Войди в мой Круг

Последний луч заходящего солнца, теплый и густой, как мед, умирал на отполированном до зеркального блеска паркете длинного коридора. Он скользил по золоченым рамам портретов великих омег-правителей прошлого, заставляя их строгие, мудрые лица на мгновение выглядеть почти живыми, и терялся в глубоких бархатных складках драпировок на высоких окнах. В воздухе, пропитанном ароматом старого дерева, воска и едва уловимого, но вездесущего запаха цветущей в садах азалии, висела абсолютная, оглушающая тишина. Тишина, которая бывает только в очень старых и очень дорогих местах, где каждый звук считается дурным тоном, а каждая пылинка знает свое место. Эту тишину нарушало лишь едва слышное шуршание подошв по ковровой дорожке, бегущей ровно посередине, от Большого зала к Парадному выходу. Двое двигались по ней, и их шаги, даже столь тихие, казались здесь святотатством. Впереди шел Директор пансиона «Сонхва» для юных омег, омега Ким. Его осанка была безупречна, а движения полны той неспешной, врожденной грации, которую столетия абсолютной власти и обожания вбили в кровь и кости его касты. Его невысокую, но подтянутую фигуру облачал традиционный ханбок из ткани глубокого сливового цвета, расшитый серебряными нитями, изображающими летящих журавлей – символ мудрости и долголетия. Лицо его, несмотря на возраст, сохранило тонкие, почти изящные черты, а взгляд был спокоен и проницателен. Он был олицетворением идеала: решительный, уверенный, властный. Настоящий омега. А за ним, отставая ровно на полтора шага, как и полагалось, шел его полная противоположность. Чимин. Его шаги тонули в густом ворсе ковра, и ему казалось, что их не слышно только потому, что его ноги ватные и не слушаются. Руки, спрятанные в широких рукавах его нового, с иголочки, ханбока нежного персикового цвета, были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание, и он молился всем богам, которых только знал, чтобы его не стошнило прямо здесь, на идеальный паркет, от приступа внезапно нахлынувшей паники. Этот день он одновременно ждал и боялся все восемнадцать лет своей жизни. День Выпуска. День, когда стены «Сонхва», бывшие для него и тюрьмой, и убежищем, окончательно перестанут быть его защитой. День, когда он выйдет в большой мир, который, как ему всю жизнь твердили, принадлежал ему по праву рождения, но от одной мысли о котором у него сводило живот леденящим ужасом. Омеги приблизились к массивным дубовым дверям, украшенным сложной резьбой. Двери были закрыты. По обе стороны от них, замершие в безупречных почтительных позах, стояли двое альф.Охранники, сотрудники пансиона. Они были облачены в строгие темно-серые костюмы, которые, казалось, лишь с трудом сдерживали могучую мускулатуру их тел. Их рост, мощь, сама энергетическая аура подавленной силы резко контрастировали с хрупкостью двух омег. Но их головы были склонены, а взгляды устремлены в пол. Они не смели даже искоса взглянуть на проходящих мимо них избранных. Чимин, как всегда, почувствовал себя неловко от этой позы, полной невысказанного обожания и преклонения, которого он, как ему казалось, никогда не сможет оправдать. Директор Ким остановился перед дверями и обернулся. Его взгляд упал на Чимина, и юный омега почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он заставил себя поднять глаза и встретить проницательные, темные глаза наставника. — Ну вот и все, Чимин-щи, — голос Директора был тихим, бархатистым, но в нем чувствовалась сталь. Он всегда говорил так, что каждое его слово приходилось ловить и внимательно слушать. — Одиннадцать лет в стенах «Сонхвы». Кажется, будто это было вчера, когда тебя, маленького и испуганного, привезли к нам. А теперь ты идешь к своей судьбе. Чимин смог лишь кивнуть, с трудом сглотнув комок в горле. Он боялся, что если попытается что-то сказать, его голос дрогнет и выдаст весь его ужасающий недостаток омежьей сущности – его робость. — Государство предоставило тебе все необходимое, — продолжил Директор, его взгляд скользнул по лицу Чимина, будто читая его как открытую книгу. Он, конечно, видел и страх, и неуверенность. — Дом в престижном районе, полностью меблированный и готовый к проживанию. Ежемесячное пособие, которого более чем достаточно для безбедной жизни. Ты будешь получать его, пока не решишь, чем хочешь заниматься. Или пока не… обзаведешься партнерами, которые возьмут все заботы о материальной стороне жизни на себя. При последних словах щеки Чимина запылали еще ярче. Мысль о том, что он, такой никчемный и боязливый, может выбрать себе альф, казалась ему верхом абсурда. Кто захочет такого? Слабака, который на уроках социального доминирования прятался в библиотеке и читал книги о древних поэтах вместо того, чтобы учиться командовать и властвовать. — Спасибо, сонсэнним, — прошептал он, заставляя себя говорить. — За… за все. Директор Ким слегка улыбнулся. Это была не теплая, отеческая улыбка, а скорее улыбка-маска, идеально отточенный жест, призванный успокоить и ободрить. — Ты прошел прекрасную подготовку, Чимин. Ты образован, умен, твои результаты по истории и литературе были одними из лучших на потоке. Ты знаешь, как должен вести себя омега. Правила этикета, искусство ведения беседы, управление домом… все это ты освоил на «отлично», — он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал чуть более пристальным. — Тебе не хватает лишь одного – веры в себя. Помни, кто ты. Мир за этими дверями ждет тебя. Он создан для тебя. Каждый альфа, которого ты встретишь, мечтает лишь об одном – служить такому, как ты. Не забывай об этом. Чимин снова кивнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Он отчаянно сжал кулаки еще сильнее. Плакать сейчас было недопустимой слабостью. Он не смел ударить в грязь лицом перед Директором. Не сейчас. Директор Ким медленно повернулся к дверям. Двое альф-охранников, словно считывая его намерение с какого-то невидимого Чимину сигнала, синхронно выпрямились и ухватились за массивные бронзовые ручки. Мускулы на их руках напряглись, играя под тканью костюмов. Без единого звука, с невероятной для таких громадин легкостью, они распахнули тяжелые створки. На порог хлынула вечерняя прохлада и живой, пульсирующий свет сотен и тысяч огней огромного города, раскинувшегося у подножия холма, на котором стоял пансион. Воздух наполнился новыми звуками: отдаленным, приглушенным гулом транспорта, шепотом листьев в старом парке, что-то похожим на музыку, долетающей откуда-то издалека. И тишина. Давящая тишина коридоров «Сонхва», сменилась другой – тревожной, зовущей, живой тишиной наступающей ночи в большом городе. Чимин замер на пороге, ослепленный и оглушенный этим внезапно открывшимся пространством. Его взгляд скользнул по знакомым очертаниям сада пансиона – аккуратно подстриженным кустам, беседкам, увитым глициниями, – и устремился дальше, за ограду, к сверкающему муравейнику Сеула. Там была его новая жизнь. Там был его дом. Там было… все. — Твой транспорт ждет, — голос Директора вернул его к реальности. Внизу, у начала гравийной дорожки, ведущей к главным воротам, стоял длинный, черный, абсолютно бесшумный лимузин. Рядом с ним, вытянувшись по стойке «смирно», стоял еще один альфа – шофер. Его поза, его опущенный взгляд, вся его стать кричали о готовности немедленно выполнить любое, даже самое незначительное повеление. Это был момент истины. Шаг вперед – и ты свободен. Шаг вперед – и ты один. Чимин сделал глубокий, прерывистый вдох. Он почувствовал легкое, почти материальное прикосновение руки Директора к своему плечу – краткий, формальный жест напутствия. Потом он услышал его шаги, отдаляющиеся по коридору обратно, вглубь пансиона. Охранники по-прежнему стояли у дверей, замершие и ожидающие. Чимин был один. Один на пороге между прошлым и будущим. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Страх сжимал горло стальным обручем. Ему хотелось обернуться, побежать назад, в знакомые стены, в свою комнату, к своим книгам, туда, где все было предсказуемо и безопасно. Закричать: «Я не могу! Я не готов! Я не такой, как все! Оставьте меня здесь!» Но он не сделал этого. Годы дрессировки, годы внушения, что он – избранный, что он – вершина иерархии, сделали свое дело. Ноги, словно сами по себе, сделали шаг. Потом другой. Он переступил порог. Тяжелые дубовые двери бесшумно закрылись за его спиной, и звук этот прозвучал как окончательный, бесповоротный приговор. Двери в детство закрылись навсегда. Воздух снаружи оказался прохладнее, чем Чимин предполагал. Он пах не азалиями и воском, а бетоном, зеленью и легким смогом. Он был свежим и пугающим. Чимин медленно, почти на ощупь, стал спускаться по широким каменным ступеням. Его ноги были ватными, и он боялся оступиться, упасть, опозориться перед ждущим альфой-водителем. Альфа-шофер, не поднимая глаз, открыл перед ним заднюю дверь лимузина. Его движения были плавными, отточенными, полными почтительной грации. —Добро пожаловать, пхёнхо-ним, — его голос был низким, глубоким, и в нем звучало подобострастие, от которого Чимину снова стало не по себе. «Пхёнхо-ним» — «Господин». Так обращались ко всем омегам, подчеркивая их статус. — С-спасибо, — выдавил Чимин, пробираясь в салон. Дверь закрылась с тихим щелчком, изолировав его от внешнего мира. Салон был огромным, тихим и роскошным. Кожаные сиденья, полированное дерево, приглушенное освещение. Пахло дорогим очистителем воздуха и едва уловимыми нотами какого-то дорогого парфюма. И снова тишина, но теперь это была тишина его личного пространства. Машина тронулась так плавно, что Чимин понял это лишь по тому, как поплыли мимо окон очертания сада, а затем и высокие кованые ворота пансиона. Он прильнул к окну, провожая взглядом уходящие в темноту знакомые места. Огни «Сонхва» медленно уменьшались, превращаясь в крошечное скопление светлячков на фоне темного холма, а потом и вовсе скрылись из виду. Он ехал. Один. В неизвестность. Город приближался, разрастаясь, заполняя все пространство за стеклом. Неоновые вывески, гигантские голографические рекламные баннеры, изображающие улыбающихся, уверенных в себе омег-политиков, звезд, моделей, и смотрящих на них с обожанием могучих альф. Бесконечные потоки машин, летательные аппараты, скользящие между небоскребами. Жизнь. Бурлящая, кипящая, огромная жизнь. Чимин откинулся на мягком кожаном сидении и закрыл глаза. В ушах еще стояла торжественная тишина пансиона, а в носу щекотал знакомый запах старых книг из его личной библиотеки. Он представил свою старую комнату, узкую кровать, полки до потолка, заваленные книгами, маленький письменный стол у окна, из которого был виден лишь кусочек сада и дальняя стена. Его крепость. Его убежище. Теперь у него будет целый дом. Большой дом, с несколькими комнатами. Государство, как и всем омегам, предоставило ему на выбор несколько вариантов, и он, не долго думая, выбрал самый маленький и, как ему показалось по фотографиям, самый уединенный. Одноэтажный, в традиционном стиле, с небольшим садиком. Он боялся больших, пустых пространств. Что его ждало там? Пустые комнаты? Тишина? Одиночество? Мысль о том, чтобы сразу начать искать себе партнеров-альф, даже не приходила ему в голову. Он с ужасом представлял себе этот процесс: собеседования, смотрины, оценку его скромной персоны десятком пар глаз, полных ожидания и надежды, которые он неминуемо обманет. Нет, уж лучше одному. Машина плавно свернула с широкой скоростной трассы на более тихую улицу, затем на еще более узкую дорожку. Шум мегаполиса постепенно стихал, сменяясь почти деревенской тишиной. Чимин снова выглянул в окно. Они ехали через какой-то спокойный, элитный район. Здесь не было небоскребов, только роскошные особняки, утопающие в зелени, окруженные высокими заборами. Чувствовалось напряжение множества альф, находящихся где-то рядом, за этими заборами, служащих своим омегам. Ощущение, что за каждым окном течет своя, скрытая от посторонних глаз жизнь, полная ритуалов служения и обожания. Наконец, лимузин остановился у неприметных, но прочных на вид кованных ворот. Альфа-водитель, не произнеся ни слова, вышел, подошел к панели управления, и ворота бесшумно разъехались. Машина медленно закатила внутрь по короткой подъездной аллее и замерла перед домом. Чимин застыл, разглядывая свое новое владение сквозь тонированное стекло. Дом был… красивым. Небольшим, уютным, построенным в традиционном корейском стиле с изогнутой черепичной крышей, деревянными колоннами и бумажными раздвижными дверями «ханчи». Он стоял в глубине участка, окруженный аккуратно подстриженным садом с каменной дорожкой, ведущей ко входу. В свете уличных фонарей он выглядел мирным и безмолвным, почти как на открытке. —Мы прибыли, пхёнхо-ним. Ваши ключи и документы уже внутри. Хранилище настроено на ваш биометрический профиль. Если вам что-то понадобится, панель управления в прихожей соединена со службой обеспечения омег, работающей круглосуточно. Чимин выбрался из машины, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Водитель низко поклонился, сел в лимузин, и машина бесшумно выехала за ворота, которые закрылись за ней, оставляя Чимина одного в полной, абсолютной тишине. Он стоял на каменной дорожке и смотрел на свой дом. Где-то вдали гудел город, но здесь, внутри этих стен, царила такая тишина, что в ушах звенело. Воздух пах влажной землей, свежескошенной травой и цветами, названий которых он не знал. Чимин медленно подошел к традиционной раздвижной двери. Рядом с ней была небольшая панель. Он приложил ладонь, и система, мягко щелкнув, узнала его, дверь бесшумно сдвинулась в сторону. Внутри пахло деревом, лаком и чистотой. Пол был покрыт гладким темным паркетом, прихожая была пуста. Прямо перед омегой открывалась гостиная с низким столиком и парой подушек на полу в традиционном стиле. Вся обстановка была дорогой, стильной и… абсолютно безличной. Как номер в хорошем отеле. Ни одной личной вещи, ни одной книги, ни одной фотографии. Чимин снял туфли, по традиции оставив их у входа, и босиком, по холодному паркету, шагнул внутрь. Его шаги отдавались гулким эхом в пустых комнатах. Он прошел через гостиную, заглянул в небольшую, но оснащенную по последнему слову техники кухню, в идеально чистую ванную комнату. Все сияло. Все было новым. Все было мертвым. Он нашел спальню. Там стояла широкая, низкая кровать, застеленная дорогим бельем. И больше ничего. Вернувшись в гостиную, он заметил на низком столике тонкий планшет и конверт из плотной бумаги. На планшете мигала надпись: «Добро пожаловать домой, пхёнхо-ним Чимин. Ваш гид по дому». Омега не стал его пока трогать, сперва взял конверт. Внутри лежала пластиковая карта – его ID, ключ от всего, и небольшое рукописное письмо от куратора из государственной службы обеспечения омег с пожеланиями удачи и напоминанием о его правах и привилегиях. Чимин опустил конверт и в полной тишине прошел обратно к раздвижной двери, ведущей в сад. Свежий ночной воздух ворвался в комнату, пахнущий живыми травами и ночными цветами, ласково овеял слегка улыбнувшегося омегу. Он вышел на небольшую деревянную веранду. Дерево было еще теплым от дневного солнца. Луна, полная и яркая, уже поднялась высоко в небо, заливая серебристым светом крошечный сад, каменную дорожку, темный контур дерева где-то в углу участка. Чимин медленно опустился на ступеньки веранды, обхватил колени руками и прижался к ним лбом. И вот тогда, наконец, в абсолютной тишине его нового дома, под безразличным взглядом луны, по его щекам медленно и бесшумно потекли слезы. Они были горячими и солеными. Он не рыдал, не всхлипывал, просто сидел и плакал. От страха. От одиночества. От подавляющей тяжести ожиданий, которые возлагал на него весь мир, и от полной, абсолютной уверенности в том, что он этим ожиданиям никогда не сможет соответствовать. Он был омегой. Венцом творения. Властителем мира. И он был до смерти напуганным, одиноким мальчиком, который сидел на ступеньках своего пустого дома и мечтал лишь о том, чтобы уткнуть лицо в знакомую страницу старой книги и чтобы кто-нибудь просто сказал ему, что все будет хорошо. А вокруг, за стенами, спал огромный город, полный альф, которые видели его во сне и готовы были убить за один его благосклонный взгляд. Но он не знал, как этот взгляд подарить. Он не знал, как вообще с ними говорить. Тишина сада была нарушена лишь тихим шорохом – может быть ночная птица или пробирающееся через кусты небольшое животное. Чимин вздрогнул и поднял голову, испуганно вглядываясь в темноту, но там никого не было. Только тени, пляшущие в лунном свете. Он глубоко вздохнул, вытирая лицо рукавом своего дорогого ханбока. Слезы постепенно иссякли, оставив после себя лишь чувство пустой, леденящей усталости. Вставать и идти внутрь, осваиваться, изучать планшет, обустраивать быт… на все это не было сил. Не было никакого желания. Он просто сидел, слушая, как его собственное дыхание постепенно выравнивается, и смотрел на луну. Она была такой же, как и из окна его старой комнаты в пансионе. Это маленькое открытие почему-то немного успокоило его. «Помни, кто ты», — эхом прозвучал в его голове голос Директора Ким. «Но кто я?» — беззвучно спросил он себя, и ответа не было. Он был омегой. Но что это значило для него, для Чимина, а не для того абстрактного идеала, которому его учили соответствовать? Он не знал. Не знал ровным счетом ничего. Проголодался ли он? Нет. Хотел ли пить? Нет. Единственное, чего он хотел – это чтобы этот день наконец закончился. Чтобы наступило утро и стало хоть немного светлее. И чтобы сжимающееся от страха сердце внутри его груди наконец успокоилось. Он так и просидел на ступеньках еще очень долго, пока луна не начала клониться к западу, а края неба на востоке не стали слегка светлеть, предвещая рассвет. Первый рассвет в его новой, взрослой жизни. И только когда первые птицы начали перекликаться в саду, Чимин с невероятным усилием воли заставил себя подняться. Ноги затекли и одеревенели. Он пошатнулся, ухватившись за деревянный столб веранды. Бросил последний взгляд на сереющий сад, на свой темный, безмолвный дом за спиной, и глубоко вздохнул. — Все будет хорошо, — прошептал он самому себе, и его собственный голос, тихий и сиплый от слез, прозвучал незнакомо и неестественно в тишине. — Все должно быть хорошо. Это была ложь. Но это была единственная вещь, за которую он мог ухватиться. Омега развернулся и медленно, словно плетясь на эшафот, пошел внутрь своего нового дома, в свою новую жизнь.