Войди в мой Круг

В доме витало особенное, густое и сладкое томление, подобное зною перед грозой. Воздух, казалось, стал плотнее, наполнился едва уловимыми, но ароматами сладковатого мускуса, теплой кожей и чем-то тревожно-притягательным, что заставляло кровь бежать быстрее. Это были феромоны Чимина, но изменившиеся, усилившиеся в десятки раз, ставшие осязаемыми и властными. Сам Чимин тоже менялся день ото дня. Его привычная робость не исчезла, но приобрела новый, странный оттенок. Омега стал пугливым, как дикий зверек, вздрагивающим от малейшего неожиданного звука, от скрипа половицы в коридоре, от упавшей из рук книги. Его большие глаза, всегда такие добрые, теперь смотрели на мир с постоянной, немой тревогой, в них читался вопрос, на который он сам не знал ответа. Но парадоксальным образом эта нервозность сделала его неотрывно тактильным. Инстинкт, более древний и мощный, чем разум, требовал близости, защиты, подтверждения, что он не один. И он постоянно искал прикосновений. Он мог бродить по дому словно в полусне, а потом внезапно, словно споткнувшись, буквально «натыкаться» на Юнги, замирающего с документами в кабинете, и прижиматься лбом к его спине, вдыхая его знакомый, успокаивающий запах сандала и стали. Юнги сначала замирал, потом медленно, чтобы не спугнуть, поворачивался к омеге и заключал его в молчаливые, крепкие объятия, чувствуя, как маленькое тело дрожит мелкой дрожью в его объятиях. Порой омега приходил к Чонгуку, возившемуся в мастерской, и просто стоял в дверях, молча наблюдая, пока тот не оборачивался. И тогда Чимин, не говоря ни слова, подходил и «подныривал» под его мощную руку, заставляя Чонгука опустить инструмент и обнять его, прижав к своей широкой груди. Чонгук делал это с благоговейной осторожностью, боясь сжать слишком сильно, и просто стоял, пока дрожь в теле Чимина не утихала, а дыхание не становилось ровнее. Чимин стал воровать тепло. Воровать уверенность. Воровать силу у своих альф, чтобы хоть как-то унять непонятную тревогу, клокотавшую у него внутри. А потом начали пропадать вещи. Сначала Юнги не смог найти свой старый, потертый свитер, который он надевал по вечерам, когда работал в кабинете. Потом Чонгук с легким недоумением обнаружил, что исчезла его чогори, в которой он тренировался утром. Пропали несколько мягких пледов с дивана в гостиной, маленькая декоративная подушечка, даже пара носков, случайно оставленных кем-то на батарее в ванной. Юнги, с его аналитическим умом, первым заметил странность. Пропадали не ценные вещи, а именно те, что пахли альфами сильнее всего. Вещи, пропитанные их запахом, их энергией. Он ни слова не сказал омеге, но его наблюдения стали еще более пристальными, а глаза подмечали все больше. Однажды вечером Чимин, казалось, совсем затерялся в доме. Юнги нашел его в гостиной, омега сидел на полу, обняв колени, и смотрел в пустотой зев погасшего камина. Его плечи были напряжены, а пальцы бессильно теребили край ханбока. — Чимин? — тихо позвал Юнги, подходя ближе. Тот вздрогнул и поднял на него глаза. В них была такая беззащитная, животная тоска, что у Юнги сжалось сердце. — Мне… мне неспокойно, — прошептал Чимин. — Внутри все бурлит и болит. И я не знаю почему. Я боюсь. Юнги не стал ничего говорить, он просто опустился рядом, обнял омегу и притянул его к себе. Чимин прижался к нему с тихим всхлипом, зарывшись лицом в его шею, жадно вдыхая его запах. — Все в порядке, — глухо проговорил Юнги, гладя его по спине. — Это естественно. Это… подготовка. — Какая подготовка? — голос Чимина был глухим и испуганным. — К течке, — мягко, но прямо сказал Юнги. — Твоя первая течка приближается. Твое тело и душа готовятся к ней. Им нужно чувствовать себя в безопасности. В окружении своих альф, наших запахов, нашей силы. Чимин замер, осознавая, наконец, что с ним происходит. Стыд, страх и какое-то дикое, первобытное любопытство смешались в нем. — Я… я ворую ваши вещи, — признался он, пряча лицо в складках домашней чогори альфы. — Я не могу сдержаться… они пахнут вами. Мне так спокойнее. — Мы знаем, — успокоил его Юнги. — И мы не против. Все, что наше — твое. В этот момент в дверях появился Чонгук. Он смотрел на прижавшегося к Юнги Чимина, и в его глазах читалось понимание и острая, щемящая жалость. Он медленно подошел и опустился на колени перед ними, завершив круг. Он не решался прикоснуться, но его присутствие было живым, теплым щитом. — Можно… можно я посмотрю? — тихо спросил Юнги. — Туда, куда ты все это прячешь? Чимин смущенно кивнул, все еще не отпуская его. Они поднялись, и Чимин, держась за руку Юнги, а другой рукой бессознательно ухватившись за рукав Чонгука, повел их в свою спальню. Угол комнаты, затянутой полумраком, заметно преобразовался. Это было уже не просто скопление вещей, это было гнездо. Настоящее, инстинктивно созданное гнездо. На полу, на слое украденных пледов, лежала аккуратная, высокая куча из их одежды: свитер Юнги, чогори Чонгука, его же носки, даже пара турумаги, которые альфы надевали, выходя на улицу. Все было сложено не беспорядочно, а с какой-то странной, интуитивной логикой, образуя мягкое, благоухающее альфами ложе. По краям были разложены подушки, создавая бортики. Рядом на полу стояла кружка с недопитым чаем и лежала полураскрытая книга – как будто омега проводил здесь все больше времени, укрываясь в этом коконе из запахов своих альф. Это было одновременно трогательно и дико, хрупко и мощно. Чонгук ахнул, пораженный зрелищем. Его собственная чогори лежала в самом центре, словно на почетном месте. Юнги же смотрел на это с глубоким, серьезным пониманием. Он видел не беспорядок, а проявление глубочайшего инстинкта, потребность в безопасности. В создании идеального, защищенного места для… для будущего. Чимин стоял, сгорбившись, ожидая от альф смеха или осуждения. — Я… я не знаю, зачем я это сделал, — пробормотал он. Первым пришел в себя Чонгук. Он сделал шаг вперед и, не говоря ни слова, аккуратно снял с себя свою теплую, только что надетую флисовую безрукавку-чокки. — Вот, — он протянул ее Чимину осторожным нежным движением. — Она еще теплая. И пахнет мной сильнее. Добавь в гнездо. Чимин с благодарностью взял чокки и прижал к груди, вдыхая запах Чонгука – древесины, тепла и чего-то простого, мужского. Юнги подошел к гнезду и, не нарушая его структуры, аккуратно положил в самый центр свой шелковый шарф, который носил под ханбоком. — И мой, — просто сказал он. Они стояли втроем вокруг этого импровизированного алтаря, этого символа приближающегося перелома в их жизни. И тревога Чимина понемногу начала отступать, растворяясь в принятии и понимании. Он больше не был один со своим страхом. Его альфы были с ним. В следующие дни они стали его главным лекарством. Когда тревога накатывала снова, заставляя его метаться по дому или забиваться в свое гнездо, они приходили к нему. Юнги мог зайти в спальню, сесть у края гнезда и просто положить омеге руку на голову, и эта тяжелая, уверенная ладонь творила чудеса. Или он наклонялся и целовал его – уже не только в руку, но и в лоб, в виски, в уголки губ. Это были долгие, спокойные, глубокие поцелуи, в которых не было страсти, но была бесконечная нежность и обещание: «Я здесь. Все будет хорошо». Чонгук же выражал поддержку иначе. Он мог просто присесть рядом на корточки и молча сидеть, как огромная, надежная собака, охраняющая своего хозяина. Или он брал его руку в свои и просто держал ее, молча, передавая через прикосновение всю свою силу и преданность. Альфы окружали его. Физически. Эмоционально. Они стали живым, дышащим гнездом, в котором Чимин мог спрятаться от бушующих внутри него гормонов и страхов. И понемногу буря начала утихать. Сменяясь не спокойствием, а новым, томным ожиданием. Чимин все так же пугливо вздрагивал и искал их прикосновений, но в его глазах уже не было паники. Была усталость, была сосредоточенность на внутренних процессах и… была благодарность. Он знал, что ему нечего бояться. Что его альфы здесь. Что теплое гнездо ждет его. И что скоро наступит время, когда это гнездо обретет свой самый главный, самый желанный смысл. А пока ему было достаточно их объятий, их долгих, успокаивающих поцелуев и их запахов, смешавшихся воедино в его маленьком, безопасном уголке. ***** Воздух в доме стал густым, сладким и тяжелым, им было трудно дышать, он опьянял, кружил голову, лип к коже. Каждый вдох был наполнен одним-единственным запахом – запахом Чимина, но не того, привычного, нежного аромата, а чего-то более мощного, первобытного. Цветущие персиковые сады, мед, спелые фрукты и под ними – острый, животный мускус, зовущий и требовательный. Сам Чимин стал тенью самого себя, он не находил себе места. То метался по дому, бесцельно перебирая вещи, то замирал у окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, то срывался с места и забивался в свое гнездо, зарываясь в груду одежды, пахнущей его альфами, пытаясь унять внутренний пожар. Но гнездо, еще вчера дававшее утешение, сегодня не помогало. Оно было наполнено их запахом, но в нем не было их самих. Его тело больше не принадлежало омеге, оно жило своей собственной, незнакомой и пугающей жизнью. Внутри все ныло, тянуло, скручивалось в тугой, болезненный клубок желания, о природе которого он имел лишь теоретическое представление. Жара сменялась ознобом, кожа становилась гиперчувствительной, и малейшее прикосновение ткани вызывало мурашки и дрожь. А где-то в глубине, в самом низу живота, тлел и разгорался огонь, заставляющий его скулить от непонятной, мучительной потребности. Чимин был глубоко, до слез напуган. Это было сильнее его, сильнее разума, сильнее воли. Он чувствовал себя кораблем, попавшим в шторм, который вот-вот разобьет судно о скалы. Альфы не отходили от омеги. Их собственные инстинкты бушевали в ответ на зов Чимина, но их железная воля и преданность ему были сильнее. Они не пытались прикоснуться первыми, чувствуя его хрупкое состояние. Юнги, взгляд которого был острым и собранным, как во время боевой операции, постоянно отслеживал каждое движение Чимина, каждый вздох. Он говорил с ним тихим, ровным голосом, успокаивая, объясняя, что все это нормально, что так и должно быть. Чонгук же был воплощением молчаливой силы. Он стоял на страже, его мощная фигура блокировала дверь в спальню, когда Чимин был внутри, создавая ощущение неприступной крепости. Он приносил воду, холодные компрессы, простую еду, которую Чимин отталкивал дрожащими руками. — Пей, пхёнхо-ним, — глухо говорил Чонгук, держа стакан, и его рука не дрожала, хотя все его существо было напряжено до предела. — Тебе нужны силы. Но Чимин не хотел воды. Он не хотел еды. Он не знал, чего он хотел. Жажда внутри него была иного рода. Он смотрел на своих альф – на Юнги, такого собранного и контролирующего, на Чонгука, такого мощного и преданного, – и в его голове крутилась одна мысль, одно смутное, постыдное желание, которое он не мог облечь в слова. Чимин плакал тихими, беспомощными слезами от бессилия и страха. Он сидел на краю гнезда, обхватив себя за плечи, и его тело выгибалось в немой судороге от очередной волны жара. Юнги медленно приблизился к нему и опустился на колени, находясь с ним на одном уровне. — Чимин, — его голос был низким и мягким, как бархат. — Тебе больно? Чимин лишь мотал головой, не в силах вымолвить ни слова. Больно? Нет. Это было хуше боли. Это была нужда. — Скажи мне, что тебе нужно, — попросил Юнги, его глаза были полны такой нежности, что это заставило Чимина снова расплакаться. — Мы здесь. Мы сделаем все, что ты захочешь. Мы поможем. И тогда слова сорвались с губ Чимина сами собой, тихие, разбитые, полные стыда и отчаяния. —Я не знаю… просто… не уходите. Ближе… пожалуйста, мне нужно… нужно чтобы вы были ближе… Омега сам не понимал, о чем просил. Но его тело, его душа требовали близости. Требовали присутствия альф не как стражей у двери, а как часть гнезда. Юнги замер на мгновение, его взгляд встретился с взглядом Чонгука, который сидел на полу у дверей. Между ними прошел безмолвный диалог, полный понимания и согласия. Ревности не было, не могло быть. Была только общая цель – облегчить страдания их омеги. Юнги кивнул Чонгуку, давая ему знак остаться на своем посту. Потом он медленно, давая Чимину время отпрянуть, поднялся и сделал шаг к гнезду. — Можно? — тихо спросил он, указывая на пространство рядом с Чимином. Тот смотрел на него широко раскрытыми, мокрыми от слез глазами и молча кивнул, сжавшись в комок. Юнги с невероятной для его мощи грацией опустился в гнездо. Он не ложился, а сел, прислонившись спиной к стене, и осторожно, как драгоценность, притянул Чимина к себе. Тот не сопротивлялся, только уткнулся лицом в грудь альфы, в его шею, жадно вдыхая его запах, который теперь действовал на него как наркотик, усмиряя внутреннюю бурю на несколько драгоценных секунд. Юнги обнял омегу, его большие руки легли на дрожащую спину Чимина, и он начал тихо говорить. О погоде за окном, о том, как растет луна, о книге, которую он недавно читал. Его ровный, спокойный голос был якорем в бушующем море гормонов и страха. Но этого вскоре стало мало. Огонь внутри Чимина разгорался с новой силой. Его объятия стали не просто цепкими, а требовательными. Он теребил одежду Юнги, его бедра непроизвольно двигались, ища трения, облегчения, а в горле стояли тихие, жалобные звуки. — Юнги… — простонал он, и в его голосе была уже не мольба, а настоятельная, отчаянная потребность. — Пожалуйста… Юнги все понимал. Он видел мутный, невидящий взгляд, чувствовал, как горит кожа Чимина, слышал его прерывистое, частое дыхание. Он знал, что время объяснений и утешений прошло, наступило время действия. Альфа замолк, его объятия из успокаивающих стали более уверенными, более властными. Одной рукой он крепче прижал Чимина к себе, а другой мягко, но настойчиво отклонил его голову, обнажив шею – уязвимую, пульсирующую, пахнущую райским цветком. — Я здесь, — прошептал он прямо ему в ухо, и его голос звучал уже не как бархат, а как низкий, обещающий гром. — Я позабочусь о тебе. Доверься мне. И он наклонился, чтобы коснуться губами его шеи, его ключицы, чтобы пометить его своим запахом, чтобы успокоить и утешить. Чимин вздрогнул всем телом и замер, а потом издал долгий, глубокий стон облегчения. Это было именно то, чего требовало его тело. Прикосновение. Владение. Присутствие альфы. Юнги действовал медленно, давая ему привыкнуть. Он покрывал его лицо, шею, плечи поцелуями, которые уже не были нежными, быстро становясь собственническими. Его руки скользили по омежьему телу, снимая мешающую одежду. Чимин полностью отдался альфе, его страх уступил место слепому, животному доверию. Он обвил руками шею Юнги, прижимаясь к нему, отвечая на его поцелуи несвязным лепетом и стонами. В этот момент с другой стороны к гнезду приблизился Чонгук, его лицо было напряжено, на лбу выступил пот. Молча поставив рядом с гнездом кувшин с прохладной водой и положив полотенце, он отступил назад, к своему посту у стены, опустившись на пол. Он сидел, прислонившись спиной к дверному косяку, обхватив колени руками. Младший альфа не уходил, он охранял, обеспечивал безопасность, давая им полную защищенность и в то же время оставаясь рядом, как часть стаи, как часть этого сакрального процесса. Его присутствие не было навязчивым. Оно было… поддерживающим. Он был их защитником, их тылом, пока Юнги вел их омегу через первый, самый трудный пик. Юнги, чувствуя поддержку со-альфы, смог полностью сосредоточиться на Чимине. Он осторожно уложил омегу на мягкое ложе из их одежды, и накрыл его тело своим, оградив от всего мира. В гнезде, пахнущем всеми тремя, под защищающим взглядом Чонгука, Чимин перестал бояться. Его тело открылось навстречу своему альфе, и боль, и томление, и страх растворились в едином, всепоглощающем чувстве – принадлежности, единения, любви. А Чонгук сидел у стены, слушая тихие, успокоенные стоны своего омеги и ровное, властное дыхание своего старшего со-альфы Он чувствовал не ревность, а глубочайшее удовлетворение. Его омега был в безопасности. Его омега был счастлив. И он, Чонгук, стоял на страже этого счастья. И в этот момент он понял свою роль лучше, чем когда-либо. Он был не просто любовником. Он был стражем. Основой. Тем, кто позволяет другим лететь, оставаясь непоколебимой землей под их ногами. И это было его счастьем. Его служением. Его любовью. Воздух в комнате становился все гуще, каждая молекула была насыщена запахом Чимина, сладким, цветочно-фруктовым, но со звериной, манящей нотой, что сводила с ума и заставляла кровь стучать в висках. Этот аромат был зовом, молитвой и приказом одновременно. Чимин лежал на спине в своем гнезде, устроенном из одежды альф. Его гнездо. Его крепость. Его логово. Но сейчас оно не давало защиты. Оно было эпицентром бури, бушующей внутри него. Его тело было покрыто тонкой пленкой пота, кожа горела, отливая в свете настольной лампы перламутровым блеском. Он не мог лежать спокойно. Его бедра непроизвольно выгибались, искали, терлись о мягкую ткань под ним, пытаясь унять невыносимое, глубинное щемящее чувство пустоты и желания. Тихие, прерывисто-жалобные звуки вырывались из его горла. Он был вне себя, во власти инстинкта, сильнее страха, сильнее стыда, сильнее разума. Юнги, лежа рядом ним в этом гнезде, был воплощением сдержанной мощи и концентрации. Его собственное дыхание было глубоким и ровным, но мышцы на его спине и плечах играли под тонкой тканью майки. Он был как лев, готовящийся к прыжку, каждое его движение было выверенным, преднамеренным, подчиненным одной цели – удовлетворить, успокоить, наполнить своего омегу. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, теперь дрожали легкой дрожью, когда он скользил ими по горячей коже Чимина, снимая с него слои напряжения. Он не спешил, будучи был мастером, знающим цену подготовке. Его губы и язык исследовали каждую дрожащую мышцу, каждый изгиб, каждую родинку на теле Чимина, заливая его волнами тепла и обещая скорое облегчение. — Юнги… — простонал Чимин, его голос был хриплым, чужим. — Пожалуйста… я не могу больше… Юнги поднял взгляд на скулящего омегу, его глаза, обычно такие ясные и холодные, теперь пылали темным, алым огнем. В них читалась не только страсть, но и бесконечная нежность, смешанная с железной решимостью. — Я знаю, маленький, — его голос прозвучал низко, почти рычаще. — Я здесь. Доверься мне. Он наклонился, чтобы снова поцеловать Чимина, но теперь иным поцелуем – властным, требовательным, полным неприкрытого желания. Он был заявкой на права, на обладание. Чимин ответил на поцелуй с той же дикой, отчаянной страстью, впиваясь пальцами в плечи альфы, притягивая его к себе, пытаясь слиться воедино, чтобы наконец-то заполнить пустоту. Юнги невероятно медленно, давая омеге привыкнуть, вошел в него. Чимин вскрикнул, но не от боли, хотя она на какое-то мгновение обожгла все его нутро, а от шока, от того, как нечто чуждое, огромное вдруг стало частью его самого. Омега замер, его глаза широко распахнулись, в них читался испуг и недоумение. Юнги застыл, чувствуя, как тело под ним напряглось до предела. — Дыши, родной, — прошептал альфа напряженным от усилия сдержаться голосом. — Дыши. Расслабься. Я не причиню тебе вреда. Никогда. Его руки мягко гладили омежьи бока, бедра, успокаивая, уговаривая. Он сыпал на него тихие, бессвязные слова любви, обещания, ободрения. Он был не только любовником, он был проводником в этот новый, пугающий мир. И постепенно, под его настойчивыми, но нежными ласками, под гипнотическим бархатом его голоса, тело Чимина начало сдаваться. Боль понемногу отступала, уступая место новым, незнакомым ощущениям. Чувству полноты. Чувству… правильности. Будто недостающий пазл наконец встал на свое место. Чимин расслабился, и тихий, глубокий стон облегчения вырвался из его груди. Юнги почувствовал, как тело под ним стало мягче, податливей и начал двигаться. Медленно, плавно, бесконечно осторожно, выверяя каждый миллиметр, каждый вздох. Его движения были не просто физическим актом, это был ритуал. Танец. Сплавление двух душ, двух тел, двух судеб воедино. Чимин закрыл глаза, полностью отдавшись ощущениям. Мир сузился до размеров его гнезда, до тела Юнги над ним, внутри него, до его запаха, его дыхания, его голоса, шепчущего ему на ухо что-то невероятно нежное и в то же время пошлое, от чего кровь приливала к щекам и куда-то еще глубже, разжигая огонь с новой силой. Омега уже не просто принимал, он отвечал. Его бедра встретили ритм Юнги, его руки скользили по его мощной спине, впиваясь в нее ногтями, его губы искали губы альфы в слепом, жадном поцелуе. Волны удовольствия начали накатывать на него, все выше, все сильнее. Чимин забыл, где он, кто он. Он был просто чувством. Жаждой. Омежьим началом, пожираемым и обожествляемым своим альфой. И вскоре он почувствовал новое, незнакомое давление, нарастающее, расширяющее его изнутри. Узел. Отдаленное, мутное понимание того, что он будет принадлежать Юнги, будет нести его семя, его дитя. Испуг мелькнул где-то на краю сознания, но его тут же смыла новая, всепоглощающая волна наслаждения. Его тело, повинуясь древнему инстинкту, сжалось вокруг Юнги, пытаясь удержать его, принять полностью. Юнги издал низкий, горловой стон, его тело напряглось, как тетива лука. Его движения стали резче, глубже, окончательно стирая последние границы между ним и омегой. Он впился зубами в шею Чимина, помечая, закрепляя свою власть, свое право, и в этот момент узел внутри Чимина налился полностью, зафиксировав их в самом пике единения. Чимин взвыл нечеловеческим звуком, рвущимся из самой глубины его существа. Его мир взорвался в миллиардах сверкающих искр. Судороги удовольствия, столь сильные, что граничили с болью, прокатились по всему его телу, он цеплялся за Юнги, плача, смеясь, задыхаясь, полностью уничтоженный и возрожденный в этот момент. Юнги держал омегу, прижимая к себе так сильно, что, казалось, хотел вдавить в себя, пока его собственное тело не сотрясла тихая, мощная разрядка. Он издал тихий, сдавленный рык, зарывшись лицом в его шею, и его семя, горячее и живое, заполнило Чимина, став физическим воплощением их связи. Они лежали так, сплетенные, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к бешеному стуку двух сердец, постепенно замедляющихся и сливающихся в один ритм. И тогда, в состоянии полного, блаженного истощения, когда сознание начинало медленно возвращаться к Чимину, его рука, лежавшая на одеяле, непроизвольно дрогнула и потянулась в сторону. Не к Юнги, который был на нем, в нем, а куда-то вбок. Его пальцы, все еще дрожащие от пережитого, искали чего-то. Вернее, кого-то. Они искали Чонгука. Младший альфа все это время, сидел у стены, не двигаясь, не дыша. Он видел все. Слышал все. Его собственное тело было напряжено до предела, его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Он видел боль и наслаждение на лице своего омеги, видел, как его со-альфа сливается с ним, и в его душе не было места ревности. Было лишь глубочайшее, почти мистическое чувство причастности. Он был свидетелем. Стражем. Частью этого акта. И когда рука Чимина, слабая и беспомощная, потянулась к нему бессознательным жестом, он понял, что это был зов инстинкта. Чимин, находясь на пике единения с одним альфой, инстинктивно тянулся к другому, желая завершить круг, почувствовать подле себя обоих своих альф. Юнги, почувствовав движение под собой, медленно поднял голову, его взгляд встретился со взглядом Чонгука через комнату. И вновь между ними прошел тот же безмолвный диалог. Понимание. Доверие. Общая цель. Юнги медленно, очень осторожно, чтобы не причинить дискомфорт, перекатился на бок, освобождая Чимина, но не разрывая с ним связи, оставаясь с ним плечом к плечу в тесном гнезде. Чонгук медленно поднялся, на ватных ногах подошел к гнезду и опустился перед ним на колени. Его огромная фигура отбрасывала большую тень, но в его глазах не было ничего, кроме благоговения и жажды. Чимин, полубессознательный, повернул к нему голову. Его глаза были стеклянными от пережитого, но в них читалось узнавание и… приглашение. Его рука, все еще вытянутая, слабо пошевелила пальцами. Чонгук задержал дыхание. Он посмотрел на Юнги, ища окончательного разрешения. Тот молча кивнул, его рука лежала на животе Чимина, мягко поглаживая его. Только тогда Чонгук, с бесконечной осторожностью, словно боясь разрушить что-то невероятно хрупкое, залез в гнездо. Он устроился с другой стороны от Чимина, на свободном пространстве, и лег на бок, лицом к ним, не прикасаясь к Чимину, но дыша с ним в унисон. Его мощное тело стало живым щитом, второй стеной гнезда, завершая кольцо защиты. Чимин издал тихий, довольный вздох. Его рука нашла руку Чонгука и сжала ее. Его тело, все еще соединенное с Юнги, полностью расслабилось. Он был заполнен. Он был защищен. Он был любим. Он был в центре своего мира, окруженный своими альфами. И наконец-то, впервые за все эти долгие, тревожные дни, он обрел полный, абсолютный покой. Трое лежали в гнезде, сплетенные воедино самым интимным из возможных способов и в то же время – простым, доверительным прикосновением. Буря утихла, уступив место тихому, глубокому морю удовлетворения и мира. Течка только начиналась, но ее первый, самый страшный и самый прекрасный пик был пройден. Вместе.