ты увидел, каким ты мне кажешься, Хён. Возможно, тогда ты не захочешь уходить. Что? Звучит странно. Практически как будто у Сынмина романтические чувства к Мин- о, Господи. — Хён, если бы ты знал, что я буду любить тебя до дня моей смерти, остался бы ты со мной? Чёрт. О, нет. Нет, нет, нет. Это не может быть. Из всех вещей, которые Сынмин мог скрывать, это — худший сценарий. — Я могу не быть тем возлюбленным, которого ты ожидал, но обещаю стараться сильнее, если ты выберешь меня. Как ты, мой дорогой кот? Хёнджин должен был перечитать последние строки несколько раз, чтобы удостовериться, что не галлюцинирует. Чёрт возьми. Сынмин был влюблён в Минхо. СЫНМИН БЫЛ ВЛЮБЛЁН В МИНХО! Серьёзность ситуации тошнит Хёнджина. Неудивительно, что Сынмин первым покинул свадьбу Минхо. Он страдал, и никто не заметил, потому что все были заняты празднованием! Возможно, именно поэтому он ушёл. Мысли Хёнджина путались, когда Чанбин выхватил у него письмо. — Что за чёрт ты читаешь так долго? — Чанбин начал читать письмо с самодовольной улыбкой, но по мере того как смысл доходил до него, улыбка исчезла. — Ты пойдёшь или нет? Джисон-хён говорит, что ресторан переполнен и ждать долго, так что мы хотим зайти в магазин за мороженым, — сказал Чонин, убирая телефон после того, как написал Джисону, чтобы убедиться, что тот действительно заказывает еду, а не трахает Минхо в машине. Он нахмурился, замечая, насколько бледными выглядят Хёнджин и Чанбин, но прежде чем успел спросить, что не так, Чанбин сунул письмо ему в грудь, пробормотав что-то о необходимости подышать воздухом, и выбежал из чердака. Чонин покачал головой, прочитал письмо и почти сразу пожалел о поспешных выводах, когда понял, какие мучительные слова там содержатся. — Инни? Что не так? Это подсказка? — Феликс возбуждённо взял письмо и подбежал к Чану, чтобы прочесть его вместе. Чан рассмеялся над приветливостью Феликса, поцеловал его в щёку и обнял сзади, опустив подбородок на его плечо, чтобы читать письмо. Через мгновение улыбка Феликса исчезла. Чан побледнел и вынужден был перечитать письмо, чтобы удостовериться, что правильно понимает. — О, нет, — только и вымолвил он, после чего Феликс разревёлся, а остальные тоже расплакались, словно младенцы: как они могли не заметить? Как они могли не заметить чувства Сынмина раньше? Хорошо, если он скрывал свою сексуальность — ладно, но то, что он скрывал безумную любовь к лучшему другу, было слишком тяжёлым. Он мучился и никому не говорил, не показывал, как ему больно видеть человека, которого он любил, целующимся с другим. Чёрт. Всё это время Сынмин был одинок. Он был окружён людьми, которые любили его и вели себя как семья, но внутри он был одинок. Хёнджин встал, не в силах сидеть на месте, и прижал CD к груди. Оставил ли Сынмин последнее послание на этом диске? Если да, Хёнджин хочет его услышать. Он хочет знать правду, даже если она причинит боль. Он потащил остальных в гостиную, чтобы найти DVD-плеер, который Сынмин использовал для вечерних просмотров. Включил телевизор и плеер, вставил диск под внимательными взглядами друзей. Он ждёт загрузки и ахает, когда на экране появляется более молодой Сынмин. В записи у Сынмина красны глаза и распухший нос — видно, он много плакал, но манера его поведения спокойна и на губах печальная улыбка. Хёнджин хочет всхлипнуть при виде этого, но не желает прерывать запись своими мучительными всхлипами, поэтому хранит молчание. Сынмин стоит у пианино, опускает руки на первые клавиши, и как только мелодия достигает их ушей, Чан выключает телевизор. — Что за чёрт, Чан? — жалуется Чонин, пытаясь достать пульт, чтобы включить его снова, но Чанбин действует быстрее и выхватывает пульт из его рук. — Думаю, мы достаточно нарушили личное пространство Сынмина за сегодня. Пора остановиться, — говорит Чан, отворачивая взгляд от остальных и сдерживая слёзы. Он узнал эту мелодию так же, как и остальные. Сынмин всегда напевал эту песню. Он говорил, что мелодия застряла у него в голове, но никогда не объяснял, откуда она взялась, и теперь Чан слишком боится узнать. — Хён прав, — вмешивается Чанбин, всё ещё сжимая пульт так, как будто вот-вот сломает его. — У нас не было права раскрывать его сексуальность и глубинные чувства без его согласия. Слушать то, что на этом диске, — переступить черту. Надо остановиться, прежде чем пожалеем. Хёнджин сухо усмехается. — Я уже так много жалею. Я не знал, как он страдал. Он держал меня, когда моё сердце разбивали в колледже, а я не смог сделать то же самое для него. Узнать правду таким образом ужасно, но это лучше, чем остаться в неведении навсегда. Он написал письмо и, вероятно, эту песню, чтобы выпустить всё, что отравляло его сердце. Это лучшая улика, чтобы понять его. Вы не хотите знать, что он чувствовал? — Я хочу, — смотрит на Чанбина Чонин, прижимая руку к груди и сжимая рубашку так сильно, что пальцы побледнели. — Сынмин для меня как брат. Но он — придурок, который всё прячет в себе. Возможно, это единственный шанс узнать, что у него в голове, поэтому я не хочу его упускать. Я должен понять его чувства, чтобы простить его за уход. Я… чёрт. Я так ненавидел его, когда он исчез, но после того как мы нашли этот проклятый диагноз и прочли письмо, я стал его лучше понимать. Так что, пожалуйста, дайте мне послушать запись с этого CD. Я хочу понять его. Они все уставились друг на друга, не в силах решить, кто прав, когда Феликс вмешивается. Он снова включает телевизор и мягко забирает пульт у Чанбина, улыбаясь мягко и нежно. Его глаза красные от слёз, но он по-прежнему ведёт себя как их солнечное солнышко, успокаивая бурю вокруг. — Думаю, Сынмин оставил это для нас. Как сказал Чонин, Сынмин не дурак. Он не оставил бы это здесь, если бы не хотел, чтобы кто-то нашёл. Может быть, он знал, что мы придём и будем искать ответы, и надеялся, что кто-то из нас послушает. — Но— — Это может быть последнее, что мы услышим от Сынмина на некоторое время, поэтому я хочу послушать. Чанбин смотрит на Чана в поисках мнения, и после мучительной минуты молчания Чан наконец кивает. — Ладно, можем посмотреть. Но что насчёт Джисона и Минхо? Стоит ли рассказать им о письме и видео? — Нет, — говорит Хёнджин, не моргнув. — Сынмин спрятал их от Минхо не случайно. Он написал это письмо и, возможно, песню для него, но решил сохранить в секрете, поэтому мы должны поступить так же. Это минимум, который мы можем сделать после того, как вломились в его дом и рылись в его вещах. — Справедливо, — отвечает Чонин, и остальные соглашаются хранить это в тайне. Феликс нажимает кнопку «плей». "I want you to stay 'Til I'm in the grave 'Til I rot away, dead and buried 'Til I'm in the casket you carry If you go, I'm going too, uh 'Cause it was always you, alright And if I'm turnin' blue, please don't save me Nothing left to lose without my baby..." *** — Мы дома! — громко объявил Джисон, входя в дом с двумя небольшими пластиковыми пакетами с едой. За ним шёл Минхо, нагруженный более тяжёлыми и большими пакетами. — Простите за ожидание, но там было полно народу, и нам понадобилось время, чтобы всё забрать. Ух ты, что произошло? Вы что, опять смотрели один из тех грустных роликов, где умирает собака? Почему вы все плачете? Чонин вытер лицо и печально усмехнулся. — Да. Мы смотрели историю о милой, но непонятой собаке. Она многое пережила. — Звучит как душераздирающее видео. Там был счастливый конец? — спросил Джисон, ставя пакеты на стол и пододвигая стул для Минхо. Затем он забрал у мужа остальные пакеты, позволяя тому немного отдохнуть. — Очень надеюсь, что был, — ответил Хёнджин, помогая Джисону накрывать на стол и игнорируя этот домашний жест между Джисоном и его мужем. Минхо вспотел таская тяжёлые сумки, поэтому Джисон взял салфетку, вытер ему лоб и подал стакан воды — под внимательными взглядами их друзей. — Что? — спросил он, заметив печальные морщины на их лицах. — Ничего. Просто вы двое действительно созданы друг для друга, — сказал Чанбин, обнимая их обоих в крепких объятиях. Вот что понял Сынмин, прежде чем уйти. Для Джисона существует только Минхо. А для Минхо существует только Джисон. Как бы грустно и несправедливо это ни звучало, Сынмин решил принять это. Значит, и они должны. *** — Папа! — маленькая девочка подбежала к нему и потянула руки, чтобы он поднял её. — Как моя маленькая принцесса сегодня? Понравился тебе подарок? — Да! Папа — лучший даритель подарков! — радостно воскликнула она, когда мужчина поднял её в воздух. Смех ребёнка наполнил его уши, а в груди разлилось тёплое, лёгкое чувство. Там не было ни тяжести, ни комка в горле. Наоборот, он ощущал счастье и покой. — А что насчёт меня? — сказала Миён, нарочито надув губы и притворяясь обиженной на дочь. — У мамы плохой вкус на подарки, — ответила девочка, не задумываясь ни на секунду, заставив мать рассмеяться. Мужчина опустил ребёнка на землю, и та снова побежала играть в парке. — Это твоя вина, ты ведь понимаешь? — сказала Миён, толкнув его плечом и покачав головой с видом неодобрения. — Не могу поверить, что я расту мини-версию тебя. Это мой худший кошмар. — Ты не хочешь растить маленького Сынмина? Как ты смеешь? — усмехнулся Сынмин. — Ты уверен, что не возражаешь, если она зовёт тебя «папой»? Ты не обязан это принимать. Мы можем ещё поговорить с ней и объяснить… — Я не против, — перебил её Сынмин, с улыбкой глядя на девочку в розовом платье-принцессе, которое он сам ей купил. — Разве что ты не хочешь, чтобы она так меня называла. Миён покачала головой и переплела руку с его рукой, положив голову на плечо Сынмина. — Нет. Для неё полезно иметь отца, на которого она сможет равняться. Даже если это кто-то вроде тебя. Сынмин фыркнул, но улыбнулся этой игривой реплике. После того как он покинул Корею, Миён предложила ему жильё, пока он устраивался на новой работе, и Сынмин согласился. Он не ожидал, что дочь Миён примет его так тепло, наполнив его сердце любовью, которую он никогда не надеялся найти ни в ком. Постепенно он снова начал чувствовать себя счастливым, а печальные воспоминания о прошлом превратились в красивые сказки на ночь с хорошим концом для девочки, которая смотрела на него с восхищением. — Жил-был прекрасный мальчик, который получал идеальные оценки в школе, и встретил милого неудачника, который был худшим учеником на свете, — начал однажды Сынмин, когда девочка настояла, чтобы он рассказал ей сказку на ночь, иначе она не закроет глаза. — Они так ненавидели друг друга, что можно было подумать — оставь их вдвоём хоть на секунду, и они бы убили друг друга. Они многое пережили, но в конце концов открыли один большой секрет. — Какой? — спросила девочка, крепко прижимая к груди плюшевого динозавра. — Они узнали, что они родственные души, которым суждено быть вместе во всех вселенных. Девочка ахнула, её глаза засияли от восторга. — Родственные души? Они правда существуют? — И Сынмин кивнул. Он объяснил ей, что некоторым людям суждено быть вместе, а другим — нет. Иногда он всё ещё думал о жизни, которую оставил позади. Но на сердце не было ни тяжести, ни сожаления. Он задавался вопросом, удочерили ли Чан и Феликс ребёнка, о котором всегда мечтали. Стал ли Хёнджин режиссёром и живёт ли наконец с Чонином. Справляется ли надоедливый Чонин на работе или до сих пор безнадёжен. И, когда не мог сдержаться, он думал и о Минхо с Джисоном. Завели ли они детей или всё ещё растят кошек. Он не удивился бы, если бы оказалось второе. Иногда Сынмин даже думал, существует ли какой-нибудь мир, какая-нибудь версия реальности, где Минхо и Джисон не вместе, может быть, параллельная вселенная, где родственных душ не существует, и он сам не трус, поэтому признаётся Минхо в своих чувствах. Но он не любил слишком долго думать об этом, потому что в этой вселенной родственные души существуют, и Сынмин не хотел бы иначе: ведь Минхо счастлив, и Джисон счастлив. И странным образом, подумал Сынмин, он тоже был счастлив.