Точка возгорания

У Чонгука была занятная профессия, и выбрал он её сам, без всяких случайностей и обломанных карьерных лестниц. Киллером стал не потому, что мир оказался к нему несправедлив, а потому, что так ему было удобнее. Когда-то он нёс службу в специальном подразделении, которое вечно отправляли в горячие точки. Сейчас занимался тем же самым: решал чужие проблемы, только платили за это несоизмеримо больше, а условия работы напоминали скорее курорт, чем военную часть. Приятно ведь: пару дней понаблюдал, выучил привычки жертвы, нашёл удобное место, нажал на курок винтовки с глушителем, собрал улики и исчез. Всё. Один человек минус, а у него на счету плюс полгода безделья на пляже. Иногда даже думал, что зря армия не предлагала такую карьеру официально: контракт, отпускные, страховка, а главное — никакой скуки от строевых шагов и бестолковых командиров. Чонгук убивал очень влиятельных людей. Каждый раз, получая перевод, он отмечал про себя: один выстрел — сорок годовых зарплат обычного работяги. Сорок! И это был минимум. Сейчас напротив сидел очередной клиент с кислой рожей, протягивая через стол папку. Чонгук лениво принял её, не торопясь открывать. Всё это всегда выглядело одинаково: взгляд, полный уверенности, что на кону стояла судьба страны, хотя на самом деле всё сводилось к чьим-то обидам и чужой жадности. Говорили, для какой-то другой планеты Земля является адом. Чонгук не спорил, просто он в этом аду чуть лучше освоился. И, в отличие от большинства, нашёл здесь стабильный заработок и неплохое развлечение. — Ким Тэхён. Мешает, и сильно. Вся гонка сводится к тому, что половина населения Пэчхона только и говорит о его внешности, а вся эта предвыборная кампания строится на пустых обещаниях: жить станет лучше, парки появятся, больницы построим, каждому пособия раздадим. А где реальность? Чонгук едва удержался, чтобы не усмехнуться. Реальность заключалась в том, что господин Чхве обещал абсолютно то же самое, и толку от его речей было ровно столько же, сколько от вчерашнего прогноза погоды. Но зачем спорить, если на столе лежала пухлая сумка с валютой. Чонгук прекрасно знал, что переубедить клиента было невозможно, а вот пересчитать деньги — вполне. Тем более такую гору наличности ему ещё не предлагали. Для себя отметил: чем выше должность, тем шаблоннее оправдания и тем дороже стоит чужая смерть. В этом и заключалась вся политика. Открыв папку, Чонгук увидел сухую справку: Ким Тэхён, кандидат в мэры, тридцать два года, альфа. Из семьи — отец, мать, старший брат и трое племянников. В отношениях не замечен, трудоголик. Чонгук готов был спорить на что угодно, что эти строки списаны из интернета и не имеют никакого отношения к тому, каким на самом деле был Ким Тэхён. — Уберу, раз мешает. — Вот это уже другой разговор, — обрадовался Чхве, поднимаясь и протягивая руку. Киллеру жать руку не мерзко, если этот киллер работает на тебя и убирает лишних кандидатов. — Когда ждать улучшений в гонке? — Пять дней. Но, если честно, ваша главная проблема не во мне, а в том, что у вас информации — кот наплакал. Мне нужен его день под микроскопом: от того, как он утром выходит из двери, до последнего звонка перед сном. Маршруты, места, где задерживается, кто рядом трётся и кто крутится без охраны. Мне важно знать, кто ему речи пишет, кто дверь открывает, кто за руль садится, кто папки таскает и кофе подсовывает, кто в штабе ходит без пропуска и кто в доверии настолько, что может вплотную подойти. Если у него на хвосте любовники — их тоже впишем. Иначе не о пяти днях речь, а о сказках для детсада, потому что без нормальной базы. То, что вы мне дали, не досье, а распечатка из Википедии. — Понимаю. Но, надеюсь, без шума? — Разумеется. Работать надо чисто и тихо, чтобы потом пальцами не тыкали и не шептались, что кресло мэра вам подогнали чужими руками. — Тут вы правы, репутация важнее. После того как получу должность, людям будет плевать на факты. Они верят стереотипам, а если их закрепить — дальше можно позволять себе многое. — Закрепляйте, только без перебора, чтобы мне потом не пришлось разгребать ваши хвосты, — Чонгук поднялся, нагло скривив улыбку. — Аванс беру сразу. Остальное жду по факту, чтобы потом меня не считали кидалой. — Мы нашли, кто переведёт деньги, — заверил Чхве. — Чудненько, — забирая сумку. Вышел из кабинета, аккуратно прикрыл дверь и, встретив взгляд своего партнёра, коротко бросил: — Поехали. Пять дней на то, чтобы убрать красавчика Ким Тэхёна.

***

К сожалению, досье оказалось обидно правдивым: всё, что было там перечислено, едва ли не в точности совпадало с тем, что представлял собой Ким Тэхён. Кандидат в мэры с первого же дня показывал, что кроме работы его ничто и никто не интересует. Кампания была обставлена целой армией специалистов, но общаться с самим Тэхёном удавалось только в формате «сфотографировались и разошлись». Любовников не нашлось, домашних питомцев тоже. И, признаться, это даже к лучшему: одно дело вычислять график политика, совсем другое — строить планы убийства, если в квартире сидит огромный охранный доберман. Собак Чонгук любил не слишком. Взаимность была, скажем, выборочной: предпочитал тех, что не могли перекусить ему горло, пока он подбирал удобный угол для работы. К вечеру, устроившись в арендованной квартире напротив небоскрёба, где жил потенциально мёртвый кандидат в мэры, Чонгук наблюдал через панорамное окно, открывающее шикарный вид на такие же прозрачные стены напротив. Свет не включал, чтобы не привлекать внимания, и спокойно расположился за массивным дубовым столом, отхлёбывая кофе из дорогого фарфора. Вкус у напитка был средний, зато приятно осознавать, что когда все издержки оплачивает наниматель, даже самый обычный кофе кажется эспрессо с привкусом роскоши. В двадцать один сорок напротив вспыхнули мягкие светодиоды кухни, обозначая цель: политик вернулся домой после длинного дня. Сделав несколько глотков из прозрачного стакана, Тэхён машинально сбросил пиджак на спинку стула, прошёл в коридор и исчез на время, а когда вернулся, был уже в одних пижамных штанах. Чонгук поднял бинокль с прицелом, приближая каждое движение. Красота не обманула, избиратели не врали. Даже жалко портить такое лицо и тело. — Хорош собой, — медленно протянул партнёр. — Жалко даже немного. — Тоже подумал. Слушай, Чимин, катись домой. Я ещё посижу, а завтра твоя смена. Постоянно торчать вдвоём без сна — так себе затея. — Да, меня Намджун дожидается, — зевнул тот с показным отчаянием недосыпа. — Ладно, двинусь. Если что-то любопытное нарисуется, дай знать. — Без проблем, — отмахнулся Чонгук, снова уткнувшись в бинокль. — Только долю забери, чтобы я потом смог спокойно «закопать клад». — Мог и не просить. Кандидат тем временем нарезал круги по гостиной, теребя какие-то бумаги: останавливался, вчитывался, снова ходил из угла в угол. Репетиция завтрашнего выступления? Что ж, «завтра» у него действительно ещё будет. Альфа наконец остановился у окна: поднял листок, пробежал глазами строчку и начал произносить речь вслух. Панорамное стекло не оставляло права на секреты, каждое движение, каждый изгиб плеча были видны отчётливо. Чонгук неосознанно наклонился вперёд, отмечая жестикуляцию и нервные паузы. И вдруг Тэхён перестал читать и всмотрелся в темноту напротив. Прищурился, напряг взгляд, словно пробивал ночную завесу, цепляясь за глубину оконного проёма. На миг возникло ощущение прямого попадания: глаза кандидата упёрлись точно в его глаза. По спине Чонгука прокатилась дрожь, пальцы крепче сжали бинокль. Но вскоре Тэхён снова вернулся к листкам, бормоча себе под нос, и напряжение рассеялось, оставив странное послевкусие. — Показалось, — выдохнул альфа. — Впервые стрессанул, что могли раскрыть в первые же сутки. Полчаса наблюдения оказались пустыми. Политик заказал ужин, поел что-то совершенно обычное, потом поднялся и с неожиданной серьёзностью хлопнул себя по животу, едва округлившемуся от еды. В этом жесте было какое-то странное очарование, отметил Чонгук, усмехнувшись, пока смотрел, как тот швырял одноразовые тарелки в ведро в двух метрах от себя. Серьёзный человек, говорите? Вернувшись к окну после своих странных игр, Тэхён набрал чей-то номер и минут пятнадцать говорил по телефону, время от времени отрываясь, чтобы снова вглядеться в темноту напротив. Бровь приподнята, взгляд тяжёлый, будто пытался уловить скрытое движение. А когда разговор закончился, на его лице появилась широкая, чересчур хитрая улыбка. Всё складывалось не так, как обычно. Годы подобных дежурств в темноте научили Чонгука простому правилу: политики всегда прячут окна шторами или ставнями, оберегая личное пространство. Допустим, Тэхён — простак, которому нечего скрывать. Но внутренний голос твердил обратное, и Чонгук привык доверять чутью, которое ещё никогда не подводило. Если бы он хоть на миг знал, что последует дальше, отложил бы бинокль подальше, лишь бы не позволить себе так явственно утонуть в картине напротив. Но было поздно. Кандидат в мэры неторопливо вышел к окну гостиной, остановился у стекла и, не задумываясь, стянул пижамные штаны вместе с бельём, оставив себя полностью обнажённым. Чонгук едва не выронил бинокль: челюсть тянуло вниз, а взгляд оторвать оказалось невозможно. То, что началось дальше, больше походило на издевательскую постановку. Длинные пальцы скользнули от шеи по ключицам, задержались на ровной груди и медленно пошли ниже, очерчивая рельеф пресса до линии паха. Они сомкнулись на пока ещё мягком члене, обхватив его вольготно. Вторая рука упёрлась в стекло, выгибая спину, и Тэхён чуть приоткрыл рот. Дыхание сбилось, стало резким, слышимым даже в воображении. Член быстро наливался кровью, тяжелея в пальцах и поднимаясь к животу. Чонгук отметил всё: ровный оттягивающийся край плоти, тёмный налитый венозный рисунок, чуть изогнутую форму ствола, головку, которая краснела и блестела в искусственном свете. Правая кисть работала уверенно, доводила до боевой готовности. Добившись результата, Тэхён резко остановился, развернулся к окну и выставил назад упругие ягодицы. Теперь Чонгук видел другой ракурс: широкие плечи, плавно сужающуюся талию, прямую линию спины, переходящую в напряжённый изгиб таза. Прицел упёрся в безупречную задницу, которая сама по себе была провокацией сильнее любых речей кандидата в мэры. Красивые пальцы снова появились в поле зрения, только теперь не на члене, а на собственной ягодице, грубо оттягивая её в сторону. Чонгук резко оторвал бинокль, жадно хватая воздух. Не понимал, как безобидные игры на кухне превратились в подобное. Любопытство губило не только кошек — подрезало ориентацию. Подняв прицел выше, вдруг заметил, что дышит всё тяжелее только от одного вида: политик, стоя прямо у панорамного стекла, рывком вгонял в себя фаллический предмет, одновременно заведя руку между ног, а второй опирался о пол, выгибаясь. Судя по картине, Тэхёну это нравилось безумно. Глаза закатывались, губы беззвучно формировали стоны, но расстояние и стены не мешали Чонгуку слышать их внутри себя. После множества прослушанных записей знал: голос у этого альфы низкий, хриплый, до неприличия сексуальный. И именно поэтому отсутствие любовников казалось ещё более странным. Должен был фиксировать детали, анализировать, но собственное тело предало. Рука сама тянулась к паху, сжимая затвердевший член сквозь плотную ткань брюк, и в унисон с движениями Тэхёна дыхание сбивалось, превращаясь в рваные стоны. Тот насаживался на силикон всё активнее, и вызывающий цвет игрушки только сильнее подталкивал Чонгука не отрывать прицел. Она уходила глубже, когда Тэхён начал затягивать её внутрь резким, почти мучительным движением. Сфинктер раскрылся, блеснул влажным кольцом, обхватывая зелёную толщину, тянулся и дрожал, пока пальцы настойчиво втаскивали её дальше. Ягодицы напрягались, расходились, открывая каждый миллиметр растянутого входа, и Чонгук видел всё: как складки плотно смыкались на игрушке, как снова раскрывались, принимая, как тело альфы подрагивало в ответ на это давление. Наплевав на собственные границы, он услышал предательский звук — ширинка расползлась, пуговица поддалась, и влажная головка члена высвободилась, встретившись с тугим сжатием ладони. Настолько сильным, что в глазах мелькнули искры. Взгляд метался по чужому телу, выхватывая каждую подробность: россыпь родинок на спине, изгиб копчика, растянутый сфинктер, блестящий от смазки, и широко расставленные бёдра. Через минуту Тэхён изменил позу: игрушка осталась глубоко в нём, а сам он перевернулся, подаваясь тазом вперёд, почти садясь на неё, лицом повернувшись к Чонгуку. Колени упёрлись в пол, ноги развелись шире, спина выгнулась дугой. Щёки раскраснелись, слюна тяжёлыми каплями стекала с подбородка на грудь, волосы спутались, глаза потемнели. В этом беспорядке было что-то доводящее до безумия. В тишине тёмной квартиры отчётливо разнёсся звук — низкий, влажный стон, сорвавшийся с губ Чонгука, когда он сильнее провёл ладонью по напряжённому члену. Зависимый, болезненно пристальный взгляд не отрывался от окна, где Тэхён уже яростно дрочил себе, с каждым движением показывая то, чего Чонгук не должен был видеть, но не мог перестать пожирать глазами. — Блядство... какое же долбанное блядство, дрочить на альфу, — выдохнул, отбрасывая аппаратуру. Пальцы сомкнулись на крайней плоти, движения стали резкими, бешеными. Он дрочил до беспамятства, голова откинулась, а из груди вырывались глухие, рваные стоны. Вторая рука потянулась к узлу, сжала, и тут же из горла прорвался неконтролируемый рёв. Тело выгнулось, горячие брызги легли на блестящую кожу брюк. — Охуеть... Он остался сидеть, тяжело дыша, мышцы ещё тряслись. Несколько секунд пытался осмыслить, что только что произошло. Вместо привычного облегчения пришло смятение. Альфа, который только что кончил, глядя на альфу. И не просто на альфу — на политика, который, не стесняясь ни себя, ни чужих глаз, загонял в собственную задницу чудовищную игрушку и получал от этого дикое удовольствие. Почти мёртвого политика. Внутри должно было взорваться отвращение, тревога, злость — но вместо этого Чонгук ощущал только вязкий, всепоглощающий кайф, расползающийся по телу и лишающий ясности. Вытерев ладони о рубашку, снова потянулся к прицелу и навёл его на окно напротив. Шторы были плотно закрыты.

***

Журналисты сгрудились полукругом, камеры щёлкали без остановки, и Чонгук, устроившийся за углом, наблюдал в прицел не только за лицом, но и за тем, как Тэхён держался. — Господин Ким, как вы хотите улучшить Пэчхон? — спросила молодая девушка с микрофоном. — Мы слышали вашу программу, но она выглядит не совсем реалистичной. Многое из перечисленного вряд ли получится реализовать. Где же взять ресурсы? — Когда говорят «нереалистично», обычно имеют в виду, что ничего менять не получится. Но я уверен в обратном. Система здравоохранения не может существовать только на бумаге, школы не должны превращаться в приюты, где дети ждут окончания урока, а врачи — окончания смены. Мы привыкли к тому, что всё держится на энтузиазме, а не на правилах, и это нужно менять. Я не верю в чудеса, я верю в реформы. В том, что здравоохранение может быть доступным, образование современным, а город управляемым прозрачно и честно. Вопрос не в том, где взять ресурсы, а в том, как перестать их терять. Всё, что я обещаю, можно сделать, если перестать воровать и перестать относиться к людям как к статистике. Пэчхон давно ждёт перемен, и я готов их провести. Чонгук, может, и рад был бы слушать, о чём кандидат в мэры вещал с экрана, но перед глазами вставала совсем иная картина. Не тот приглаженный, аккуратно подкрашенный красавчик в костюме с идеально уложенными волосами и сияющим лицом. Альфа видел другого альфу — того, что стоял ночью перед панорамным окном и вгонял в себя чёртову зелёную фаллическую игрушку так глубоко, что стекло запотевало от жара. От одной этой мысли дыхание снова сбивалось, губы пересыхали, а взгляд упорно искал путь, как содрать с него одежду и оставить голым прямо среди толпы. Чонгук одёрнул себя, но фантазия уже улетела слишком далеко: член в спортивных брюках встал колом, тяжёлый, непокорный, и, казалось, решал за него всё, смеясь над тем, что ночью он так легкомысленно заляпал эти чёртовы кожаные штаны. — Я не собираюсь тратить время на то, чтобы говорить, какой плохой мой оппонент. Люди и сами прекрасно видят, что он делает и чего не делает. Он обещает мосты, развязки, новые кварталы, но ни разу не объяснил, кто там будет жить и кто всё это оплатит. Омега с микрофоном порозовела, голос сбивался, слова путались. Тэхён легко подхватил её ритм, наклонился ближе, сказал что-то коротко, и она рассмеялась заливисто, прикрывая рот ладонью. Чонгук на неё не смотрел: в прицеле был только альфа, и этого хватало, чтобы ладони чесались от желания поаплодировать. Взгляд, движение бровей, лёгкая улыбка — всё работало сильнее любой речи. Снаружи стоял с каменным лицом, но внутри всё кипело: стояк мешал сосредоточиться, а мысль о том, что от этого политика разит харизмой на сотню шагов, не отпускала. На фоне Тэхёна кислый Чхве выглядел дешёвым статистом, и если бы вопрос стоял не о пуле, а о голосе, Чонгук без колебаний отдал бы его за альфу, который как раз начинал прощально раскланиваться. — Спасибо, что пришли к нам, Ким Тэхён. Будем ждать финального этапа голосования. Надеюсь, что скоро рядом со словом «мэр» прозвучит ваше имя. — Вы очень любезны, Союн. Благодарю за приглашение. Чонгук слишком долго задержал взгляд на тёмных волосах, блестящих на солнце, пытаясь понять — это природа или работа стилистов. Смывал ли он вчера косметику, когда вернулся домой, или так и остался в ней? Не бывает людей настолько красивых, что каждый шаг тянул к себе, как магнит. Погрузившись в эти мысли, Чонгук прозевал момент, когда нужно было уходить. Ругая себя последними словами, заметил, как Тэхён спустился с трибун, пожал руки нескольким избирателям и направился прямо в его сторону. Ещё не хватало засветить свою внешность на фотографиях в чужих телефонах. Натянув козырёк кепки ниже и подтянув маску до самых глаз, Чонгук сунул бинокль в сумку. Мог бы раствориться в толпе, но желание уловить запах альфы оказалось сильнее осторожности. Проходя мимо, Тэхён вдруг приостановился, скосил взгляд на фигуру в нелепой кепке. Глаза скользнули по надписи на ткани, и губы тронула улыбка. — Тоже за них болеете? В этом году матч был удивительный, смотрели? — Да, отличные парни, — чуть изменив голос, отозвался Чонгук, лихорадочно пытаясь вспомнить, что именно было написано на кепке Чимина. — Уже решили, за кого будете голосовать? — Тэхён подошёл ближе, и альфа через маску вдохнул глубже, пытаясь уловить запах. Почувствовав его, нахмурился, неожиданно озадаченный. — За вас, — сказал Чонгук без всякого лукавства. — Спасибо, — улыбка у Тэхёна засияла так ярко, что даже камеры вокруг поблёкли. — Буду рад увидеть вас на финальном этапе здесь, в парке. Мы устроим небольшой фестиваль в честь выборов, приходите с родными и близкими. Чонгук лишь слегка поклонился и сделал шаг назад. Не стоило жертве знать своего палача в лицо. Кандидат в мэры, уловив отстранённость, задержал взгляд всего на миг, кивнул и пошёл дальше, пожимая руки и улыбаясь каждому, кто тянулся ближе. Чонгук смотрел ему вслед, хмурясь всё сильнее. Ждал чего-то иного, редкого, выбивающего из равновесия, а наткнулся на простое: Ким Тэхён пах сандалом. Обычным, ничем не примечательным сандалом, каким тянет из любой дешёвой лавки. И это открытие сбило иллюзии, заставив признать, что даже тот, кто сводил толпу с ума, может быть до банальности обыденным.

***

— В итоге что мы имеем за эти два дня? — Чимин уселся за стол в съёмной квартире, сгребая в сторону пустые упаковки от рамена. — Когда? Где? Чем помочь? — По месту пока не ясно. Когда — через три дня. Самый прямой вариант: залезть на крышу, снять его винтовкой, пустить пулю в лобешник так, чтобы панорамное стекло осталось целым. — Как банально, — вздохнул. — Я вот наблюдал за ним утром, пока ты в душ уходил, и всё думаю: может, лучше Чхве пристрелить? Свидетелей нет, аванс тянет на наше обычное вознаграждение. Пусть Тэхён мэром станет. Его и слушать приятно, и смотреть тоже. Не всё же старикам посты занимать. Парень из простых выбился, ты же видел, что я присылал? — Видел. Инфа толковая, но работа и репутация, Мини, — это всё, что у нас в активе. Если грязь на мне, то и решать буду я, когда и кого лишать жизни. В итоге гонорар обещает быть жирнее обычного. Не нам цель выбирать, а заказчику. Жалко любого, но мы уже два десятка голов отправили в землю. — Напомню, двадцать мерзавцев, — нахмурился Чимин. — Мафия, убийцы, педофилы. Стоит их досье открыть — волосы дыбом, а этот не из той категории. Не святая простота, конечно, но в нём есть что-то, что притягивает. — Думай о Намджуне. Или ты решил на других альф заглядываться? — Да нахрена они мне, — фыркнул он, вставая из-за стола. — Сегодня снова ты, я весь день дежурил. Да и ужин готовить кому-то надо. — Тяжело быть омегой. — И не говори, — махнул рукой, уходя в коридор натягивать обувь. Через пару минут донеслось привычное: — Бывай. До самого вечера Чонгук оставался в собственных мыслях, возвращаясь к словам Чимина, которые никак не отпускали. И вправду, если развернуть прошлое того альфы, которого ему предстояло убрать, оно резко выбивалось из привычного ряда тех мудаков, что раньше попадались на мушку. Все, конечно, имели право на жизнь, но когда речь шла о педофиле, о человеке, на совести которого десятки трупов, или о наркоторговце, разрушившем судьбы тысяч от Сеула до Пэчхона, тогда жалость уходила на второй план, а вместо неё приходило странное облегчение: получил своё, справедливость свершилась. С Тэхёном же так не выходило. В этом и был проклятый парадокс. Информация, добытая Чимином, рисовала обычного человека: родился в пригороде, отец — налоговик, папа — школьный учитель. Семья самая заурядная. Красота досталась от предков, редкое наследие, и разве что эта внешность делала его заметным. Чем больше Чонгук листал досье, тем сильнее в нём поднималась непривычная тяжесть, что-то отдалённо похожее на совесть. И тут же пропадало желание рвануть после всего этого на остров, где он, лёжа на песке, смотрел бы на море и проклинал себя за то, что одним человеком в мире стало меньше именно по его вине. Человеком, а не чудовищем. Логика киллера ломалась на глазах, и эта трещина раздражала: он не привык сомневаться в своей работе. Сбросив лишние мысли, Чонгук погасил свет, взял бинокль и устроился у окна. Наблюдение возвращало привычный порядок: глаза видели цель, руки держали железо, всё остальное уходило прочь. Но в этот вечер Ким Тэхён пришёл домой поздно, и в каждом его движении чувствовались злость и усталость. Ни показных жестов, ни красивых репетиций. Пиджак сброшен прямо на пол, из шкафа вытащено полотенце, которое он волочил за собой, проходя в ванную. Перед глазами больше не стоял обольстительный кандидат с улыбкой для толпы. В окне появился другой Тэхён, живой, измученный, такой, каким редко показывали себя сильные люди — самим собой. Политик снова всматривался в темноту за панорамным окном. Взгляд был тяжёлым и сосредоточенным, губы закушены до тонкой белёсой складки. Чонгук уловил момент, когда нежная кожица лопнула и показалась крошечная капля крови. Тэхён тут же слизнул её быстрым, нервным движением. На секунду альфа показался Чонгуку человеком, который чувствовал приближение конца, хотя, возможно, это думал за него сам киллер, не в силах отвести взгляд от этой странной уязвимости. Тэхён снова исчез в ванной, а вернувшись, был уже в других пижамных штанах. Чонгук, опускаясь глубже на стул, приготовился к продолжению спектакля, потому что шторы так и не были занавешены, и вся его жизнь оставалась на виду, открытая для чужих глаз. Он пытался заглушить остатки возбуждения, вернуть себе холодное спокойствие, но взгляд зацепился за тонкую царапину на шее — ровную и слишком острую, чтобы принять её за случайность. Мысль о покушении пришла мгновенно и вонзилась занозой. Чхве вполне мог сыграть двойную игру, наняв ещё одного исполнителя, лишь бы результат был достигнут без сбоев. В таком раскладе вопрос стоял жёстко — это и задетое самолюбие, и реальная угроза, потому что теперь рисковал не только кандидат в мэры, но и сам Чонгук, оказавшийся в опасной зоне между чужой жаждой власти и непредсказуемыми руками второго киллера. Звонок Чимину казался более чем оправданным. Гудки тянулись долго, пока на том конце не раздался сонный мат Намджуна. — Ну ёбанный ты в рот, Чон! Ты можешь от него отстать хотя бы ночью? — И тебе привет, бывший напарник. Дай ему трубку, срочно нужно поговорить, пока мы с ним вдвоём не ушли на покой. За динамиком послышалось копошение, и вскоре донёсся голос Чимина — заспанный, ленивый. Везучий. — Что случилось? — Как думаешь, есть шанс, что Чхве мог нанять второго? — Интересный вопрос, — голос моментально стал серьёзным. — Есть причина так думать? — Сейчас наблюдаю за Кимом. На шее чёткий рез, не просто царапина, а заход ножа, который почти прошёл. По движениям Тэхёна видно, что напряжён. Значит, уже работали по нему. Потенциальных кандидатов режут часто, но видел ты хоть один след на Чхве? Я — нет. И это бесит, потому что ситуация мутная. Цель убрать — не проблема, но когда в раскладе появляется вторая бригада, игра уже грязная, и здесь легко самому словить пулю не по назначению. — Хочешь отказаться? — Не то чтобы отказаться, но ситуацию проверить стоит. Мини, я на тебя рассчитываю. Пока я торчу на наблюдении, тебе надо поднять всё, что сможешь, по Чхве. Дёрни своих, пробей по каналам, не кидали ли ещё кому заказ. Верняк, шанс маленький, но вдруг кто-то уже отписался, что работу делает, а мы тут впустую яйца чешем. — Хорошо, сделаю. Но утром. Сейчас я сплю, и если меня лишат сна, я растеряю всю красоту, — зевнул в трубку и отключился. Чонгук снова перевёл взгляд на панорамное окно, закрытое тяжёлой тканью. Сегодня никаких представлений — ни по заказу, ни в довесок — явно не предвиделось. Казалось бы, расстраиваться тут нечему: не обязан же киллер включать в своё расписание ежедневные дрочки в засаде. Но осадок оставался, и дело было не в сорванном зрелище, а в том, что на безупречной шее по-прежнему краснела мерзкая алая полоса, бросавшаяся в глаза и портящая весь образ.

***

Третий день наблюдений начался для Чонгука без единой минуты сна: он изматывал себя кругами по комнате, каждые несколько секунд возвращаясь к окну и упрямо вглядываясь в напротив стоящую витрину, ожидая, когда тяжёлая ткань дрогнет и разойдётся в стороны, открывая лицо, усталое, но живое. Внутри свербела мысль, что важно именно это — видеть, что цель всё ещё дышала. С ночи в голове сидело неприятное ощущение: Ким Тэхён из тех, кого убрать проще простого. Не богач, хоть и жил при деньгах, не успел завести надёжные связи ни в полиции, ни в верхушках политики, ни в СМИ, чтобы прикрыть себе спину, и уж тем более не имел выхода на таких, как Чонгук, чтобы сыграть на опережение и убрать конкурента чужими руками. Он оставался обычным человеком — смертным, которого другие видели сильным и властным, а на деле всё решалось одним выстрелом. Точно так же, как и с самим Чонгуком, если уж начистоту. Отправил Чимину короткое сообщение, чтобы тот не тянул резину, и в ответ получил смайлик, нагло высовывающий язык. Анимация повторилась несколько раз и застыла, оставив после себя раздражение. Нервы накрутились до предела, и будь не та минута, когда шторы напротив наконец разошлись, Пак получил бы от него выговор на весь вечер ещё до того, как их самих спишут со счетов. Чонгук раскрутил ситуацию так сильно, что уже верил — именно так всё и закончится: не красивой пулей в цель, а чужой игрой, в которой они оба — расходный материал. В панорамном окне не оказалось сонного лица. Там стоял альфа, встречавший новый день с такой наглой улыбкой, что от неё невозможно было отвести глаз. Чонгук честно пытался держаться, не смотреть вниз, но стоило заметить, что тот снова полностью обнажён, дыхание сорвалось, грудь судорожно вздрогнула. Домашние шорты натянулись предательски мгновенно, и для этого даже не нужен был прицел: готовность напротив сводила его с ума так же, как и в первый раз. В этом теле было что-то невозможное — умение разжигать чужое желание без единого прикосновения. И всё же Чонгук упорно возвращался к запаху сандала, пытаясь совместить образ альфы, который выглядел как воплощение греха, с этим простым, дешёвым ароматом. Не сходилось. Где эта внешность и где сандал? Одно сплошное, раздражающе банальное разочарование. Тэхён поднял взгляд на высотку напротив и начал отсчитывать этажи один за другим, не торопясь. Правильнее всего было бы спрятаться, дать себе прикрытие, но ноги не двигались, вросли в дорогущий пол. Остался стоять, чувствуя, как напрягается каждая клетка. На шестнадцатом этаже взгляд политика задержался: прошёлся по окнам кухни, потом по гостиной и остановился именно там, где стоял киллер. Встреча глазами ударила по нервам, сердце ухнуло вниз, а ладонь крепче сжала шорты в кулак. Чонгук увидел, как уголки губ напротив дрогнули в ухмылке, как в глазах вспыхнуло выражение, от которого обычно давят на курок. Дома стояли далеко, деталей Ким различить не мог, но ощущение попадания под чужой прицел врезалось в голову. У Чонгука были глаза хищника, натасканные годами: он умел вычленять каждую деталь, чувствовал момент атаки. И потому понял — Ким Тэхён владел другим, куда более опасным навыком. Тэхён поднял руку, и в солнечном свете, льющемся в панорамное окно, блеснуло маленькое резиновое кольцо, которое через секунду оказалось на его члене. Надевал медленно, нарочно, проверяя, заметят ли. И Чонгук не был уверен, адресован ли спектакль лично ему, но оставаться зрителем согласился: убить его успеет всегда, а такой утренний стояк случался только раз. Длинные пальцы Тэхёна скользили по телу, оставляли от чего-то влажные следы на ключицах, проходили по груди, опускались ниже. В каждом движении было столько вызова, что Чонгук не мог отвести взгляда. Голова политика откинулась назад, шея вытянулась, на свету она казалась особенно открытой, и руки тут же ласкали её. Чонгук сам не понял, чем ведом, но футболка оказалась в руке и тут же на полу. Теперь открывался вид на его широкие плечи, массивную грудную клетку, узкую талию и пресс, накаченный тяжёлым трудом и местами вогнутый от вечного недоедания, сопровождавшего каждую слежку. Тэхён нагло держал взгляд на нём, глаза блестели, губы растянула пошлая ухмылка, рука уверенно легла на член. И по телу пошла дрожью. Такая явная, что даже через стены двух домов её можно было ощутить. Хотелось уже сорваться, показать, насколько сам заведён. Откуда такая тяга выставить себя перед этим альфой, Чонгук не понимал, но шорты съехали вниз, за ними бельё, и ладонь крепко обхватила ствол. На лице киллера расползлась хитрая ухмылка именно в тот момент, когда Тэхён закрутил пальцем в воздухе, явно намекая развернуться и показать товар со всех сторон, надрачивая всё активнее. Отказать было бы глупо: раз игра началась, надо вести её до конца, раз глаза политика приклеены только к нему и ни к кому другому. Альфа развернулся всем корпусом, выставляя напоказ годы упорных тренировок. Ладонь оторвалась от ствола лишь затем, чтобы ухватить тяжёлый узел и поднять член горизонтально, показывая сбоку, с профиля, так, чтобы сомнений не оставалось. Когда взгляд возвратился к Тэхёну, в глазах читалось не притворство, а откровенное восхищение. Губы политик облизывал нервно, будто уже пробовал вкус. Да, он хотел. И вопрос — его ли, или это всего лишь собственная фантазия — Чонгука уже не ебало. Важно другое: желание трахнуть красавчика напротив росло с каждой секундой. Тэхён вёл себя так, как вели самые похотливые омеги в течке: упал на колени, демонстративно подсовывая в кадр тот самый зелёный фаллос, что без проблем входил в него раньше. Чонгук давил пальцами на головку сильнее, едва не сводя себя с ума, лишь бы не кончить раньше финала этого шоу. Но напротив становилось ещё жарче: Тэхён взял игрушку в рот, обсосал её по всей окружности, пуская щедро слюну, язык вытягивал длинно и проходил от основания до самой головки. Чонгук не выдерживал, издавая хриплый, почти жалобный звук, которого сам от себя не ожидал. Перед глазами вспыхивал — не пластик, а он сам стоял перед Тэхёном, а это лицо, до безумия красивое, вытянуто в гримасе жадного удовольствия, когда рот раскрывался всё шире и требовал засадить глубже, до самого конца, до упора в горло. Чонгуку плохо, его ломало, он никогда ещё не сходил с ума так от человека, никогда не хотел настолько сильно, чтобы мошонку сводило судорогами, а узел приходилось давить уже двумя ладонями, лишь бы сила сжатия удержала от раннего взрыва. Прекрасная бронзовая задница напротив почти упёрлась в стекло, кожа блестела, мышцы перекатывались под светом, и хрен поймёшь, сделал ли он это специально или просто не рассчитал оборот, но вышло так удачно, что две упругие булки впечатались в окно идеально. Пальцы у Чонгука дёрнулись, свело от желания вцепиться, развести их пошире и сжать так, чтобы этот баритон выдал такой оргазмический рёв, что стены затряслись бы. — Ещё прижмись, — хрипло сорвалось, когда он сам шагнул ближе к окну, облокотился рукой и повторил его позу, как днём раньше. Тэхён обернулся, улыбнулся так, что стало ясно — намёк поняли. — Давай же... Колени политика разъехались, ладони раздвинули ягодицы, и влажный сфинктер буквально прижался к холодному стеклу, размазывая по нему влагу, пока тело падало вперёд, а спина выгибалась дугой. Вид был безумный: Чонгук дрочил в бешеном ритме, не смея противиться животному инстинкту вломиться внутрь и повязать этого чокнутого через чёртово стекло. В голове уже вертелось, как дешёвый сандал перемешивался с резким ароматом чайного дерева, который всегда тянулся за ним, и как этот запах становился тяжелее, обволакивал, делая чужой аромат благороднее. Мозг перегрелся, не соображал, что запахи альф так не сложить, но тело плевало на логику: узел на члене ныл, пульсировал, требуя засадить себя в эту сжимающуюся от прохлады дырку, которая доводила сильнее, чем любая живая плоть. Тэхён чуть отстранился от стекла, пальцы нащупали зелёный фаллос, он снова облизал его яростно, оставляя слюну тяжёлыми нитями, и тут же завёл руку между ног, медленно насаживаясь, растягивая себя с томительной аккуратностью. Чонгук захрипел, дыхание сбилось, вглядываясь во все детали так, будто от этого зависела жизнь, и видел, как тугие стенки раздвигались, как игрушка проваливалась глубже, вызывая у политика конвульсивные, рваные стоны, которые хотелось слышать, а не угадывать по дрожащим конечностям. Чем дальше, тем яростнее Тэхён вгонял в себя силикон, и киллер уже дрочил в том же ритме. — Повернись… пожалуйста, повернись! — вырвалось с хрипом, и Чонгук едва не рухнул от того, что желание исполнили мгновенно: Тэхён обернулся лицом, стянул кольцо и начал надрачивать прямо напротив, глядя в глаза вызывающе, проверяя, насколько быстро доведёт огромного альфу до судорог. — Красивый… какой же, блять, ты красивый… не могу больше… Засади себе сзади, давай, чёртов мэр… Политик, будто услышав, завёл вторую руку назад и вогнал фаллос до упора. Выгнувшись, закинул голову и кончил резко, с рывком, обдав стекло горячими брызгами. Этого вида хватило Чонгуку, чтобы сорваться окончательно: тело скрутило, ноги подогнулись, он рухнул на колени и лбом ударился в холодное окно, а из яиц вырвалась вся семенная жидкость, какую они вообще могли выдать. Несколько секунд он глотал воздух, как загнанный, пока пульс бился в висках, и лишь потом поднял глаза, уверенный, что увидит закрытые шторы. Но напротив стоял Тэхён — с прищуром, с хищной усмешкой, слизывающий капли спермы со своих пальцев. Развратный образ прошил Чонгука током, вызвав судорожный, животный вздох. А потом, как ни в чём не бывало, политик махнул ему ладошкой, почти по-детски, и только после этого потянул шоколадные шторы, закрывая этот ёбанный театр до следующего акта.

***

Чонгук отходил от увиденного куда дольше, чем ему бы хотелось признать: в голове снова и снова всплывали образы чужого тела, эти картинки липли, спутывали мысли, и единственным спасением оставалось не позволять себе думать ни о ком, кроме него. Но думать всё равно приходилось, особенно с учётом того, что Чимин сумел нарыть достаточно. — В сухом остатке имеем то, что Чхве нанял троих, чтобы снести Тэхёна, — подытожил киллер, закидывая папку на стол. — Все мы, так или иначе, зависаем в этом грёбаном доме напротив, где живёт потенциально покойный мэр. — Вроде того. Одного я точно встретил в лифте, — Чимин устроился с ноутбуком, закинул ногу на ногу, болтая свободной и быстро печатая. — Ханыль даже не признал меня, придурок. Как вообще в киллеры пролез с такой памятью на лица? — Замечательно, — наливая себе кофе, проговорил Чонгук, — твоя идея прибить Чхве становится всё привлекательнее. — А я говорил, а я знал, что так и будет! — ухмыльнулся омега, начиная шарманку, от которой у Чонгука зубы скрипели. — Ну и что делаем? — Трахаемся, — отрезал альфа. — Я пролезу в его квартиру, поговорю по-человечески, обрисую расклад. Дальше два варианта: он нанимает меня убрать Чхве, либо мы просто ебёмся. — А если нанимает, траха не будет? — Не, там по-другому. Либо потрахаемся и наймёт, либо не наймёт, но потрахаемся. Другого не вижу. У меня стоит постоянно, я уже зависим, понимаешь? — У нас ещё два дня в запасе. Логичнее было бы понаблюдать, чем лезть на рожон. — И дождаться, пока его другой завалит? — Чонгук рявкнул и пошёл к окну, вглядываясь в колышущиеся от сквозняка шторы. — Да ты влюбился, мать твою! — ахнул омега, едва не рухнув со стула. — Боже, Чонгук, это просто силуэт напротив! Ну подрочили друг на друга, дырку увидел, и что? Голова где твоя, скажи мне? — Не знаю, — альфа сжал кулаки. — Крыша едет. Я хочу его, всё. О любви речь не идёт, но пока не засажу — не успокоюсь. Так и знай! — Первый раз тебя таким вижу. Бредятина какая-то. Может, приворот? — Заткнись. Я серьёзно. Он приедет на перерыв через час, и тогда я пойду. Ты подстрахуешь тут, если меня с той стороны грохнут, заберёшь тело и похоронишь по-человечески. — Да без проблем. Намджун всё равно в командировке со своим спецподразделением. — Всё время хотел у тебя спросить, Мини. Каково это — быть замужем за альфой, когда ты в банде убийц, а он работает на государство? — Да никак, — пожал плечами Чимин, не отрываясь от клавиатуры. — В итоге мы оба убийцы. Разница только в том, что его действия легальны, а мои нет. Но приятно, что платят мне за это куда больше. Чонгук с ним согласился, отмахнувшись от продолжения разговора. Время на болтовню кончилось. Нагнулся к сумке и начал перебирать вещи, выбирая хоть что-то приличное для визита к своей цели. Стоя внизу у высотки, прикурил сигарету, затянулся так, что дым пошёл в лёгкие со скрипом, и, пока никотин прожигал голову, пытался придумать хоть какое-то внятное вступление. Варианты звучали как откровенный идиотизм: «Привет, я Чонгук. Меня наняли убрать тебя, и, честно говоря, заплатили хорошо за твою мёртвую тушу. Но потом я увидел, какой у тебя охуенный вид и сзади, и спереди, и теперь хочу тебя. Так что давай: найми меня сам, и у нас всё сложится». Сам он не понимал, что делал здесь и зачем торчал у этого подъезда. Сексуальная часть вопроса давно сбивала башку, но даже это было не единственной причиной. Ясно осознавал: трахнуть политика — приятно, но не главное. В груди копошилось другое, липкое, мерзкое чувство. Ему не хотелось видеть Ким Тэхёна трупом, неважно, от чьей руки и по чьему заказу. Уберечь? Смешно, учитывая, что сам должен был отправить его в землю. Но мысль крутилась упрямо, не вылезала, и каждая затяжка только сильнее жгла горло. Чёрная машина мягко встала у входа. Из неё вылез привычный образ пафосного красавца: костюм с иголочки, осанка как на параде, лицо, которое камеры жрали сутками напролёт. Но Чонгука сбило не это, а запах, сразу въевшийся в нос — примитивный, как дезодорант из супермаркета. Сам он стоял без маски, без кепки, открытый, как на ладони, и прекрасно понимал, что проёб капитальный. И всё же Тэхён, проходя мимо, обернулся. — Сегодня болеете за другую команду? — уголки его губ дрогнули в ехидной усмешке. Вопрос вогнал Чонгука в ступор. Запомнил запах? Подавители слетели? Не сработали? Что вообще творится? — Пойдёмте, сосед напротив, — добавил политик, не оставляя выбора. — Нам есть о чём поговорить. Все заготовленные идиотские речи разлетелись в голове, как шарики для пинг-понга, и Чонгук пошёл следом, чувствуя себя не киллером, а приговорённым, которого вели на казнь. Цель знала всё? Видела насквозь? Где тот профессионализм, которым он гордился годами? Где холодный расчёт? Вопросы колотили в виски, грозя взорвать голову. — Не хмурьте лоб, — сказал Тэхён, нажимая кнопку вызова лифта. — Ботоксом такую фигню долго правят, а вы ещё слишком молоды, чтобы портить кожу. Сколько вам? Двадцать шесть? Двадцать восемь? — Тридцать четыре, — сорвалось само, будто заколдовали. — Меня зовут Чонгук. — Хорошо, Чонгук. Моё имя вы знаете. Вы уже видели меня разным: как политика, как того, кто вас хочет, и вот сейчас — как обычного человека. Какая из сторон вам ближе? Хотя нет, угадаю: вторая затмила всё остальное. — Не стану отрицать, — он нервно облизал губы и шагнул ближе, отмечая, что рост у них один в один. В этом равенстве было что-то интригующее. — Никогда не западал на альф, но тут всё идёт к чёрту. — Запали, — улыбка стала приторной, почти фальшивой, но от этого давила только сильнее. — Что ж, сейчас у вас будет шанс вкусить меня сполна. Только после этого вы уйдёте из моей жизни ровно так же, как вошли. Согласны? — Как будет угодно, — неожиданно для себя прозвучал почти джентльменом. Этажи менялись на табло лифта, запах сандала становился насыщеннее, приобретал странные сладкие ноты. — Простите, но, кажется, я чего-то не понимаю… — Вы многое пока не понимаете. Я тщательно скрываю свой настоящий запах. Именно поэтому возвращаюсь домой днём, чтобы обновить подавители. Без них слишком многие догадались бы о том, что лучше хранить в секрете. Всё, что вы улавливаете снаружи, этот сандал — лишь прикрытие. Настоящая нота во мне — палисандр, розовое дерево. — Какая редкость для альфы, — озадаченно буркнул, вглядываясь в его черты и понимая, что они стояли довольно близко друг к другу. — Почему же прячете? — Подумайте хорошенько, Чонгук. Вы далеко не так глупы, как любите себя выставлять, — усмехнулся. — Дальше без разговоров. Мы на месте. Двери лифта разъехались, показав короткий коридор с двумя квартирами. Чонгук был уверен, что они свернут направо, туда, где жил кандидат в мэры. Но Тэхён шагнул налево, набирая код на панели так быстро, что даже с его глазами-ястребами Чонгук не успел уловить половины цифр. — Заходите, Чонгук, — услужливо вытянул руку в небольшом поклоне. — Разве ваша квартира не справа? — обернулся тот назад. — Как знать, — улыбнулся загадочно и первым прошёл внутрь, потому что ждать альфу было бесполезно. — Так вы заходите? — Можно вопрос? — Я ведь уточнял, что без разговоров, но попробуйте, настроение у меня сегодня вполне располагающее. — Розовое дерево. Я не встречал такой запах ни у омег, ни у альф. Не знаю, насколько он редкий, но с людьми пересекался очень разными. Сладкие ноты в вашем запахе прямо кричат, что вы не альфа. — Скоро мы дойдём до сути. Впрочем, от вас это и не секрет, Чонгук. Вы сами скоро почувствуете. Я омега. Доминантный омега, — хищно стрельнул глазами, закрывая за ним дверь. — Разве доминанты не остались… в прошлом? — протянул с запинкой, ощущая ладони, скользнувшие по чёрной рубашке. — Ох… — Что вы знаете о доминантах? — шёпот прошёлся по позвоночнику, скрутил нутро, сердце забилось так быстро, что дышать стало тяжело. — Вы не выглядите удивлённым. Заранее ждали подвоха? Или вам было плевать, омега я или альфа? — Отчасти так и есть. И всё же я удивлён, что доминанты ещё остались. В каком-то смысле даже рад, что вы омега. Так будет проще. — Для кого же проще? — дыхание коснулось уха, Тэхён сильнее прижался сзади, выдёргивая ткань из брюк. Рука скользнула под рубашку, прошлась по животу, по рельефу пресса, поднялась к груди и заставила Чонгука тяжело выдохнуть. — Вы хотите меня. — Ты. На «ты». — Так для кого проще будет, Чонгук? — голос стал ниже, рука уверенно скользнула вниз, задержалась на поясе, и пальцы прошлись по линии паха, посылая неуёмные позывы к дрожи. Звякнула пряжка кожаных брюк, пуговица поддалась, и только тогда ладонь нырнула под бельё, сжала полностью вставший член. — Не отвечаешь. — Я… — сбивчиво, голова откинулась назад на плечо Тэхёна, тело перестало слушаться. Язык заплетался, лёгкие судорожно хватали воздух, а пальцы внизу творили чудеса, выжигая фейерверки в глазах. — Хочу тебя… очень хочу, — прошептал омега прямо в железу на шее, закатив глаза, и ладонью сжал набухший узел, сорвав рваный стон. — Но я не бываю под альфами. А вот альфы подо мной — бывало. — Что ты хочешь? — едва выдавил Чонгук, наклоняя лицо вбок, почти касаясь губами его носа. — Всё просто: раз я не принимаю роль нижнего, то спросить нужно тебя. Хочешь ли ты меня так, как хочу тебя я? Насилие мне чуждо, уж прости, но с того самого момента, как ты обернулся там, в окне, перед глазами только твоё тело — изогнутое в стонах, просящее и молящее дать ещё, глубже, сильнее. — Он вытянул руку из кожаных брюк, поднял пальцы к лицу и медленно слизал предэякулят, выдыхая низко и протяжно, а потом провёл влажным указательным по губам Чонгука, оставляя липкий след. — Так что? Согласишься или нет? Чонгук всматривался в глаза и ясно понимал: должен был развернуться, вырубить, уйти. Но тело уже не слушалось. Этот, ещё живой и наглый до безобразия, потенциальный мэр разносил его голову в хлам. Всё внимание ушло вниз, в пах, где член распирало так, что резало по нервам, яйца налились до боли, узел пульсировал, требуя сброса. Омега, да ещё и редкий, доминантный, стоял вплотную и фактически издевался над его сдержанностью. — Хорошо. Тэхён тут же впился в губы, язык полез внутрь, подбородок зажал так, что голова альфы пошла под углом, а член политика упёрся плотно в задницу. По позвоночнику прошёл разряд, мышцы сжались. — М… — В душ, Чонгук, — прервал Тэхён, снова чмокнув губы, и выглядел при этом так, что сорвётся прямо в прихожей. Руки шарили по телу, толкали вперёд, и киллер уже готов реально молиться, лишь бы его взяли сейчас, как обычного течного омегу, лишь бы только он. — Вот так. Дверь санузла распахнулась, они ввалились внутрь. Тэхён нащупал выключатель, щёлкнул, и белый свет полоснул по глазам. Чонгук едва сообразил, где оказался, как его развернули, губы снова захватили в грубом поцелуе, а рубашку содрали одним рывком, пуговицы разлетелись по плитке. Тело оказалось прижато к кафелю, холодная поверхность прожигала через кожу, а пальцы Тэхёна уже скользили вниз, цепляли край брюк, дёргали и лезли внутрь. Член подался вперёд — тяжёлый, горячий, перевозбуждённый и мокрый от смазки, и омега сжал его ладонью так плотно, что альфа вырвал из себя хриплый мат. — Смотри, какой у тебя ствол, — пальцы прошлись от налитой головки до самого узла и обратно, крепко. — Дрожишь, как пацан. Тридцать четыре, да? А я младше всего на два года. Разницы никакой, но всё равно можешь быть моим малышом. Ну что, малыш, вбивайся сам… ты же этого хочешь. Чонгук двинул тазом навстречу, сам загоняя себя в кольцо пальцев. Дурман ударил так, что стерло границы. Откинулся назад, затылок стукнулся о плитку, из горла вырвался сдавленный вой. — Вот умница, — шепнул Тэхён в шею, навалившись всем телом и прижимая к стене так, что воздух вышибло. — Хороший, Чонгук, молодец. Поцелуешь меня ещё раз? — Да, — потянулся к губам судорожно. — Хочу… — А я тебя как, — рыкнул хрипло, совсем не по-омежьи. Тэхён резко освободил его плоть из захвата, ухватил за шею и потянул вверх, прижимая так близко, что их тела сцепились намертво. Мэр впился в губы, язык дерзко прорвался внутрь, смешивая слюну с предательским стоном, который Чонгук уже не смог удержать. Прижимался всем телом, нагло и плотно, и сквозь ткань брюк альфа ощущал твёрдое возбуждение омеги, настойчиво трущееся о его бедро, ясно показывающее: остановить это уже невозможно. Чонгук впервые ощутил силы вернуть инициативу. Пальцы скользнули к идеально выглаженным брюкам, дёрнули за ремень и пуговицу, пытаясь разорвать абсурдную броню. Такой костюм, такой образ — не для него, не для того, кого он ещё вчера видел распластанным у окна с зелёным фаллосом в заднице. Подобный человек создан быть голым. Его тело нужно видеть, трогать, хватать, кусать, а не прятать под дорогими тканями. — Сними, — пальцы уже рвали застёжку, пока губы снова втягивались в горячий, болезненно сладкий поцелуй, от которого кружилась голова и узел на члене ныл, требуя немедленного соединения. Тэхён, играя на нервах, отступил на шаг и методично начал снимать с себя всё это нелепое официозное облачение: пиджак лёг на край раковины, за ним галстук, затем рубашка, брюки, бельё — аккуратной кучей. Сам же он стоял уже обнажённый; тяжёлый член торчал в полный рост, блестящий от смазки. Чонгук облизывал губы, не зная, куда вцепиться взглядом — в напряжённый орган или в пронзительные глаза, в которых утонуть было ещё опаснее. — Твоя очередь, — коротко бросил Тэхён, кивнув на его одежду. — Не рискну возиться с этой обтяжкой на ногах, помогай сам. Чонгук чертыхнулся и поспешно начал стаскивать кожаные брюки. Чёрт дёрнул натянуть их именно сегодня — липкие, упрямо цеплялись за кожу, пока он рывками не освободился. Рубашка полетела следом, бельё, и так уже наполовину спущенное, сдёрнул до конца. — Чонгук, ты ведь любишь дрочить, глядя, как я себя трахаю? Интересно, понравится ли тебе дрочить, когда ты будешь сосать? В пах альфе ударило током. От одной этой фантазии мошонку свело так сильно, что колени дрогнули, а в голове тут же выстроилась цепочка: стоит на коленях, уже тянется вперёд с высунутым языком и ждёт, когда сладкий, плотный вкус этого розового дерева накроет у самого горла. — Попробуем? — усмешка сорвалась сама. — Не сейчас, я просто спросил, — Тэхён оборвал, схватил его за руку и резко потащил в душевую кабину. Развернул, прижал лицом к холодной плитке, навалился горячим телом сзади. — Я подготовлю тебя сам. Не дёргайся, не пугайся. Сначала жёстко, потом понравится. Обещаю. — Ладно, — понимая, что уже не в силах держать ситуацию в своих руках. Щёлкнул краном, и кабину наполнил шум воды, горячие струи сразу побежали по телу Чонгука, смывая остатки напряжения. Омега провёл ладонью по спине, рёбрам, задержался на бёдрах и развёл их шире, открывая доступ. Наклонился ближе, позволил воде стекать по пальцам и, не теряя времени, скользнул внутрь, смачивая кольцо входа струями, нарочно проверяя, как альфа выдержит без смазки. Чонгук дёрнулся, брови сошлись, лицо перекосило от давления, но он не отстранился — и Тэхён видел это. Пальцем вкручивался глубже, делал круговые движения, пока напряжение не начало сдавать. — Вот так, — наблюдая, как Чонгук упирался лбом в кафель, а из горла вырывалось низкое рычание. Вскоре к первому присоединился второй: движение резкое, вода хлынула внутрь вместе с ними, заставляя мышцы растягиваться сильнее. Тэхён медленно вкручивал оба, меняя угол, и взглядом ловил, как альфа морщился, как брови дрожали от боли и от чего-то ещё, куда более предательского. Член Чонгука не опадал, наоборот — только сильнее тянул вниз, выдавая, что если уж не влюблён, то хочет его до беспамятства. — Хочу растянуть тебя на собственной смазке. Позволишь? Чонгук кивнул, едва понимая, на что соглашался. Не заметил, как Тэхён завёл руку назад, как собрал между ягодицами густые, сладкие потоки, которыми истекал сам, возбуждённый до предела. Пальцы вернулись мокрые, скользкие, и два сразу вошли в альфу до самого основания, скользнули глубоко, смягчая вход. Чонгук не выдержал, прогнулся в спине, стон рванулся из груди, головой понимал: омега сейчас вталкивает в него свою жидкость, метит, и именно от этого крышу уносило в пустоту. Подушечки пальцев нашли нужную точку, и мир погас на секунду, оставив один сплошной хрип. — Третий — и я возьму тебя прямо у окна, Чонгук, — Тэхён прикусил его мочку, насмешливо целуя следом в шею. — Ты будешь смотреть на своё отражение. Знаешь секрет этой квартиры? Панорама может стать зеркалом. Снаружи будут видеть, как я тебя трахаю, а ты будешь видеть только то, как во мне тонешь, глаза закатываешь от кайфа. — Если ты продолжишь, я кончу, — зарычал, выгибаясь на пальцах. — Так кончи, — Тэхён натянул вход сильнее, приподнял пальцы углом и массировал простату так, что у альфы вылетели искры из глаз. Вода стекала по телам, губы скользили по мокрым плечам, по шее, по щеке, оставляя на коже горячие поцелуи. — Хочешь попробовать? — Что? — Смазку, — усмехнулся Тэхён. — Да… — глаза зажмурились, узел сжался в муках. Омега снова собрал капли у собственного входа, густые, липкие, поднял руку и поднёс прямо к губам. Чонгук рванулся вперёд, язык послушно прошёлся, потом обвёл, слизывая всё до последней капли, палец за пальцем, жадно, с закатывающимися глазами. Тело пробила дрожь, не понимал, что сильнее — вкус розового дерева на языке или пальцы в заднице. Тэхён смотрел ещё с минуту заворожённо, а потом вогнал третий, создавая зверское натяжение, растягивая до предела. Три пальца работали до изнеможения, растягивали, вкручивались, разводили мышцы так, что Чонгук уже сам подавался назад, требуя большего, взрываясь матом и вжимаясь плитку. И когда альфа едва не разорвался от нужды, Тэхён медленно вынул и, ухмыльнувшись, провёл членом по раскрытому входу, скользя по влажным складкам, дразня, оставляя капли смазки на каждом касании. Чонгук взвыл так низко и отчаянно, что ясно стало — уже не просто хотел, молил войти омегу внутрь. — Пошли, — Тэхён схватил его за руку, едва держащегося на ногах, быстро обтёр полотенцем и себя, и его, не оставляя ни секунды на передышку, и потащил в спальню с панорамным окном. Затолкнул внутрь, прижал к шкафу, целовал неистово — со стуком зубов, влагой языка, вылизывая нёбо до стона в горло, потираясь твёрдым членом о бедро и рыча так, что у Чонгука подламывались ноги. — Завалю тебя прямо здесь, если не двинемся, но нам нужно к окошку. Давай, альфа, иди, будь хорошим мальчиком. Чонгук шёл за ним, как ведомый, глядя в стекло, где отражался город. Мгновение — и пейзаж исчез, остался только он сам: красный, изведённый, судорожно сжимающий живот от холодного воздуха, с пульсирующим членом, готовым выплеснуть всё, и узлом, ноющим так, будто вот-вот рванёт, как атомная бомба. — Смотри на себя, — Тэхён подошёл сзади, упёр ладони в его спину и подтолкнул ближе к окну, чтобы руки легли на ледяное стекло. — Не вздумай сдерживать ни стоны, ни ощущения. Здесь только мы. Горячая влажность скользнула по входу: омега смочил его предэякулятом, поводил налитой головкой по раскрытому кольцу, и альфа сорвался на низкий, чужой всхлип. Пальцы блуждали по ягодицам, разводя шире, и по прерывистому, довольному вздоху ясно — Тэхёну это нравилось до одури. — Такой тугой, — Чонгук выгнулся, толкнул себя назад, лишь бы головка прорвалась глубже. — Опускаешь взгляд? — Тэхён рычал, сжимал шею ладонью, заставляя поднять голову. — Смотри на себя, альфа. Поднял глаза и встретился с огнём во взгляде: омега держал его, вгонял глубже, распирая до основания, кусал губу. Эти глаза жрали, рвали, высасывали душу, и в этом соединении уже нет одной лишь плоти — есть нечто большее, то, что Чонгук боялся назвать. — Внутри, — Тэхён шептал в ухо ядом, — нет ощущения слаще, чем владеть тобой целиком. Хочу твоей разрядки, хочу снова видеть, как ты срываешься так, что ноги не держат и голова отключается. Как тогда, когда ты рухнул на колени. — Чонгука пронзила дрожь. — Давай, умница, можешь кончить прямо на моём члене. Мне даже не нужно касаться тебя. Вдохни, расслабься. Один толчок. И всё. Не дал отвести взгляд: глаза в глаза, дьявольская улыбка, и в тот миг, когда головка вошла под углом и ударила точно по простате, Чонгук содрогнулся, едва не сложился пополам. Его удерживала одна рука Тэхёна, вторая жадно собирала густые капли, извергающиеся из побагровевшего члена. Голова запрокинута, рот раскрыт в беззвучном стоне — этим подписывал себе приговор. Всё собранное Тэхён засунул ему в рот, размазал по губам, заставляя слизывать жадно, не позволяя отвлечься. — Вернём на место то, что взяли, — глаза демона сверкнули в отражении, — иначе как же ты во второй раз кончишь? Молодец… — М… — Чонгук заломил брови, едва не прикусывая чужие пальцы, тело выгнулось от новых толчков. Тэхён набирал темп, вгрызался глубже, резал простату каждым движением, пока из груди вырывались только хриплые обрывки, больше похожие на мольбы. — Не мычи, сладкий, — хищно усмехнулся, выдернул пальцы изо рта и обеими руками вцепился в бёдра, дёргая их на себя резко, грубо, так, что кожа жалобно хлопала о кожу. — Мы только начали, а ты уже сдаёшься. А я хочу больше. Хочу удовольствия. И знаешь… — прожёг взглядом в отражение, рыча прямо в ухо, — я хочу кончить в тебя. Тэхён держал его у окна, как добычу, распластанную о холодное стекло, и при каждом толчке оно жалобно вибрировало от ударов тел. Узел альфы раздулся так, что мышцы живота натягивались до предела под неохватной тяжестью, а быстрые сокращения сводили омегу с ума. Член был каменный, скользкий от нескончаемого предэякулята, и с каждым вбиванием тёрся о горячие стенки внутри, находя простату, врезаясь в неё и выбивая новые волны мурашек. — Смотри, какой ты снова возбуждённый, — Тэхён одной рукой держал бедро, а второй сжал член и начал надрачивать в том же ритме, что двигался сам. Плотная ладонь скользила, пальцы прокатывали узел, и у Чонгука подгибались колени. Простата горела огнём, узел распирал всё сильнее, и каждое движение подталкивало к грани. Тэхён не давал передышки: то вбивался резко и глубоко, заставляя Чонгука всхлипывать в стекло, то замедлялся так мучительно, что у альфы сводило зубы. Ладонь не щадила — сжимала, выкручивала, сползала вниз, собирая предэякулят и сперму, размазывая по всей длине, делая скольжение ещё яростнее. — Держи глаза открытыми, — рычал омега, прикусывая ухо. — Смотри, как кончаешь второй раз. Организм не выдержал. Простату накрыло мощным ударом, мышцы сжались, и Чонгук взорвался: рваные потоки хлестали в отражение на стекле. В тот же миг Тэхён вогнал до конца, и горячие струи рванули в глубину, выжигая изнутри. Когда омега стал выскальзывать, Чонгук, грешным делом, решил, что всё кончено. Но стоило попытаться повернуть голову и перехватить дыхание, как тот уже опустился на колени, жадно раздвинул ягодицы и наблюдал, как белёсые капли нетерпеливо вырывались из сжимающегося сфинктера. Лизнув сперва осторожно, омега заурчал и жадно пошёл языком глубже, собирая всё, вдавливая палец внутрь, разводя вход шире, чтобы вытекало быстрее, а рот скользил влажными полосами снизу доверху. Чонгук, прижатый к стеклу, выл в полный голос, умолял тело не возбуждаться снова, но член вновь поднялся. Рука сама скользнула вниз, сжала ствол и яростно задвигалась, пока Тэхён, издеваясь, снова вогнал три пальца в раскалённое нутро и нажал на точку так точно, что альфу скрутило. Его прорвало в сухом оргазме, и он рухнул на колени, сотрясаясь всем телом. Омега прекратил мучить, поднялся, обошёл его медленно, словно рассматривая трофей, и пальцами осторожно поднял за подбородок. На лице Чонгука блестели слёзы — след усталости и слишком бурного наслаждения. Тэхён задержал взгляд, разглядывая эту высшую степень удовлетворённости, в которой не осталось ни контроля, ни гордости, ни силы, только он и его воля. Хищно, но с мягкой улыбкой стёр слёзы большим пальцем, потом опустился рядом, притянул ближе и впился в губы глубоким, влажным поцелуем. Язык властно забирал всё пространство, но во вкусе оставалась нежность. — Я тебя сегодня никуда не отпущу. Ложись здесь, отдохни, выспись, приведи себя в порядок. А вечером я вернусь… и мы поговорим. Эти слова стали последним, что уловил перегруженный мозг Чонгука, прежде чем тело рухнуло на кровать и провалилось в сон.

***

Тэхён осторожно скользнул ладонью по груди, разбудил так мягко, что и мухи не спугнул бы. Чонгук дёрнулся моментально, глаза распахнулись — последние часы спал настороже, по привычке. Вскинулся, оглядел углы, пробежал взглядом по двери, окну, потолку, выискивая лишнее. — Ты только вернулся? — голос хриплый после сна. — Да, вернулся, — Тэхён урчал, пересаживаясь на его бёдра и облокачиваясь так, чтобы Чонгук чувствовал каждую грань соприкосновения. — От тебя невероятно трудно отлипнуть, когда знаешь, какой ты вкусный и как легко тянет снова попробовать тебя. Но есть одно «но», и оно тревожит меня куда сильнее, чем твой член, который успел подняться буквально за считанные микросекунды. Ты ответишь на мои вопросы, Чонгук, а потом, возможно, я соизволю ответить на твои. — Начинай, — Чонгук облизнул пересохшие губы и, падая на подушки, сразу опустил руки на ягодицы омеги, усиливая давление на пах. — Через сколько времени ты должен меня убить? — улыбка не сползала с лица Тэхёна, и взгляд сверху вниз оставался надменным. — Не стоит юлить и придумывать оправдания: прими как факт, что мне всё известно. Дальше я хочу слышать только правду. Если ты ещё не понял, то мы с тобой истинная пара. Доминант может выбрать лишь одного на всю жизнь, и это всегда вопрос окончательный, необратимый. Я вижу, что ты ко мне тоже примагнитился: иначе ты бы давно выдернул руки и ушёл. Обычно так не происходит, доминанту приходится удерживать, подчинять, но с тобой всё иначе. — Погоди… что за «истинная пара»? — нахмурился, пальцы сжались сильнее. — Чонгук, — Тэхён склонился ниже, губы скользнули по щеке, оставив влажный след, — скажи мне, когда я должен быть мёртв? — Через два дня, — рыкнул сквозь зубы, не отпуская бёдер. — Дедлайн по заказу стоит жёсткий. — Отлично, — Тэхён усмехнулся так, словно услышал подтверждение своей догадки, а не смертный приговор. — Значит, у нас ещё есть время. — Ты совсем ёбнулся? — дёрнул его ближе, прижал к себе, тяжёлое дыхание билось в лицо. — Ты понимаешь, что я не шучу? Чхве не жадничал, он кинул на тебя целую бригаду. Я не один, кому прописан срок. — Вот поэтому ты мне и интересен, — выдохнул омега, цепляя за затылок и заставляя держать взгляд. — Остальные для меня просто пули, а ты — решение. Не отрицаешь ведь, что тоже влип? — Я должен тебя убить, — чувствуя, как пах реагировал быстрее головы, — а не трахаться с тобой до потери пульса. — Должен, — согласился и улыбнулся шире. — Но не хочешь. Так вот, Чонгук, я дам тебе выбор: либо ты работаешь на них и пробуешь забрать мою жизнь, либо работаешь на меня и забираешь всё остальное. — А если я откажусь? — Тогда вернёмся к первому вопросу, — снова провёл пальцами по его шее, ощущая бешеный пульс. — Через сколько я должен быть мёртв? — Ты меня ошарашиваешь, — Чонгук впился пальцами в его талию, злой и возбуждённый одновременно. — Скажи, как ты вообще узнал? Я же работал тихо. И самое главное, как ты собираешься выжить, если таких, как я, на тебя целая свора? — Узнал? — Тэхён прищурился, ухмылка не исчезла. — Думаешь, я дурак? Смотрю в окно — а там, на шестнадцатом этаже, где живут сплошные клерки, вдруг объявляется сосед, который свет не включает, но смотрит так, что у любого политика яйца сжимаются. Камеры я тоже проверяю, Чонгук. В доме, напротив, в моём лифте. И давай без сказок: ни один из ваших на камеры не лезет, вы ж как тараканы, по углам шастаете. А я из тех, кто тараканов с детства давил. — Херня, — Чонгук сжал челюсть. — Много на кого я работал. Все думали, что у них шанс. Ни у кого не было. — У них не было, потому что для тебя они пустое место, — Тэхён ткнул пальцем ему в грудь. — А я — нет. Ты дрочишь на меня, Чонгук. Не спорь, я видел, как у тебя дыхание сбивается, когда я к стеклу подхожу. Ты выведешь меня, я через тебя выживу. Остальных уберу. — Тогда расскажи, — голос у альфы стал ниже, почти сдавленный, — как мы собираемся это сделать? Омега так ярко улыбнулся, привстав и резко осев на бёдра, что у Чонгука заискрилось или заикрилось, тут как посмотреть. Странный Тэхён, и отношения у них явно будут странные. — У Чхве всё просто: он не умный, он жадный, а такие всегда перестраховываются, поэтому нанимают не одного, а троих. Один со снайперкой на крыше, другой бродит с ножом по коридорам, третий тихо работает через людей в моём штабе. И всё это я вижу, Чонгук, потому что я не из тех, кто верит в сказки о честных выборах. Я вырос в семье, где каждый кусок хлеба приходилось вырывать из чужих зубов: отец налоговик, папа школьный учитель, и оба приучили меня к мысли, что мир делится на тех, кто грызёт, и тех, кого грызут. Теперь слушай внимательно. Первое — крыша. Стрелок не знает, что окна у меня бронированные: пуля красиво ударит, но только треснет стекло, и через три секунды сработает вибродатчик, а сигнал уйдёт в охранку. И знаешь, кто контролирует охранку? Мой двоюродный брат, капитан полиции, который уже год сидит у меня на зарплате. Так что снайпер в наручниках окажется быстрее. Второе — ножевики. Они уверены, что я прихожу домой один, и это правда, но лифт и лестницу я держу под контролем. Камеры стоят не только у домоуправления — мои тоже, скрытые. Каждый, кто поднимается на этаж, уже в моём досье. Рез на шее ты заметил? Я оставил его специально, чтобы думали, что я ранен. Пусть тратят время на ложь, пока я готовлю почву. Третье — крысы в штабе. Думаешь, я не знаю, что один из помощников берёт деньги у Чхве? Знаю. Держу его, как мышь в клетке, и вытрясу всё, что нужно. Он считает, что играет против меня, но на самом деле играет в мою пользу. А теперь главное. Всё это имеет смысл только при одном условии — если ты не станешь против меня. Твой заказчик играет грязно, а значит, выбор простой: либо ты остаёшься на его стороне и через два дня я труп, а ты получаешь свои деньги, либо ты работаешь со мной. Но тогда я даю тебе больше, чем деньги. Чонгук, я знаю, что ты киллер. Но я знаю и другое: я тебе понравился. Сильный альфа не дрочит ночами в засаде на другого альфу, если в нём нет этой химии. Ты сам почувствовал. И я почувствовал. Связь, которая рвёт все условности и от которой ты уже не оторвёшься. Я выживу потому, что ты будешь рядом. И если я ошибаюсь — убей меня прямо сейчас, но я знаю, что ты этого не сделаешь. — Мы даже толком не знаем друг друга, а ты уже требуешь отдать себя целиком и предлагаешь то же самое взамен; не кажется ли тебе, что это слишком много доверия за пару дрочек через стекло и одну ночь в постели? — Начинаются торги? — Да, ты всё верно понял, вечно нижним быть не буду. — По рукам! Тэхён навалился сверху, целуя сразу глубоко, ставя печать на сказанном.

***

— А я говорил, а я знал, что так и будет! — завёл старую шарманку Чимин, сидя рядом в западне и подавая пули. — Говорил тебе сразу его прибить. — Завались, — шикнул Чонгук, собирая винтовку. — Во сколько он будет? — Через три минуты, занимай позицию. — Есть, командир. Ты бы хоть пожрать чего принёс, а то только на работу с тобой ходи да приказы слушай, — зажал зубочистку в зубах, лёг на черепицу крыши и нацелился в окно кабинета. — Пусть тебе омега твой ужины готовит, — фыркнул Чимин, уходя максимально в тень. — Как у вас, кстати? — Замечательно. Он мэр, а я никто. — Тебя это тревожит? — Не особо. Обещал отвезти нас на отдых через три недели. Поверю в этот раз, но доверие штука хлипкая. Ещё пару раз продинамит — пущу пулю в задницу. — Стрелял бы по ногам. Судя по тому, что после выходных на чай ты приходишь еле двигая ноги, задница и то, что между ног, у вас гиперценное. — Тш-ш, Чхве ползёт, — в кабинете показалась хитрющая голова бывшего кандидата. — Ну что, с богом? — Фу, Чонгук, это отвратительно. Стреляй, и домой пошли, мне ещё Намджуну сюрприз готовить. Я это… беременный. Пуля сама вышла, врезавшись Чхве в висок.