Войди в мой Круг

Воздух в доме постепенно менялся, наполняясь новыми, глубокими и пряными ароматами. Лето, щедрое и шумное, уступало место осени. Яркая зелень за окнами медленно, но неумолимо начала отливать золотом и багрянцем, а по утрам на траве серебрился иней, таявший под еще ласковым, но уже не жгучим солнцем. В доме тоже царила осень. Тихое, уютное, сосредоточенное время. Жалюзи были подняты, впуская внутрь мягкий, рассеянный свет. Чимин, всегда чутко реагировавший на смену сезонов, обнаружил, что его все больше тянет в гостиную, к большому камину, который до этого был лишь элементом декора. Он попросил Чонгука наколоть дров, и тот с какой-то особой, почти ритуальной тщательностью выполнил просьбу, сложив аккуратные бревнышки в поленницу у камина. Теперь по вечерам Чимин любил растопить камин. Он сидел на мягком ковре перед огнем, подложив под спину груду подушек, укрывшись пледом, и читал, или просто смотрел на танцующие языки пламени, чувствуя, как тепло разливается по телу, снимая остатки дневного напряжения. Юнги и Чонгук, чувствуя его потребность в этом новом ритуале, стали присоединяться к нему. Они не садились рядом вплотную, но располагались неподалеку: Юнги – в своем кресле с планшетом или книгой, Чонгук – на диване, часто с каким-нибудь резаком в руках, которым он резал узоры на дереве под мерный треск поленьев. Тишина этих вечеров была не пустой, а насыщенной, наполненной. Она была общим дыханием, общим покоем. Иногда они обменивались парой слов, иногда молчали часами Именно в один из таких вечеров, когда за окном шумел осенний дождь, а в камине весело потрескивал огонь, разговор пошел неожиданным путем. Чимин, глядя на то, как Чонгук с невероятной нежностью шлифует ручку для детского молотка, который он мастерил для соседского мальчика, невольно улыбнулся. — Твои руки так осторожны с мелкими вещами, Чонгук, — заметил он. — Кажется, ты мог бы и колыбель собрать... Чонгук поднял взгляд, и на его обычно суровом лице появилось смущенное выражение. — Колыбель – это серьезное изделие. Нужны чертежи, правильная древесина… — он пробормотал, но в его глазах мелькнула искорка интереса. Юнги отложил книгу. — Это требует точного расчета. Чтобы не было вибраций, все крепления были надежными, края – идеально ошлифованы. Безопасность – превыше всего. — Да, конечно, безопасность, — кивнул Чонгук, уже мысленно конструируя эту колыбель. Чимин смотрел на них обоих, на их серьезные, сосредоточенные лица, обсуждающие гипотетическую колыбель, и его сердце вдруг сжалось от чего-то острого, сладкого и щемящего. Он не подумал, слова вырвались сами собой, тихо и задумчиво: — Интересно… каково это – качать свою колыбель? Слушать, как там сопит кто-то маленький и родной… В гостиной воцарилась абсолютная тишина, даже дождь за окном будто притих. Треск огня в камине внезапно показался оглушительно громким. Чимин вдруг осознал, что сказал. Кровь ударила ему в лицо, и он потупился, сгорая от смущения. Он нарушил негласное табу, заговорив о самом сокровенном, о том, о чем обычно говорили с натянутой, официальной легкостью, не вдаваясь в глубину чувств. Юнги и Чонгук замерли. Юнги смотрел на Чимина, и в его обычно непроницаемом взгляде читалась буря эмоций. Чонгук же выглядел так, будто ему показали нечто столь же прекрасное, сколь и недостижимое, как далекая звезда. Первым нарушил молчание старший альфа. Его голос прозвучал тихо, но с какой-то новой, незнакомой Чимину хрипотцой. — Это… самая сокровенная мечта многих альф, Чимин. Не просто продолжить род. А… обрести продолжение. Научить. Защитить. Любить. Видеть частичку своего омеги и себя в новом существе. — альфа говорил медленно, подбирая слова, обнажая душу так, как никогда раньше. — Это самая потаенная мечта, о которой часто боятся даже думать. Чимин поднял на него глаза, и его смущение стало понемногу отступать, уступая место чему-то более важному – глубокому пониманию. Чонгук, все еще сжимая в руке маленький молоток, прошептал, глядя в огонь: — Я никогда… никогда не позволял себе об этом думать. Кажется… кажется, для такого, как я, это невозможно. Слишком большой риск. Гены… — он не договорил, но все было ясно. Он боялся передать свою ярость, свою боль по наследству. Его слова висели в воздухе, тяжелые и горькие. И тогда Чимин нашел в себе смелость, отбросил плед и встал на колени, чтобы быть на одном уровне с сидящими на ковре Чонгуком и Юнги. Его лицо было серьезным, а глаза горели. — Я хочу, — сказал он просто и ясно. — Я хочу ребенка. Или детей. Я хочу, чтобы наш дом наполнился смехом. Чтобы у нас было продолжение, — омега посмотрел на Чонгука. — И это не вопрос генов. Это вопрос любви. И заботы. Ты же не ярость свою щенку в парке передал? Ты передал ему доброту. Так и здесь. Мы передадим малышу все самое лучшее, что у нас есть. Омега посмотрел на Юнги. — Все самое лучшее. Ум, верность, доброту, силу. Все, что есть в вас обоих. И все, что есть во мне. В камине громко треснуло полено, выбросив сноп искр. Юнги смотрел на Чимина, и в его глазах было столько нежности, гордости и какой-то болезненной, сдерживаемой надежды, что Чимину снова захотелось плакать. — Если ты хочешь этого… — начал Юнги, и его голос дрогнул. — Для меня это будет величайшей честью и… счастьем. — И для меня, — выдохнул Чонгук, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Он смотрел на Чимина с таким обожанием и преданностью, что, казалось, готов был расплавиться тут же, на месте. — Я буду… я буду охранять его. И учить. И любить. Я буду лучшим отцом, и дам малышу все, на что способен. Обещаю. Они сидели втроем на полу у камина, и обещание витало в воздухе – теплое, хрупкое и невероятно сильное. Они договорились, пока без планов, без сроков. Просто признались друг другу в самом сокровенном и поняли, что их мечты совпадают. — Скоро… скоро у меня будет осенняя течка, — тихо, почти шепотом, сказал Чимин, снова покраснев, но уже не от стыда, а от волнения. — Если… если я приму кого-то из вас… то уже летом… Он не договорил, опустив глаза, но будущее уже нарисовалось перед альфами – яркое, реальное, осязаемое. Лето. Крошеные ручки. Первая улыбка. Их ребенок. Юнги медленно поднялся, его лицо в свете огня казалось высеченным из камня, но глаза были живыми, полными такой глубины чувств, что дух захватывало. Он подошел к Чимину, все еще сидевшему на коленях на ковре. Чонгук замер, затаив дыхание, понимая, что происходит нечто очень важное. Юнги опустился перед Чимином на одно колено и посмотрел ему прямо в глаза. Его большая, теплая рука мягко коснулась щеки Чимина, заставив того вздрогнуть от неожиданности и чего-то большего. — Чимин, — его голос был низким, бархатным, и каждое слово было наполнено такой важностью, что казалось, будто оно высекается в камне. — Спасибо тебе. За твою веру. За твою смелость. За… за будущее, которое ты нам даришь. Юнги медленно, давая Чимину время отстраниться, если тот захочет, приблизился. Но Чимин не двигался, он застыл, завороженный, чувствуя, как бешено колотится его сердце. И тогда Юнги коснулся его губ своими в самом нежном, самом трепетном прикосновении, которое Чимин мог себе представить. Губы Юнги были теплыми и мягкими, они едва касались его, словно боялись испугать, сломать хрупкое мгновение. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-благодарность. Поцелуй, в котором была вся та любовь, преданность и нежность, что копились в этом сдержанном, мощном человеке годами и теперь выплеснулись наружу единым, сокрушительно-нежным потоком. Прикосновение длилось всего мгновение. Юнги отстранился, но его рука так и осталась на щеке Чимина, а взгляд был прикован к его лицу, выискивая в нем испуг или отторжение. Но Чимин не испугался. Он чувствовал лишь сладкую, оглушающую волну тепла, разливающуюся по всему телу от точки соприкосновения их губ. Его губы сами приоткрылись в безмолвном, удивленном вздохе. В глазах стояли слезы – слезы счастья, облегчения, любви. Омега медленно поднял свою руку и накрыл ею руку Юнги, прижатую к его щеке, в немом ответе на его чувства. Они замерли так, в свете огня, и время остановилось. Где-то на периферии сознания Чимин чувствовал, как Чонгук, сидящий рядом, тихо, счастливо вздыхает, не решаясь пошевелиться и нарушить волшебство момента. Первый поцелуй. Нежный, почтительный, полный такого глубокого значения, что он перевернул все внутри Чимина. И когда Юнги наконец убрал руку, а губы его тронула тень редкой, широкой улыбки, Чимин понял, что осень – это не время увядания. Это время сбора урожая. И их урожай был самым богатым и самым сладким на свете.